Вернуться

Эйден смотрит на меня и делает вид, что все нормально, но я уверен, что он на взводе. Мы встречаемся почти три года, а последние четыре месяца живем вместе. Я знаю его лучше, чем он знает самого себя. — Все в порядке, — говорю я и бросаю джинсы в спортивную сумку. — Думаю, ты должен сообщить Дженнифер, — неуверенно произносит он. — Не хочу. Знаю, что она примется меня отговаривать. — Возможно, это к лучшему, — возражает он. — Возможно, тебе не стоит туда возвращаться. — А почему бы и нет? — спрашиваю я, а Эйден пожимает плечами. — Я пытаюсь всё выяснить у мамы с тех пор, как мы переехали. И у нее никогда нет ответов на мои вопросы. — Она же тебе говорила. Воспоминания могут оказаться слишком болезненными. — Разве что для нее. Я-то все равно ни черта не помню. Он задумывается, проводит рукой по волосам. — Ты помнишь. Но только хорошее. Я застегиваю сумку, рывком снимаю ее с кровати и бросаю на пол. Затем поворачиваюсь и смотрю на Эйдена. Он сидит в белом кожаном кресле, яркий солнечный свет заливает комнату, от чего его каштановые волосы кажутся немного светлее. Я подхожу, наклоняюсь и целую Эйдена в лоб. — Если это означает, что можно вспомнить и остальное, то я хочу вспомнить, — говорю я мягко и искренне. — Уверен, что там было и хорошее. И я заслуживаю, чтобы оно ко мне вернулось. Эйден молчит, но его нахмуренные брови явно демонстрируют, что мои доводы его не убедили. Тем не менее он встает и идет следом за мной к входной двери. — Вот, — произносит Эйден и протягивает мне ключи от Мерседеса. — А ты? — Буду ездить на метро, — ухмыляется он. — Может быть, за мной приударит какой-нибудь горячий юный художник. Я ухмыляюсь в ответ, обхватываю его за талию: — Молния не бьет дважды в одно место. Мы целуемся, долго и жадно. — Мне пора, — шепчу я. Эйден кивает. — Вернусь через пару дней. Максимум, дня через три. — Хорошо, — тихо произносит он. — Я буду скучать. Снова целую его и закрываю за собой дверь. Я тоже буду скучать. *** Начав поиски подходящей квартиры, я точно знал, что мне нужен именно лофт — хотелось простора. Мы с мамой, которая получила лицензию риэлтора в Джерси вскоре после нашего переезда, пересмотрели уйму квартир, в основном новостройки в Челси и Сохо. Все они были слишком… обычными, что ли. Но однажды я увидел объявление о продаже студий в Уильямсбурге, в здании бывшей фабрики. И когда мама отодвинула металлическую раздвижную дверь, меня словно захлестнула теплая волна. Я почувствовал, что наконец дома. Маму это не убедило. Она перепробовала все способы, только бы убедить меня, что я совершаю ошибку. Возраст здания, стоимость, ремонт, расположение, вид… но я знал, что должен его заполучить. Каждый раз, когда я открывал дверь и заходил внутрь, меня охватывало чувство умиротворения, причину которого мне было сложно объяснить даже самому себе. В конце концов, она смирилась, выбила для меня неплохую цену, и я переехал. А несколько месяцев спустя предложил Эйдену переехать ко мне. Он отличный парень. Добрый, щедрый, веселый, умный и горячий. Понятия не имею, почему он терпит меня. Я не был так добр к нему, как он ко мне. Мы познакомились в метро, в день моей первой выставки в НЙ. На нем болтался костюм явно с чужого плеча, и он заметно нервничал. Наши глаза встретились, он криво улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. — Да, я в курсе, что костюм сидит не очень. — Все не так уж плохо, — заверил я его. — Кроме того, это же Прада. Никто не обратит внимание на то, что рукава немного длиннее, чем нужно. Он рассмеялся: — Ты что, фанат брэндов? Я на секунду наморщил лоб, а затем снова улыбнулся: — Вовсе нет. Просто откуда-то об этом знаю. Он назвал свое имя и рассказал, что едет на собеседование в рекламное агентство, а затем спросил, чем занимаюсь я. Я рассказал о выставке, пожелал ему удачи, а когда он вышел из метро, отругал себя за то, что не спросил его номер телефона. Как выяснилось позже, он ругал себя за то же самое, поэтому решил исправить оплошность сразу, появившись в тот же вечер на моей выставке. Это было около трех лет назад. И хотя мы все еще были вместе, наши отношения имели свои особенности. Назовем это «взлетами и падениями» — в основном из-за меня. Я был менее эмоциональным, чем Эйден. К примеру, я не мог просто так выпалить: «Я люблю тебя», как это делал он. И не то чтобы я его не любил. Я чувствовал себя с ним как за каменной стеной и, думаю, вряд ли смог бы быть с кем-то другим. Эйден словно защищал меня, во всех возможных смыслах. Мой психотерапевт сказала, что это нормально для жертв нападения — особенно для тех, кто страдал амнезией. Я понял — и, к счастью, Эйден тоже, — что она права. Я имею в виду, что все еще чувствовал себя в чем-то… ущербным. В моей жизни было целых двенадцать месяцев, о которых я никогда не вспомню. Там были люди — вроде этой женщины, Мелани Маркус и бог знает кто еще, кого я тоже никогда не смогу впомнить. Трудно отдать свое сердце кому-то, когда чувствуешь себя не совсем полноценным. А я чувствовал себя именно так. Но Эйден все равно остался. И ему было плевать на некоторые проблемы с сексом. Он не был у меня первым, я какое-то время встречался с парнем спустя несколько месяцев после нашего переезда. Эйден был топом, но первые три месяца мы не занимались сексом, потому что всякий раз, когда доходило до этого, я пугался. И мне не было стыдно. Даже психотерапевт не знала, что являлось причиной этого, так как нападение было не на сексуальной почве. Я бы расспросил маму о моей личной жизни в Питтсбурге, так как понятия не имел, был ли у меня секс до нападения. Но когда я заводил разговор на эту тему, на ее лице появлялось страдальческое выражение, и она односложно отвечала, что девственником я не был. Разумеется, я тут же захотел узнать, был ли у меня бойфренд, но больше от нее ничего не добился. Если она и знала, то не хотела мне говорить. Мой отец не переехал с нами в Нью-Джерси. Он остался в Питтсбурге и навещал нас пару раз в год. Мы же с Молли не ездили к нему ни разу. Поначалу Крейг делал вид, что поддерживает меня во всем, и я ему подыгрывал, но не очень-то доверял. Что-то подсказывало мне держаться особняком. Когда я решил спросить, что он знает о моей личной жизни, отец сказал, что в школе я встречался с девочками. Я напомнил ему, что меня избили за то, что я — гей, но он покачал головой и настойчиво утверждал, что Крис Хоббс сделал неверное предположение. Удар битой не мог сделать из меня натурала. И мне стало противно, что отец на это надеялся. Когда я принялся спорить с ним, он с издевкой спросил, хочу ли я, чтобы на меня снова напали. А если это так, он не желает при этом присутствовать. С тех пор мы не общались, что меня вполне устраивало. Я выехал из Бруклина на Западное шоссе. И снова задумался об Эйдене. Мама любила его. На моей первой выставке она увидела, как я с ним разговаривал, а затем буквально засыпала меня вопросами. Кто он такой? Как я с ним познакомился? Нравится ли он мне? Сколько ему лет? Что сказать? Я был счастлив иметь мать, которая поддерживала мою сексуальность. И бойфренда, который был так терпелив со мной — во всем. Но в конце концов, рано или поздно и его терпению мог прийти конец. Однажды это чуть было не произошло. Когда я переехал в лофт, он спросил, может ли переехать ко мне. Мы уже давно встречались, но я все еще не был готов жить с ним он — или с кем бы то ни было еще. Мне все еще снились кошмары — чаще, чем я рассказывал о них Эйдену, маме или психотерапевту. И лофт… Он был для меня чем-то особенным. Он означал, что я не просто выжил — несмотря на потерю памяти, головные боли и трясущиеся руки, — я выжил и добился успеха. И лофт стал в каком-то смысле моим трофеем. Если хотите, заставил снова почувствовать себя… нормальным человеком. Временами, когда я находился в лофте один — рисовал поздно ночью или просто отдыхал, на меня что-то накатывало. Странное ощущение, что… я бывал здесь и раньше. Но когда приходил Эйден, это чувство пропадало. Когда стало очевидно, что я вот-вот его потеряю, я позволил ему переехать. И теперь он знал о частоте ночных кошмаров. И имел полное право забеспокоиться, когда я объявил, что помогу адвокату Мелани Маркус упечь Хоббса за решетку Никто из нас не знал, какие душевные раны вскроет моя поездка в Питтсбург. Что произойдет, когда я столкнусь лицом к лицу с человеком, отнявшим у меня год жизни? Но то, что одновременно пугало и возбуждало меня больше всего — мысль о том, что находясь там, я, возможно, хоть что-нибудь вспомню.