Обратимость

Джозеф сидит в машине не может поверить, что слышит такое от сына. Ну, а чего он ожидал. Не он воспитывал Джоске. Вот Томоко... она всегда была остра на язык. Но он не узнает в сыне эту новую жестокость. И боится, что она от него. Он и сам жестоко обошелся с Джоске, но он поступил бы так снова. Это же и есть воспитание, прямо по заветам Лизы-лизы и бабушки Эрины. Отцовский долг, будь он неладен. Привести сына в чувство, заставить одуматься. Только Джоске всё равно вернулся к тому, от чего его пытались уберечь. Роузес молча садится за руль. Джозеф видел, как его лицо перекосилось от удивления, когда Джоске что-то сказал ему напоследок: что-то колкое. Хочется сказать Роузесу, чтобы он развернулся. Хочется выкрасть Томоко из квартиры, за которую он платил четыре года вместо Джоске, и увезти далеко-далеко. Некуда. Вместо этого машина везет его в пустой дом. *** У них ещё есть время, правда же. Ещё совсем немного: последние дни счастья. То же самое Джозеф повторял себе двадцать два года назад, и шесть лет назад: перед тем, как уехать из Японии. Томоко касается его руки, и он забывает обо всем. О времени, о ссоре с Джоске, о шумной парочке за соседним столиком в кафе, о нерасторопном официанте. Джозеф до сих пор не понимает, как ей не противно. Её рука, тонкая и изящная, с чуть обветренной кожей, и его: старая, грубая, жилистая и морщинистая. Другая — и вовсе протез. — Чего приуныл? Джоске вчера наговорил тебе гадостей? — тихо спрашивает Томоко. Пальцы кружат над его кожей. — Нет. Не совсем. В общем-то... сказал правду. Она хмурит свои тонкие брови. — Джозеф, я хочу побыть с тобой, пока могу. Пожалуйста. Протянуть бы руку, разгладить крохотную морщинку на её переносице. Он сдерживается. — Джоске... не хочет, чтобы я делал тебе больно, а я продолжаю. Глянь на себя, ты в расцвете сил. Могла бы вскружить голову кому угодно, но снова выбрала женатого старика, который не может уйти из семьи. — Ну да, да. Боль, драма, печаль. — Она криво улыбается. — Мы просто вспоминаем старые добрые деньки. Я знаю, на что иду. И если уж Джоске не хочет мне потакать, то придется тебе. Да и недолго осталось. Часы на её запястье беспощадно отсчитывают секунды, минуты до приезда Сьюзи. Вернется через два дня. Числа, цифры. Сыну шестнадцать лет. Двадцать два года. Им с Томоко — восемьдесят три и сорок два. Двести тридцать тысяч долларов — столько он отдал за обучение. Он не любит считать, но любит, когда у чисел есть вес: тяжесть купюр, монет, ценных бумаг. Тяжесть фундаментов и этажей над землей. Шестьдесят пять лет брака. Тяжесть кольца, которое он оставил дома. Воспоминания, которые он хотел оставить в Морио. Другой век, другой город. А они с Томоко прежние. Бежать бесполезно. Однажды тяжесть будет на нем самом. Придавит крышкой гроба: может, это случится раньше, чем ему хотелось бы думать. И что тогда? «Ты слишком стар, чтобы что-то себе запрещать». Он многое забывает, но он запомнил эту фразу Джоске. Тогда для него это был пустой звук: ничего он себе не запрещал, всегда делал, что хотел. Просто... не мог часто видеться с сыном. Пытался балансировать на грани, быть и с ним, и со Сьюзи. Уважать обоих. А теперь перед ним эта женщина, которая не знала, что такое баланс: с ней любое здравомыслие летело к черту, и он полюбил её за это. Джозеф больше не хочет полумер. Хочет видеть её, их сына. Точно так же, как он может видеться со Сьюзи и Холли. Томоко оглаживает его безымянный палец без кольца. Недолго осталось. — Нет. У нас слишком мало времени. Я… я скажу ей. — Что ты... — Я больше не хочу прятать вас, прятаться от вас. Будь что будет. — Он убирает руку, потирает палец. — Джоске был прав. *** Он долго мается: ждет приезда Сьюзи, как Армагеддона, и Армагеддон настает. Пока они с Роузесом встречают её в аэропорту, пока она распаковывает вещи и воркует о том, как скучала по Италии, Джозеф вспоминает все их семейные скандалы. Просчитывает сценарий. Он скажет слово — она два. У него аргументы и оправдания, у неё — уловки и манипуляции. Супружеские шахматы. Когда они были моложе, это она слушалась его, это его слово было законом. C годами закон изменился. Ласковые слова, уговоры. «Милый, любимый, дорогой, я бы не хотела этого, давай поступим по-другому. Так будет лучше для тебя». Он замечал, что она делает, но каждый раз поддавался: старость не убавила ей очарования. В её глазах до сих пор светилась непосредственность — только уже не подростковая, а старческая; непосредственность, которую давно утратил он сам. Раньше каждое слово вырывалось у него легко и шутливо, а потом его пришиб возраст. Болезни. Камни в желчном пузыре, катаракта, разрушение суставов. Понадобилась трость. О, и он больше не может есть свой любимый стейк на кости, потому что ходит с зубными протезами. Сьюзи рассыпалась медленнее него, сохранила в себе больше энергии, но она тоже без конца что-то придумывала, замышляла: не заскучаешь. Неугомонная душа и хитрый ум. Поэтому он всегда возвращался к ней. — Я совсем мало побыла в Венеции, — жалуется она и ерзает на диване, поудобнее устраивает голову у Джозефа на плече. — Надо будет вернуться! И тебя захватить. Зря ты не поехал. Он уже слышал и про Венецию, и про прекрасную погоду, и про свадьбу внучатой племянницы, и про гостеприимство семьи. Пытался откликнуться на восторги, а сам думал, как же ей сказать. Ждал правильного момента. Его не было. Его никогда не было и не будет — не с тех пор, как он знает Томоко. Он устал бояться. — Сьюзи. — А? — Я хочу поговорить... о Джоске. Она тут же убирает голову с его плеча. Её голос холодеет. — Что с ним? Джозеф заговаривает прежде, чем она посмотрит на него, прежде, чем слова застрянут в горле: — Его мама в Нью-Йорке, Томоко. Я виделся с ней, пока ты уезжала. Каждый день. Мы с тобой договорились, что между нами больше не будет тайн, поэтому я хочу, чтобы ты знала. Договорились с тех пор, как она узнала, что он оплачивал обучение Джоске. Молчание. Он не смотрит на Сьюзи, но воображает напряжение в воздухе. Наверняка она уже занесла руку, чтобы влепить ему пощечину. — И что... И что я должна на это сказать, Джозеф? Думаешь, я похвалю тебя за то, что ты провел неделю с бывшей любовницей? — Она пренебрежительно расправляет подол юбки: будто к нему пристало что-то мерзкое. — Она мать моего ребёнка, — твердо отвечает он. — Как и ты. — Послушай: я смирилась, пускай и не сразу, когда узнала о твоей интрижке. Смирилась, когда ты оставил внебрачному ребенку треть наследства. Когда ты удочерил Шизуку, когда притащил сюда Джоске и тратил на него баснословные деньги. А теперь ты снова рассказываешь мне о женщине, которая пыталась разрушить нашу семью! — Она — тоже моя семья, — настаивает он. Сьюзи вскакивает с дивана, машет руками. — Семья, семья! Джозеф, ты понятия не имеешь, что это! Ты... — Я не мог видеться с сыном, не могу видеться с ней, потому что не хочу тебя разгневать! А теперь, когда они рядом, я не смогу перестать с ними видеться. Я люблю и тебя, и её, люблю своих детей, и не могу разорваться. Я не знаю, что сделать, чтобы ты поняла! Сьюзи удивленно хлопает глазами. Опускает руки. — По-твоему, я совсем мегера? Мне неприятна эта тема, но это мои проблемы. Я знаю, что ты всё равно виделся с Джоске все эти годы. На здоровье. Я не могу тебе ничего запретить: вот я бы свернула шею любому, кто попробовал бы запретить мне видеть тебя и Холли. — Она снова садится рядом, заглядывает ему в лицо. Будто поверить не может, как он мог такое сморозить. Джозеф смотрит на неё. Это какая-то очередная уловка. Это он не может поверить, что слышит такие разумные слова от женщины, которая своими скандалами истрепала ему все нервы. Которая вот-вот закричала бы снова. — Но... но ты каждый раз такое мне устраивала, что... из-за любого подозрения... — Я ничего не могу с собой поделать. Сам знаешь, какая я горячая голова. Могу завестись, могу наорать и ляпнуть, но всегда отхожу. — Сьюзи утешительно берет его под руку. — Просто... меня трясет от одного упоминания о ней. Невероятно. Всё это время? Всё это время она не могла сдерживаться, а он не понимал, не мог угадать. Да, да, Сьюзи такая. Он знает лучше всех, он прожил с ней шестьдесят пять лет. Кто же знал, что из всех бед, которые они пережили, и из всех тем, которые могли её задеть, именно эту она принимала ближе всего к сердцу. Семья для неё дороже всего. Ради близких свернет горы. Уничтожит и порвет в клочья. Он хватается за голову, слабо тянет себя за волосы. — Господи, Сьюзи... Она мягко хлопает его по плечу, как запутавшегося, заблудившегося ребенка. Берет его руки в свои, гладит. Он резко выдыхает. Боже, нет. Только не так, как делала Томоко. — Неужели ты правда думаешь, что дело во мне? У тебя было много лет, много возможностей, чтобы всё мне высказать. Сказать, как тебе дорог Джоске, настоять на своем. И что в итоге? Сьюзи морщится, говорит не от большого радушия. От этого не легче. Он знает, знает, знает, и это знание стоит у него поперек горла, поперек мозга. — Да, но я... я и сам не сразу к нему привязался. До сих пор не могу понять, как он ко мне относится. Дорог ли я ему. Я столько упустил. — Она переплетает свои пальцы с его. — Иногда я думаю, что в глубине души он ненавидит меня. Джоске всегда был добрым, добрым и светлым. Простил бы ему то, что он сделал. Но не то, чего он не сделал. — Может... пока ты думал, что он тебя ненавидит, стоило сделать что-нибудь, чтобы он тебя полюбил. — Сьюзи шепчет ему на ухо, пытается успокоить, но его будто насквозь прошибает током. — Дать ему что-то, кроме денег. Конверты. Все эти конверты, пухлые, как воздух. Лица президентов на банкнотах. Он помнил их черты лучше, чем лицо сына. Смешок горечью застревает в горле. — Внимание? Воспитание? Я опоздал. Ему это уже не нужно. Самое страшное, что он понял это после истории с Джотаро. Упустил, не доглядел. Его не было рядом с сыном. Потом он решил, что всё прошло, они одумались. Меры подействовали. Джоске повзрослел, стал думать о другом, выбрал правильный путь. Оказалось, он давно вырос, давно воспитал себя сам, и на него уже не повлияешь. Сын сам решал, что правильно, а что нет, как поступать и с кем общаться. Даже если это было неправильным для всех остальных, для самого здравого смысла. Он потерял Джоске. Грош цена всем этим запретам. Джозеф не жалеет о своем поступке, но вот, к чему это привело его сына и внука. Вот, к чему запреты привели его и Томоко. Его и Сьюзи. Не жена, а он сам запрещал себе сближаться с ними. До сих пор боялся того, к чему это может привести. Боялся всё бросить и остаться с Томоко, боялся разбить ей сердце, боялся, что Джоске возненавидит его в любом случае: либо запомнит старым и немощным рядом с собой, либо далеким и отсутствующим, недостижимым. Он мог обеспечить его молодость, но не видел себя её частью, не хотел обременять. Сьюзи отпускает его руку. — Не решай за Джоске, что ему нужно, а что нет. Ты сам рос без родителей. Вспомни, чего тебе не хватало. — Её ладонь скользит к его груди, к сердцу. — Она нужна всегда. А мне нужен муж, который не будет прозябать в сожалениях на старости лет. Джозеф хочет сжать её запястье, но она отстраняется, встает, уходит. Ей больше нечего сказать, а ему больше нечего ответить: сидит, как вкопанный, не смеет шелохнуться. Напоследок она оборачивается. Готова выслушать, если готов он. И уходит, не дождавшись.