Шапито (драбблы)

Осевшие на кожу пепел и пыль чешутся хуже чесотки. Честное слово, такое ощущение, будто тысячи микроскопических хищных жучков решили отобедать плотью, ни капли не смущаясь отчаянных попыток счесать их прочь. С каждой секундой алеющее всё насыщеннее солнце неспешно клонится к закату, и брести вдоль пустынной трассы, в окружении лишь бесчисленных кактусов и нескончаемого вида ржавого песка, в одной майке уже становится прохладно. Да и чёртовы шорты премерзко натёрли ляжки… Надо было надеть джинсы, а ещё лучше спортивки, но кто же знал, как оно всё обернётся. Она вот этого всего точно не планировала — по крайней мере не сегодня — однако жизнь умеет удивлять. Приходится приспосабливаться, и когда позади слышится нарастающий гул мотора, Рей мгновенно вскидывает руку в классическом жесте всех автостоперов, надеясь на успех хотя бы с этой полуразвалившейся колымагой, в прошлой жизни лелеющей мечту быть пикапом. И — о да! — ей везёт. — Здравствуй, детка, подкинуть? — интересное сочетание выражений забавляет. За рулём стандартный для местной фауны мужик, типичный представитель жаркого забытья на краю света, с внешностью завсегдатая какого-нибудь обшарпанного захудалого бара, где он каждый вечер запивает свою никчёмность и жалкую жизнь литрами разбавленного дешёвого пойла. Двухдневная щетина, чёрные патлы до плеч, видавшая виды клетчатая рубашка и, как вишенка на торте, отчётливое амбре перегара. Такие лишних вопросов не задают и в душу грязными руками не лезут. Идеальный вариант. — Да, мне по прямой, малыш. С малышом она, конечно, погорячилась. Сильно погорячилась. Этот малыш при сравнении с ней оказывается близким родственником великанов. — Что такая милашка забыла одна в этой глуши? По радио орёт очередное исчадие паршивого поп-кантри, изжившее себя как жанр ещё в прошлом веке, а на заднем сидении в такт мелодии позвякивают перекатывающиеся туда-сюда бутылки пива. Была бы на торпеде одна из тех шляп, косящих под ковбойские, и сложилась бы идеальная картинка. Этот Голем с виду не особо пьян, речь не заплетается, да и пальцы уверенно сжимают руль, без видимой дрожи или заторможенных движений, никак за опохмелом в соседний город катался, а она его так удачно подловила на обратном пути. — С парнем поссорилась, — пожимает плечами Рей, откидываясь на грубую кожу сидения, к которому тело мгновенно противно прилипает. В целом ведь так и есть. Если кратко. Очень кратко. — И он тебя выкинул тут одну? — Мужик неодобрительно качает головой и наигранно цокает языком, прежде чем ухмыльнуться, продолжив: — Ну, я тебя спасу, детка, не волнуйся. Меня, кстати, Кайло зовут. Как удобно, когда собеседник сам додумывает за тебя, не надо ломать голову над враньём. — Рей. — Рад познакомиться, Рей. Кайло, хоть и огромный, однако на вид вполне безобидный. Не особо-то разговорчивый, вместо пустой болтовни подпевает себе под нос заевший мотив и беспрерывно курит, пуская клубы сизого дыма за окно, что несомненно к лучшему: чесать языком напропалую Рей желанием не горит. Изредка кидая на неё косые изучающие взгляды, он чуть улыбается, не спеша подкатывать или мерзко шутить, и в целом с ним довольно приятно. Бывало и худшие попутки ловить. И она понемногу начинает расслабляться, разжимая сведенные от нервов в кулаки кисти. — Ты куда едешь? Подкинешь до ближайшей автобусной станции? — Наглость — второе счастье, вдруг и вправду подкинет, оправдывая россказни о добрых парнях в душе с тяжёлой судьбой на вид. — Подкину, — он кивает. — Рей, достань, пожалуйста, из-под сидения бутылку воды, в глотке пересохло. У неё тоже во рту вот-вот разверзнется вторая пустыня Сонора, да плюс такая показная вежливость вызывает непрошеную улыбку — совсем ненужную и лишнюю в её ситуации, лучше скрыть к чертям, пока не заметил, а то подумает ещё, что заигрывает — давно с ней никто не манерничал, отчего мотивация нырнуть вниз чуть ли не с головой возрастает в разы. Руки нащупывают старый помятый журнал про собак, потерянный, видимо, карабин и ещё непонятно какой хлам, словом — всё, кроме воды. — Не могу найти… — Посмотри глубже, она должна быть там. — Я пытаюсь, не могу… Тупая боль прошивает затылок, выбивая искры из глаз. Вывернутые плечи болят нещадно, просто дико, и те никак не размять, потому что… Руки связаны за спиной? Что? И шея… Шею что-то сдавливает. Рей пытается открыть глаза, но вокруг всё плывет, мигает световыми пятнами, напоминая разбитую на осколки мозаику, а она с детства ненавидит калейдоскоп. — Очнулась? Голос знакомый… — Прости, детка, не знаю, что на меня нашло. Чужие руки вздёргивают её вверх, усаживая на задницу, но мозжечок явно играет в поддавки, подтасовывая врагу, и тело не слушается, заваливаясь на бок. Она бы с превеликой радостью опала обратно и отдышалась нормально, приходя в себя без чёртовых кружащихся в бешеной свистопляске перед глазами галактик, но кто-то крепко её держит в вертикальном положении, пока нечто прохладное тычется в губы. Стеклянное… — Давай, попей, ну же. Вода ещё никогда не была такой вкусной, омывающей горло спасительной влагой, истинное блаженство после чуть ли не рассекаемой трещинами суши. Хочется пить и пить бесконечно, глотая… неожиданно стакан исчезает. Рей неосознанно тянется головой за ним вслед, но достать не может, и именно это во всем кромешном кошмаре ситуации вызывает волну возмущения, отчего даже голос прорезается. — Дай… — дикий приступ кашля не дает нормально закончить фразу. — Тише, тише, не надо, лучше помолчи, Рей, пожалуйста. Пожалуйста… Где-то она это недавно слышала, именно с такими интонациями и такой тянущейся «а»… Завывающий озлобленной банши нестерпимый свист в ушах постепенно стихает, давая возможность соображать хоть немного более здраво, и память, словно прогружаясь из спящего режима, рябит обрывками: дорога, машина, Кайло с его этими улыбочками и паршивой вежливостью… А затем пустота. Твою мать, какая же она идиотка! — Ублюдок… — Давай обойдёмся без хамства, — по звуку он что-то отставляет в сторону, шевелится или ворочается, и земля под Рей неожиданно меняет угол наклона… Или проминается… Да это и не земля вовсе, слишком мягкая, — не вынуждай меня быть с тобой грубым. — Да чтоб ты… — Ну, ну, — Кайло плотно зажимает ей рот рукой, придерживая второй за затылок, и её слова тонут в неразличимом мычании, — послушай, детка, я вовсе ничего такого не планировал. Никогда не... Я вообще не такой... Блядь, да к чёрту! Раз уж так вышло, давай не будем усложнять. Просто расслабься, окей? От него отчётливо пахнет алкоголем, в разы сильнее, чем тогда в пикапе. Прогорклое дыхание обдаёт тошнотворной смесью спиртяги и сигарет, смешиваясь с чем-то ещё, непонятным, чуть сладковатым. Не время играть в сомелье и разгадывать рецепт по нотам аромата, в груди скребётся и царапается нечто дикое, колючее, ледяное — холоднее опустевшей канистры с бензином, так и оставшейся валяться в клоаке пустыни — и Рей опять отчаянно пытается сфокусировать взгляд. На этот раз удаётся чуть лучше: картинка мира складывается в очертания лица мужчины, постепенно становясь более чёткой, пока глаза ясно не вылавливают тёмные радужки, практически сливающиеся по цвету с расширившимися до предела зрачками. Помутнённый, бешеный взор. Она вот такой не раз видела и не понаслышке знает — ничего хорошего за ним не стоит. Кайло всматривается в неё в ответ. — Поняла меня? — Он встряхивает её слегка, и этого достаточно, чтобы вселенная вновь закружилось цветастой каруселью с тремя осями движения, провоцируя подкатывающую к горлу тошноту. Сильно приложил по затылку, однако. Может, и сотрясение заработала. — Молчание знак согласия. Стоит ему отпустить её, Рей обухом падает вниз, утыкаясь носом в жёсткую ткань, дурно пахнущую немытой псиной, с нарастающим иррациональным желанием сардонически рассмеяться, тихо бубня себе под нос, как мантру, снова и снова: — Не может быть… А дальше всё происходит слишком быстро. Звякает пряжка ремня, его шершавые хуже наждачки пальцы легко стягивают шорты с её бёдер, а она даже нормально сопротивляться не может — конечности будто ватные, и в перетянутых кистях болезненно покалывает от расползающегося онемения, пульсирующей приливной волной накатывающего до локтей. Но это даже близко не в счёт с болью, раскалённым прутом прошивающей тело, когда Кайло в пару рывков без подготовки входит в неё до упора, навалившись со спины сверху всем своим немаленьким весом и затыкая истошный вопль своей крупной ладонью. — Расслабься, слышишь? И ты тоже получишь удовольствие. Он начинает размашисто двигаться, и каждый толчок по ощущениям пронзает до самой трахеи адским пламенем, обращающим всё живое в состояние пепла. Месива… — Будет приятно, сейчас потечешь. Ей не впервой терпеть боль — вся её жизнь одно сплошное терпение, обычно та даже подстёгивает, подкармливает силу духа, но эта… Слишком. Рей не чувствует, как плачет, умываясь слезами как соленым родником, не слышит сопение Кайло и собственного жалобного скуления. Ей почти нечем дышать, во рту кисло, вязко, и перед глазами белые точки, разрастающиеся в размере в ритм шлепков его бёдер об её задницу. Что-то стягивает шею, тянет назад, вынуждая запрокинуть голову до предела вверх, ещё немного — и она банально сломает себе гортань, но давление не останавливается, лишь усиливается, и вдох сделать уже невозможно… Ни один… В голове словно взрывается фейерверк, взметая тысячи ярких огней, путающих сознание и восприятие, оставляя взамен парящую невесомость. Тело ведёт судорогой, агонируя непреодолимым желанием скрутиться в рог, и следом вокруг воцаряется сладкая блаженная тихая темнота и бесчувственность. Рей приходит в себя от противного лая, звучащего надрывно и надсадно, пусть и глухо. И первым порывом хочется успокоить и приласкать опять заскучавшую собаку Финна, но ноющая боль быстро напоминает, где она и в каком положении, отчего глаза распахиваются шире круглых фар на его сгоревшем дотла форде, высматривая местоположение Кайло. Но того поблизости не видно. Она одна, в плохо освещённом помещении, где нет окон, как в подвале, и под низким потолком тускло горит одинокая лампочка. Висит на чёрном проводе без плафона, посреди серого бетонного ничего, напоминая ту шлюху в цветастом платьице, так привлёкшем её благоверного, закончившую свой век в схожих условиях и при не менее веселых обстоятельствах. Руки онемели вконец, и даже пальцы больше не чувствуются, как бы Рей ни пыталась сжать и разжать кулаки, стараясь разогнать кровь. Из положительного — голова почти не кружится и сесть выходит довольно легко, морщась от отрезвляющей рези в паху, пока глаза удивлённо рассматривают засохшие красные подтёки по внутренним сторонам бёдер, смазанные так заботливо надетыми обратно шортами. На её загорелой коже те кажутся почти тёмно-бардовыми, цветом вина хорошей выдержки, и в мыслях волчком вертится абсурдная идея лизнуть, попробовать, узнать, какова агония боли на вкус. Так же изгвазданное кровью, под ней нечто вроде небольшого матраса, больше похожее на собачью подстилку, и, судя по запаху, так оно и есть, а на шее вроде… ошейник? Плотное кожаное кольцо, цепью пристёгнутое к стене, в которой каждое звено толщиной с её мизинец, не меньше. — Твою мать, — шепчет Рей, изучая всё открытое взору пространство, — твою-то мать… Хоть самой гавкай. Ей просто неимоверно везёт. Не иначе как на небесах Бог забухал с ангелами, упиваясь до свинячьего визга, и по утру на кухне разнежился, сгрызаемый совестью за её адское детство под крылом приёмного отца и по совместительству любителя детишек Платта, и теперь за каждый шрам возносит извинение. Ведь… Как там говорят? Дети — чистые, безгрешные души? Рей не уверена, что после последних событий она может рассчитывать статься любимчиком Иисуса, скорей уж Иуды, да и от ребёнка в ней не осталось и капли, но думать так отчего-то приятно. И нет у неё другого логичного объяснения для поведения Кайло, пошатывающейся походкой сильно пьяного человека пришедшего изливать ей тираду о своём раскаянье. — Кайло, успокойся, я тебя прощаю, — она знает, помнит по опекуну, каким мягким, просящим тоном надо говорить со съехавшим крышей неадекватом, — прошу тебя, развяжи мне руки, я их не чувствую совсем. Было бы в разы лучше, если бы голос не скрежетал несмазанной больше пары веков ржавой дверной петлёй, но, наверное, ей надо быть благодарной, что она вообще может говорить, учитывая обстоятельства. — Да... - Он еле ворочает языком, - конечно... Сейчас, дет-тка, подожди слегка... Нормальный человек, увидев в руках насильника блеснувший остриём нож, по-хорошему должен испугаться. Рей же, не обременённая здравомыслием с того самого дня, когда синеющий от шнурка на глотке Платт захлебнулся собственной блевотиной под аккомпанемент её громогласного смеха, замирает с неким предвкушением, с лёгким мандражом нетерпения ожидая дальнейших действий. Тело болит неимоверно, постоянно вкидывая в бурлящую кровь новые порции жгучего адреналина. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Кайло, зацепившись заплетающимися ногами о край лежака, чудом не падает плашмя, грозясь раздавить своей тушей, еле успев расхлябанно примоститься на колени, ловя равновесие с помощью рук. Как он не режет при этом лезвием себя или Рей, непонятно совершенно, что даёт ещё один балл в пользу идеи о Божьем благословении. — Повер… — он запинается, — повернись. Просить дважды не нужно. У него руки трясутся как при инсульте, перерезая верёвку, и Рей неосознанно успевает поволноваться, как бы он не откинулся раньше… раньше, чем надо. — Детка… Его пальцы неловко, с претензией на нежность треплят её по макушке, словно болонку, хорошо выполнившую трюк на потеху хозяину, пока она судорожно разминает руки, сдерживая стон, смешивающийся с рыком, в попытках вернуть те в рабочее состояние. — Я… Ей не очень интересно, о чём он хочет ещё поговорить. Вот вроде такой большой, сильный, а голова легко встречается со стеной, оглашая помещение отчётливым хрустом. Ну, может, не очень отчётливым. А жаль. Кайло оседает бессознательным мешком, а Рей уже изо всех сил пилит ошейник ножом. — Просыпайся давай. Связать его найденным в закутках подвала шлангом для полива было несложно. Как и довольно весело копаться в чужих личных вещах, подбирая подходящие для игр, в маленьком домике на пару комнат - вверх по железной лестнице - одиноко стоящему посреди гребаного ничего, ометаемого песком и охраняемого злой по рыку, но крайне милой на вид собакой, не позволивший выйти на улицу. Сложно оказалось добудиться. — Давай, твою мать, иначе будет неинтересно. Рей приготовила много острых предметов, заботливо разложив те на столе, заранее подточив по необходимости, предвкушая расплату за каждую секунду боли, всё ещё сопровождающую любой её шаг. И чтобы получить полное удовлетворение, ей хотелось бы слышать, что Кайло весело не меньше, чем было ей. Он, наконец, очухивается. Моргает, махая своими длинными чёрными ресницами — предмет зависти любой женщины — быстрее ритма её скачущего сердцебиения, и кряхтит, безуспешно пытаясь усесться. — Мммм… — Тише, тише, — очередь Рей передразнивать его слова, — я вообще-то ничего такого не планировала. — Она и раскроить гаечным ключом череп Финна не планировала — не среди пустынной пустоты по дороге домой — но тот сам опять начал разговор о своей измене, так не вовремя провоцируя на скандал. Пришлось сжечь труп вместе с машиной, закинув в огонь изгвазданную ржавыми брызгами кофту, оставаясь в одной майке, которая сейчас похожа на близкого родственника половой тряпки. Ничего, одолжит у Кайло рубашку. — Но раз уж так вышло, расслабься, ладно? Кайло вновь неразборчиво мычит через кляп, бегая расширившимися от ужаса глазами с лица Рей на пилу у неё в руке и обратно. Должно быть, видок у неё что надо. Она уже чувствует на языке этот приятный металлический привкус чужой крови, пока эфемерный, но вскоре воплотящийся в реальность. И лёгкое головокружение, искрящее эйфорией, как стреляющий искорками костёр в ночи. — Там, снаружи, очень милая собачка. Мне совсем не хочется её обижать, но выйти как-то надо, а потому я решила её подкормить. Тобой. Мы с ней обязательно подружимся, не волнуйся, одну её не оставлю. Я животных вообще очень люблю, они лучше, чем люди. Добрее. А теперь, кричи. Мне будет приятно.