Bittersweet

У других детей всё иначе. Эрик Картман знал об этом с момента, как впервые познакомился с ребятами в детском саду, однако, научился хранить осведомленность глубоко внутри, невидимую для окружающих. Он прятал её под теми чертами характера, за которые, собственно, и заслужил репутацию невежественного, избалованного и агрессивного ребёнка. Мальчик умел притворяться так правдиво, что и сам порой уже не мог отличить правду от вымысла. Но, тем не менее, его наблюдения за окружающими продолжались, а выводы, которые он делал, оставались там, где никто, даже его мама, не смог бы увидеть. Одной из первых, осознанных мыслей, стало то, что Лиэн Картман, вне всякого сомнения, не подходила под категорию идеальной матери. Но другой у Эрика не было, и они жили так, сколько он себя помнил. Конечно, случались моменты, когда мальчику хотелось в большей степени сгореть со стыда, нежели чем признать кровное родство, но мама была и оставалась единственным человеком, которому он хоть сколько-нибудь мог доверять. Хотя, когда ему было десять и доверить-то, казалось, нечего. Игры во дворе, в школе, возле Старкова пруда: как максимум разбитые коленки или нос, как минимум смех до боли в животе, и голод, побуждающий совершать периодические набеги на холодильник. Рассказывать о своей беззаботной детской жизни, конечно, хотелось, но, в основном, всякую ерунду. О друзьях, с которыми они дрались, играли и спорили, о находках, новых открытиях и совместных приключениях. Он думал, так будет всегда, но время неумолимо шло вперёд. Непохожесть на других сверстников, которую Эрик чувствовал, но скрывал, с годами начала врываться в его жизнь в самых неожиданных проявлениях. Когда им было одиннадцать, Кенни пригласил всех к себе с ночевкой. Они решили расположиться на заднем дворе, так как в доме у четы Маккормиков далеко не всегда царила дружелюбная атмосфера. Стэн и Кайл ночевали в одной палатке, а Эрику пришлось поделиться с Маккормиком своей. В тот день Кенни показывал ему пошлые журналы, от которых у Картмана волосы на затылке дыбом вставали, а его друг лишь тихонько хихикал в ответ. Эрик стыдился открытых проявлений влечения и обнаженного тела, в особенности своего, так как и без насмешек окружающих прекрасно понимал, что с ним не всё в порядке. Осведомлённость о занятиях его матери, вне всякого сомнения, накладывала отпечаток на восприятие подобной информации. В отличие от любого другого среднестатистического подростка, реакция Эрика на журналы для взрослых выражалась вовсе не в возбуждении и волнении, а скорее в отвращении и стыде. Его асексуальность превратилась в проблему, когда им исполнилось двенадцать. Хотя Эрик и пытался нравиться, и всячески общался с девочками, - те только смеялись над его внешним видом, и даже стоять рядом в коридорах школы отказывались в пользу других… Он не расстраивался. По крайней мере, до тех пор, пока не приходил домой и не падал в тёплые мамины объятия. В какой-то момент Эрик заметил, что друзья начали им пренебрегать. В седьмом классе наступила пора «подвальных» вечеринок, и парни стали пропадать у Джимми или у Крэйга, где было куда больше места, чем у него. Картман находил эти занятия глупыми, особенно, игру в бутылочку и слюнявые поцелуи, но даже Баттерс, чьей поддержкой он мог заручиться ранее, сейчас оказался первым в очереди на подобные развлечения. Эрику было нечего предложить взамен. Игры в супергероев закончились, его подвал с кучей самодельного оружия и костюмов стал никому не нужным, мама заставила сложить вещи по коробкам и забыть о них навсегда. Мальчик надеялся, что временное веяние, частенько захватывающее умы его друзей, скоро пройдет и потому старался не придавать значение их излишней занятости, хотя сам всё чаще оставался один. Закончились и насмешки: с каждым днём он всё реже слышал прозвища, которыми его когда-то награждали в невероятном количестве на каждом углу. Поначалу обрадовавшись, со временем, Картман ощутил острую нехватку в самом банальном общении. Его игнорировали, как когда-то в детстве. Ненамеренно, но вполне осознанно, сбиваясь в стайки и ведя диалоги, в которых он ничего не смыслил, чувствуя себя лишним. Мама говорила, всё придёт в норму, нужно лишь набраться терпения. И Эрик ждал этого, как манны небесной, однако, вместо обещанного спокойствия, в один прекрасный день, их маленькая семья оказалась в аду. В силу юного возраста сына, мать никогда не делилась с ним подробностями личной жизни, ограничиваясь лишь банальностями. Мальчик знал о некоторых ухажёрах, частенько становился невольным свидетелем маминых «попыток наладить личную жизнь», но понятия не имел обо всём остальном. В один из тёплых летних вечеров, когда в школе уже не было занятий, он со скучающим видом смотрел очередное шоу Терренса и Филиппа в повторе по кабельному, не зная, чем ещё себя занять. Праздное времяпрепровождение нарушилось внезапно. Лиэн вернулась домой вся заплаканная и бледная, как полотно. Эрик испугался и выключил звук на телевизоре, надеясь, что она обязательно скажет, кто её так расстроил? Но мама замерла на пороге, будто не вполне осознавая, где находится. За дверью, которую она так и не закрыла, виднелись тучи, затянувшие горизонт. Мальчик некстати вспомнил, что ночью, вроде бы, обещали дождь... — Поросёночек, — спустя минуту всхлипнула мисс Картман. — Мам, что случилось? Именно в тот момент Эрик понял, что у него уже не осталось сил придумывать новое оправдание своей странной жизни. Может, это было шестое чувство или чёртово информационное поле, о котором так любили дискутировать всякие шарлатаны по телику, но он знал: сейчас должно произойти что-то плохое. Рано или поздно должно было произойти. Все его странности, отличия от других детей и их семей вокруг, вдруг собрались в один многослойный, тяжелый паззл. — Эрик, — мама бросилась к нему, так и оставив дверь открытой. — Эрик, я тебя очень люблю! Я хочу, чтобы ты знал это, сынок! Она плакала слишком сильно. Он замер: все мышцы в теле напряглись разом, её голова у него на коленях смотрелась неестественно и неправильно, но сдвинуть Лиэн с места сейчас не смогло бы ничто. Эрик попробовал погладить её по взлохмаченным, вьющимся от уличной влажности, волосам. Всхлипы стали отчётливее, и он на мгновение потерял дар речи. В тот день его жизнь треснула и разломилась надвое. Непохожесть на других обрела форму и получила имя. И имя ей было рак.

***

Эрик никому не говорил, что его мама болеет. Она сама попросила, и он не мог отказать ей в такой маленькой прихоти. Словно, молчи он об этом, и всё окажется неправдой или очередным дурацким сном. Спустя какое-то время Лиэн словно подменили, и Эрик решил, что это и вправду лишь его фантазии. По утрам на столе ждали оладьи с кленовым сиропом, ланч в бумажном пакете и её добрая, привычная улыбка. Он слушал, как она напевала, споласкивая посуду, смотрел краем глаза на движения, будто вызубренные наизусть, и думал, правда ли всё то, что произошло? Правда ли, что его мама умирает? Он успел поискать, что значит рак, испугался жутких прогнозов, но попытался вычеркнуть самые нежелательные из них, цепляясь лишь за хорошее. Он выяснил, что видов заболевания может быть великое множество, но его мама была прежней! Он не мог задать вопрос, а какой вид рака у неё? Как будто тем самым он бы ещё раз подтвердил весь произошедший кошмар. Наверное, другие взрослые должны были знать, ведь Лиэн общалась с родителями Стэна и Кайла, и он мог бы поинтересоваться об этом у ребят. Их неизменная четвёрка по-прежнему встречалась на автобусной остановке ранним утром, перебрасываясь ленивыми репликами о предстоящем дне, однако сейчас Эрик особенно остро чувствовал свою отчуждённость. Ему не хотелось веселиться. Всё было по-прежнему: мама целовала его в щёку, желала хорошего дня, но мальчик против воли обращал внимание на изменения. Цвет её кожи. Бледные, будто впалые щёки. Волосы, которые, кажется, были гуще, чем сейчас. Обеспокоенность росла с каждым днём, желание с кем-то поговорить тоже, но он не знал, как на это отреагируют? Каждый из компании был занят своими проблемами, навроде домашних заданий и совместных тусовок, о течении которых Эрик не имел не малейшего понятия. О нём словно забыли. Тень Картмана всё еще блуждала по школьным коридорам, напоминая о себе в случайных граффити на партах или в школьном туалете, но теперь будто стёрлась. Он смотрел на других, пытаясь отыскать хоть намёк на понимание или обеспокоенность, но сочувствующих так не появлялось. Не мудрено, ведь Эрик сознательно делал вид, что у него всё в порядке. Его поведение, наконец, дало плоды: мальчик, без конца кричащий «волки!», должен был свыкнуться с мыслью, что в один прекрасный момент на помощь не придёт никто. Он не знал как выразить, что скопилось в душе. Он не умел это. И Кенни, и Стэн были дороги в равной степени, хотя мальчик ни разу не говорил об этом вслух. Однако им нельзя было сказать, как есть, они бы попросту не поверили. Скорее решили бы, что это очередной розыгрыш с целью надавить на жалость и получить какую-нибудь выгоду в конце. Разглядывая ребят за ланчем, Эрик думал о том, как много знает о каждом, и как мало все они знают о нём. Однако, исключения находились всегда. И его личным исключением был ненавистный когда-то рыжий еврей. Только он видел Картмана в его самых худших версиях. Только он имел смелость ему перечить, и только его из всей их четвёрки Эрик уважал в большей степени, считая почти равным. Но, разумеется, вслух он бы не произнёс такого даже под страхом смерти. Мальчик усвоил урок: чем меньше людей знают твои слабые стороны, тем больше шансов победить. Но ситуация, в которой он оказался сейчас не являлась чем-то, что могло бы его ослабить. От происходящего так и веяло безысходностью, и Эрик остро нуждался в человеке, который сказал бы, что надежда есть. Он хотел волшебной пилюли. Мгновенного решения проблемы без сложностей, сопутствующих болезни, о которой прочитал. Конечно, он понимал, что всё это — фантазии, но по привычке верил, что ситуация как-нибудь образуется. Однако жизнь не шла по плану, и маме с каждым днём становилось всё хуже. Постоянные анализы, подбор новых схем лечения, химия, парик, который она выбирала по интернету, потому что боялась выходить из дома в дневное время… Эрик засыпал в ужасе и открывал глаза в полнейшем смятении. Неужели, он решил это сам? Довериться Кайлу Брофловски раньше показалось бы ему самой безумной из всех возможных мыслей, но он вдруг обнаружил себя в тупике. И знакомый рыжий затылок перед ним даже не раздражал так, как раньше. — Можно с тобой поговорить? — голос дрогнул и окончание повисло в воздухе, без нужной интонации. — Э-э, привет, Картман, — Кайл захлопнул дверь шкафчика и огляделся по сторонам. Эрик намеренно сделал ставку именно на этот промежуток времени после уроков. Большая часть ребят уже покинула здание, но Брофловски был дежурным и оставался в классе подольше. Он смотрел с подозрением, теребя пальцами воротник зелёной рубашки. Вдруг стало смешно, но Картман подавил в себе странное, доводящее до мурашек, состояние, в которое ему отчаянно захотелось подойти к Кайлу едва ли не вплотную. Нынешней близости хватало с лихвой: они нечасто, если не сказать и вовсе редко, оставались наедине. Брофловски перестал носить шапку: копна рыжих вьющихся волос едва прикрывала уши, но это очень шло форме его лица. В эту самую минуту в нём виделось что-то живое и яркое, та самая искра, которая была так нужна Картману. Он хотел её заполучить. Искру, что раньше вынуждала их спорить до кулаков, пытаясь найти решение проблемы. Искру, перерастающую в драку, когда оба срывали глотки на крик, ссорясь по мелочам. Яркие и до боли настоящие ощущения спустя пару часов, когда они смеялись, надрывая животы над тем, что казалось столь серьёзным недавно. Будто это могло как-то помочь сейчас… Но Эрик надеялся. Глупо, наверное. — Кайл, я не шучу, — он постарался, чтобы его голос прозвучал без каких-либо намёков. Рыжий огляделся по сторонам снова и затем смерил Картмана своим фирменным сомневающимся взглядом. Возможно, сыграла на руку неожиданность просьбы или та редкость, с которой они контактировали в последнее время, но Кайл всё-таки согласился прогуляться в лес рядом со школой. Они добрались до небезызвестного оврага. В низине, скрытой за колючим кустарником с ещё не опавшей листвой, было расположено несколько валунов, исписанных граффити. Здесь часто собирались старшеклассники, кругом было разбросано полным-полно бычков и бутылок. Осторожно ступая по хрустящему ковру из осенних листьев, покрытых инеем, Эрик подошел к сухому поваленному дереву и глубоко вдохнул. — Картман, — Кайл замер позади и, мальчик был готов побиться об заклад, сложил руки на груди, всем своим видом давая понять, что времени на реверансы нет. Ну конечно он был прав. Кайл вообще до странного часто оказывался прав во всём, что касалось здравого смысла, и в глубине души Эрик с ним сейчас даже не спорил. Когда они были детьми доказать, где справедливость, составляло смысл жизни, но сейчас уже было плевать. — Моя мама больна, — глухо прошептал мальчик, и Кайл сделал один короткий шаг вперёд. — Что, прости? — Мама больна, у неё рак. — Ты шутишь что ли? — очевидный вопрос, но Брофловски уже стоял перед ним, вглядываясь в его лицо. Эрик вдруг понял, что боится смотреть рыжему в глаза. Скопившееся в груди волнение, боль и страх, которые он изо дня в день кормил своей самоуверенностью, взяли верх. Глаза защипало, а виски сдавило, словно в тисках, от острой боли. — Я тебе всё покажу, Кайл. Только зайди ко мне сегодня вечером, — голос прозвучал надтреснуто и неестественно. Он развернулся и побежал в сторону школы так быстро, как мог, проклиная ненавистное, неповоротливое тело. Брофловски нельзя было видеть это состояние. Эрику было плевать, что подумает еврей, разумеется, но какая-то часть всё ещё сопротивлялась. Он не был готов открыться настолько. Дома удалось прийти в себя и умыться. Мамы не было: на холодильнике висела записка, что она на процедуре. Это означало, что его ждёт очередная безумная ночь, в которую он будет приносить ей таз, гладить дрожащие руки, видеть жуткие, обнадеживающие улыбки, и вытирать капли рвоты с мебели. И всё это молча, без единого комментария о том, что препараты, выписанные врачом от тошноты, не помогают, а химиотерапия делает только хуже. Она потеряла вес. Недавно они перебирали гардероб, и Лиэн попросила его достать с чердака коробки, чтобы спрятать в них свои летние вещи. Спина Эрика покрылась холодным, липким потом, и он попытался спорить, что не стоит тратить столько усилий на упаковывание шмотья, если ей и без того достаточно места в шкафу. Но они оба знали, почему она так сказала. Мама не верила, что доживёт до следующего лета. Звонок в дверь заставил его вздрогнуть и сорваться с места, словно ужаленного. На какое-то мгновение Эрик засомневался в том, что звучал достаточно убедительно, сделав ставку лишь на природное Кайлово любопытство. Но он оказался прав. Рыжий оглядел его с головы до ног. Картман на секунду замер на пороге, позволяя сканировать себя цепким, не упускающим деталей взглядом, а затем шагнул в сторону, пропуская Кайла в гостиную.

***

Брофловски огляделся, подмечая, что в доме почти ничего не изменилось с момента, как они тусовались здесь. Но... когда? Кажется, полтора года назад? Он удивился, что это было так давно, и что он ничего об этом не подумал. Сегодняшняя просьба и весь внешний вид Картмана начисто выбили мальчика из колеи. Он помнил, как плохо заканчивались все другие просьбы и предложения жиртреста и, разумеется, сомневался сейчас. Но Кайла никогда не подводила интуиция, к тому же, он хорошо знал самого Эрика, чтобы судить о его поведении в целом. Было потрачено слишком много времени на выяснение слабых мест в далёком детстве, и Брофловски знал, что Лиэн является одним из них. Картман не мог врать о своей матери. Он относился к ней поверхностно, без уважения, таким образом пытаясь показать, насколько ему наплевать на родственные узы. Но Брофловски прекрасно знал, что Картман завидует остальным, чьи семьи включали в себя отцов, сестер и братьев. В глубине души Лиэн составляла для него практически весь мир. — Пойдем на кухню, — позвал Эрик, и мальчик быстро скинул кроссовки и куртку. В доме и вправду было что-то не так. Кайл заметил коробки в коридоре, подписанные и заклеенные свежим скотчем. Уловил несильный, но отчетливый запах лекарств. Перед тем как войти в кухню, он быстро глянул в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, и подумал: что если слова Картмана окажутся правдой? Эрик дождался, пока Брофловски усядется на стул, затем вдруг поставил перед ним кружку с чаем и отлучился куда-то. Судя по шагам, поднялся наверх. Кайл задумчиво осмотрелся, отмечая отсутствие привычного количества еды на открытых полках. Здесь больше не было «Сырных подушечек», крекеров и хрустящего печенья в стеклянной банке. Похоже, мисс Картман решилась взяться за здоровье сына всерьез? От внимания Кайла, разумеется, не укрылось, что рубашка Эрика в последнее время висела на нём чуть сильнее, чем всегда. Да и он сам, конечно, выглядел не таким бодрым. — Вот, здесь всё, разложено по датам, назначения, анализы, заключения и рецепты врача. Я немного запутался, читая, — вдруг чуть тише продолжил Картман, бухнув перед ним на стол увесистую папку. — Думал, что у тебя взгляд цепкий, может, я что пропустил… Вместо того, чтобы открыть папку, Кайл действительно воспользовался своим цепким взглядом и посмотрел на Эрика. Тот прислонился к кухонной тумбе напротив, взяв в руку белую чашку, и подул на содержимое. Он определенно не врал. Во всем происходящем было что-то дикое, иррациональное, совершенно не свойственное манипулятивному поведению Эрика ранее. Кайл уставился на простую, совершенно не примечательную папку и раскрыл её, вчитываясь в первую страницу. А затем его пробрал озноб. Он пролистал ещё несколько листов вперёд, пробежавшись по тексту по диагонали, и застыл, всматриваясь в цифры. Не поверив собственным глазам, он перечитал ещё раз. И ещё. Ужас настиг Брофловски в то мгновение, когда он снова посмотрел на Картмана. — Кайл, это же несерьезно? Они лечат её уже несколько месяцев… Это же не может длиться так долго, если бы это было смертельно, правда? Мальчик откинулся на спинку стула и потёр лоб. Брови сошлись на переносице, всё тело немного потряхивало, в ушах стучало. Он словно оказался в положении врача, который вынужден говорить пациенту о том, что кто-то из его близких умер. Кайл видел такие телешоу по телевизору, но до последнего момента не верил в то, что это может быть так сложно. Разумеется, он понимал, что такое «в терминальной стадии». К своему несчастью, наверное, стоило благодарить эрудицию и любознательность. На этой стадии раковые клетки распространялись из места, где были впервые обнаружены, в любое место тела, куда угодно, и такой рак уже был НЕИЗЛЕЧИМ. Лиэн Картман умрёт. Вот только неизвестно, когда? Как долго она борется, если Кайл узнал только сейчас? Но как спросить у Эрика? Как сообщить, что лечение его мамы никогда не закончится? А точнее, если и закончится, то заберёт вместе с собой её жизнь… Кайл стал вспоминать, что обычно говорили в таких случаях. «Ты победишь!» «Странно… Знаешь, а твоя мама выглядела совершенно здоровой!» «Как же она жила, что докатилась до рака? Вообще о себе не заботилась, что ли?» «О нет… Она слишком молода…» «А вот этим она лечиться пробовала?» — Кайл? — Эрик вернул его в реальность, и это было похоже на удар током. Брофловски закрыл папку, отодвинув её от себя, словно там было что-то опасное. Будто написанные слова могли как-то повлиять на всю его дальнейшую жизнь тоже. В голову закрались и другие вопросы, касающиеся будущего человека, стоящего напротив. А что его ждёт? Мама одна единственная, отец, и то, лишь по слухам отец, трагически погиб со своей женой в лесу на охоте. Родственники живут где-то в Небраске… Кайл смутно помнил, что они ездили к ним, когда им было лет восемь, но подробности стёрлись из памяти, с пометкой «Картманн — жирный ублюдок, с которым противно». Но даже такой… даже самый поганый и отвратительный в мире человек не заслуживал, чтобы его близкие умирали от страшной болезни. Брофловски иногда думал, что вовсе не ненавидит Эрика. Всё это ушло вместе с их детством, в один прекрасный момент они перестали общаться, и Кайла подобный расклад вполне устроил. Картман перестал тусоваться в их компании, потому что наверняка решил, что они недостаточно круты или что-то в этом духе. Кайлу было плевать, и он понятия не имел, с чем Эрик имел дело до сегодняшнего дня. — Когда мама придёт? — спросил мальчик, поднимаясь из-за стола. Картман вздрогнул, кажется, он тоже успел о чём-то задуматься. — Через полчаса должна, — бегло взглянув на часы, ответил он. — У тебя есть какие-нибудь продукты в холодильнике? — Зачем? — Эрик выглядел немного ошарашенным. — Посидим в гостиной, посмотрим телек, — невозмутимо продолжил Брофловски, передавая ему папку. — Убери на место. Он подошёл к холодильнику так, словно был здесь ещё вчера, в поисках коробочки с яблочным соком. Картман, видимо, находясь в замешательстве от его поведения, послушался и удалился в гостиную. Кайл просканировал полки, обратив внимание на скудный ассортимент продуктов, и нашёл бутылку с апельсиновым соком на дверце. Затем он достал два стакана с верхней полки. — По телеку будут опять показывать «Закон и порядок», — сказал он вернувшемуся Эрику. — Ага, я иногда его смотрю… — Первые сезоны самые охрененные! Кайл перешёл в гостиную и устроился на диване, невозмутимо щёлкнув пультом. Он вёл себя так по разным причинам. С одной стороны, была уверенность, что Эрику нужно что-то обыкновенное, и Брофловски помнил, что мальчик всегда любил просиживать штаны у телека. С другой, он попросту не знал, как реагировать на столь шокирующие новости, и этот выход казался ему получше многих, ведь развернуться и уйти он не мог. Раньше Кайл проклял бы себя за очередное, ни к месту выказанное Картману доверие, но после всего, что он увидел на бумагах, сомневаться было бессмысленно. Они попали на середину серии, канал, транслирующий сериал, запустил марафон, и показы должны были идти до самого вечера. — Тебе больше нравится работа полиции или прокурора? — спросил Брофловски, спустя какое-то время, ожидая, что Эрик выберет первый вариант. — Я был хотел побывать в суде, в роли защитника, — его ответ немного удивил. — Мой папа часто рассказывал, с чем ему приходилось сталкиваться, будучи адвокатом… — Кайл отпил немного сока. — Самое паршивое, когда начинаешь мыслить предвзято и формируешь симпатию к какой-нибудь стороне. — Детективы, конечно, молодцы, но интереснее видеть всю картину в целом. Хотя ты прав, это сложно. Брофловски чуть поёжился. Эрик смотрел на экран, так и не притронувшись к своему стакану с соком, и выглядел растерянным. Его отстраненность прервалась, когда они оба услышали звук поворачивающегося в замке ключа. — Привет! Ты как? — Картман подскочил с дивана молниеносно. — Ого, милый, у нас гости! — Лиэн улыбнулась Кайлу. — Как здорово, а что вы делаете? Брофловски обратил внимание, что вопрос Эрика остался без ответа, и почувствовал, как непроизвольно напрягается всё его тело. Мисс Картман выглядела очень плохо: её странная причёска, которую заметил Кайл, ещё совсем недавно встретив женщину в супермаркете, являлась не самым удачным париком. — З-здравствуйте! — он постарался придать себе невозмутимый вид. — «Закон и порядок» смотрим, мэм! — О, Эрик любит этот сериал! — она тепло улыбнулась сыну, и тот принялся помогать ей с пальто. — Я немного устала, моталась по делам, поэтому пойду прилягу, ладно, мальчики? — Мам, — едва слышно прошептал Картман. — Всё нормально? — Да, — чуть с нажимом ответила женщина. — Отдыхай. Брофловски проводил её долгим, внимательным взглядом, а затем посмотрел на мальчика, усаживающегося обратно на диван. Теперь нужно было что-то сказать. Он чувствовал, что просто обязан это сделать. — Я знаю, Кайл, — Эрик опередил его мысли, впрочем, не отрывая взгляда от экрана. — Скоро всего этого не будет. Ничего больше не будет, как прежде. — Картман… — Не говори, ладно? — в голосе Эрика вдруг послышались совсем уж жуткие нотки мольбы, от которых мальчику сделалось не по себе. — Ладно. Тогда будем смотреть сериал? — Идёт, — глухо отозвался тот. И они смотрели. Изредка перекидываясь репликами, в которых оба обнаружили неплохую осведомленность о сюжете и персонажах. Кайлу удалось переключиться с мыслей о мисс Картман, выглядящей, словно призрак, на вымышленные сюжеты об убийствах и ограблениях. Эрику, кажется, тоже. В тот вечер они залпом посмотрели целых пять серий, и Кайл опомнился, лишь когда раздался телефонный звонок. Миссис Брофловски с ног сбилась его искать. Разумеется, всё выглядело странно, особенно для его родителей, которые недолюбливали Эрика всей душой ещё с начальной школы. Однако, выяснив, что Кайл в курсе о состоянии его матери, они сместили вектор с открытой неприязни до уровня легкого равнодушия. В конце концов, Шейла знала, что её сын весьма отзывчивый и добрый мальчик, всегда приходящий на помощь, поэтому его действия подверглись осуждению лишь отчасти. Кайл стал заходить к Эрику пару раз в неделю. К его радости, по телеку продолжали показывать сериал, позволяющий им не особенно утруждать себя разговорами о насущном, и погружаться в другой, пусть и вымышленный, но весьма интересный мир. Он удивился, но обещание, данное Картману, сдержал. Тот просил, чтобы Стэн и Кенни ни о чём не узнали, и поэтому в школе они практически не пересекались. Всё было по-прежнему. Кайлу разве что приходилось отмазываться от некоторых прогулок, ссылаясь на учёбу. И он почти не врал, ведь порой брал к Эрику свой рюкзак с учебниками, и в один из дней они даже начали делать вместе домашнюю работу. Иногда он слышал, как мисс Картман звала сына, и видел, с каким лицом Эрик возвращался назад, но слов, чтобы как-то поддержать, до сих пор не находилось. — Слушай, ты думал, где будешь учиться? — спросил как-то Кайл. Они занимались очередным проектом по обществоведению, и он неожиданно обратил внимание на Картмановскую осведомлённость. Мальчик неплохо разбирался в праве, особенно в том, что касалось законов, старых и новых, и удивил Кайла цитированием нескольких статей конституции едва ли не наизусть. — Ты про универ? — Ага, куда подашься? — Ну… — Эрик замялся, укладывая книгу раскрытыми страницами к себе на грудь. Он сидел на полу возле кровати, Кайл занял стул за письменным столом и копался в компьютере. — Думал про юридическое образование? — Брофловски запоздало понял, что вопросы о будущем в нынешнем положении задавать не стоило. — Я без понятия, — пробурчал Картман, хмурясь и прикрывая глаза. Кайл глянул на постеры, до сих пор висящие над кроватью и на обстановку комнаты в целом. Сам он прошлым летом сделал в своей ремонт. Картинки и плакаты сменились на новые, игрушки оказались убранными на чердак. Воспоминания о детстве хранились лишь на одной полке в шкафу, где его мама не без гордости расставила его многочисленные награды за участие в конкурсах. У Эрика же не поменялось ровным счётом ничего, и Брофловски стало интересно, почему? Он не мог выпытывать напрямую, но, кажется, догадывался. Картман перестал быть активным участником их компании, это заметили все. Однако в детстве он успел надоесть им до такой степени, что его отсутствию даже обрадовались. Кайл иногда вспоминал, каким Эрик был говнюком, и в ужасе ловил себя на мысли, что всё происходящее с ним сейчас могло быть своего рода расплатой. Он вовсе не хотел так думать. Он не был злопамятным. Он старался не держать зла, но подобное приходило на ум против воли. Сейчас эти мысли путались со странной, щемящей сердце жалостью при взгляде на комнату, которая, по сути, не была комнатой обыкновенного подростка. Это была комната замкнувшегося в себе, отчаявшегося и обиженного на весь мир ребёнка.