Шапито (драбблы)

Тик. Сто сорок три. Так. Сто сорок четыре. — Бенджамин? Бен сбивается со счета секунд и отрывает взгляд от круглых часов на стене, обращая внимание на доктора Сноука. Тот хмурит седые брови — явно окликает не в первый раз. Чёрт. — Бенджамин, подпиши тут и тут, — Сноук чуть приподнимается в кресле, чтобы пододвинуть очередной договор к противоположному краю стола. Глаза Бена утыкаются в белый лист, испещренный тысячами чёрных букв — последний рубеж перед свободой. Подписи он ставит не вчитываясь, размашисто выписывая «Соло» везде, где синеет галочка-указатель. Чем быстрее покончит с формальностями, тем скорее сможет выйти из этого, опостылевшего за последние три месяца ежедневных сеансов, кабинета. — Ну, вот, теперь всё, — говорит доктор Сноук, проверяя бумаги, — мисс Рей Ниима ждет тебя внизу. Я очень рад, что ты пошёл на встречу и согласился сотрудничать. Как будто был выбор. Стоит прозвучать команде «всё», и Бен вскакивает на ноги. Слишком резко, слишком нетерпеливо. Стул со скрипом отъезжает по паркету. Дверь манит сильнее магнита… — Бенджамин. — Пальцы уже сжимают вычурную бронзовую ручку, но не обернуться к собственному психиатру на выписке может стать фатальной ошибкой. В конце концов, Сноук и так нехотя согласился отпустить его домой из стационара. — У тебя есть мой номер, звони при необходимости. Конечно, есть. И, конечно, ни за что он не позвонит. Бен кивает, поправляя сбившийся на горле шарф. Натягивает тот повыше, почти до носа. Интересно, если взяться за длинные концы и потянуть… — Что же, до свидания. — Серые глаза доктора Сноука в свете настольной лампы кажутся прозрачными стекляшками. Он чуть щурится, всматривается так внимательно, будто сканирует. — Надеюсь, мы больше не увидимся. При схожих обстоятельствах. Его широкий рот расплывается в подобии улыбки. Уголки тонких губ тянутся вверх, и это должно быть милым, приятным, а не пугать до усрачки. Вроде, слова звучат ободряюще. Доктор всего лишь выражает надежду, что терапия пошла на пользу, и Лее Органа-Соло не придётся вновь класть своего взрослого сына на лечение в психиатрическую клинику после следующей неудачной попытки суицида. Но Бен отчётливо слышит в них угрозу. Или насмешку. Приходится сжать челюсти до отчетливого скрипа зубов, проглотить горчащие ядом колкости, так и норовящие сорваться с языка. В одном Бен готов согласиться: он сам искренне надеется никогда больше не встречаться с добрым доктором Сноуком. Таким добрым, что иногда снится в кошмарах. Ни при каких обстоятельствах. Как и с любым другим мозгоправом, в любых других клиниках и вне их.

***

— Привет! Я Рей! А ты Бен, да? Она появляется из ниоткуда. Вырастает точно из плитки на полу прямо перед ним, как только Бен спускается в темный холл, неся на спине рюкзак со скопленными за время лечения пожитками. Стоит в своём аляповатом платье, расшитом разноцветными звёздами, чуть покачиваясь с носка сандалей на пятку, и улыбается так ярко, так открыто, что впору использовать эту её улыбочку вместо световых гранат. Вся словно сверкает изнутри, столь официально протягивая ладонь для рукопожатия, будто они в каком-то паршивом офисе или ещё более отвратном месте, где тысячи безликих костюмчиков на двух ногах вынуждены притворяться живыми людьми, а сами давно проржавевшие до костей роботы системы. Дышащий синоним слова «позитив». — Очень рада лично с тобой познакомиться! Бен замирает, разглядывая девчонку из-под приподнятых бровей. Она — его пропуск домой. Подальше от бесполезных таблеток в количестве десятков, легко заменяющих приём пищи; подальше от ежедневных сеансов терапии со Сноуком, каждая встреча с которым начинается с чёртового рукопожатия; подальше от послеобеденных групп, где все сидят в круге и пытаются делать вид, что мир вокруг цветной, а они вовсе не тонут в бездонной и бескрайней серости. В общем, подальше от этого насквозь фальшивого места, провонявшего лицемерием от бетонного основания до черепицы на крыше. Певички, прогоняющие свои творческие потуги через автотюн, и то честнее. О, нет. Давай не о музыке. Не думай о музыке. Она — нанятая матерью сиделка, нянька, личный хвост. Бен согласился терпеть её, но он не подписывался быть от этого в восторге. Затянув шарф потуже, Бен молча кивает, игнорируя жест вежливости, и идёт мимо, к широким стеклянным дверям. За теми белеет свободный мир — ну, точно свет в конце тоннеля. Девчонка и не думает обижаться. Семенит следом, пытаясь завести с ним диалог. Безостановочно лепечет несуразную чушь, трещит хуже сороки, вознося почести всему вокруг, начиная с чахлого алое на стойке администратора, заканчивая погодой и не особо нуждается в ответах. Бен быстро перестает вслушиваться в её болтовню. Откуда мать её вообще вытащила, такую разговорчивую? Из забитой наглухо бочки, где она в одиночестве провела всю жизнь? Улица встречает порывом свежего ветра в лицо и приветливо примостившейся мусорной корзиной сразу за выходом. Рюкзак летит в компанию яблочных огрызков, пустых бутылок и доброй сотни окурков. Дышать сразу становится значительно легче. Бен, — Рей прерывается в своём словоблудии. Тянет Бена за рукав кожаной куртки, распахивая глаза так широко, что могла бы посоревноваться в пучеглазости с его давно почившей рыбкой. — Что ты сделал? Как будто тут нужны объяснения. Он осматривается по сторонам, выискивая, где припаркован Плимут — Плимут Хеми Куда семьдесят первого. Не машина — настоящий зверь, собранный Беном буквально по частям, собственоручно отреставрированный из осыпающегося ржавчиной четырехколесного памятника последней эпохе свободы. Плевать, что ему нельзя за руль, пока не пройдёт освидетельствование. Есть Рей. Придётся ей сыграть роль личного водителя в дополнение к остальным обязанностям. Но на стоянке пусто. На той вообще ни черта нет, кроме старой колымаги, размером с чемодан на колёсиках, грозящей рассыпаться на запчасти, стоит случайно дотронуться. Если это шутка, то не смешная. Позади раздаётся шуршание. Такое громкое и однозначное, что не остается сомнений в происходящем. И всё же Бен отказывается верить до последнего. До того самого момента, как Рей встаёт рядом, сжимая в руках многострадальный рюкзак, а развалюха доброжелательно мигает фарами в знак приветствия. Бен открыто кривится, морщится, будто лимон жуёт: — Не знал, что мать наняла мусорщицу. От собственного хриплого, саднящего голоса тянет блевануть. Как же он ненавидит почём зря открывать рот и слышать…это. Себя. Теперь себя. А Рей не пугается совершенно. Вздёргивает подбородок выше, прямо встречая взгляд. — О, Господи! Так ты говорящий! Я уж думала, ты немой. Скривиться сильнее кажется невозможным, однако у Бена получается. — У тебя сейчас рожа треснет от натуги. — Её смешок должен быть злым, злорадным, но на деле звучит усталым выдохом. Мгновение — и Рей больше не улыбается, а хмурится, сводя тонкие брови на переносице. Весь образ улыбчивой девочки-дурочки оседает пылью под ногами. — Давай договоримся сразу. Мне нужна эта работа. Лея платит за то, что я присматриваю за тобой и никуда от этого не деться. Но это вовсе не означает, что я буду носиться за тобой с подгузником наперевес. Ты не ребёнок, а я тебе не мамочка. И, на самом деле, мне хотелось бы… стать друзьями. Что скажешь? Так ведь будет проще? Ничего более абсурдного услышать от девчонки, которая с виду младше на приличное количество лет, просто невозможно. Бену стоит разозлиться, но прозвучало настолько нелепо, что даже смешно. — Друзьями? — Да, — улыбка вновь озаряет её губы. — Я помогу тебе. Помогу справиться… — Рей крутит пальцем свободной руки у виска, закатывая глаза куда-то вверх. — С этим. У Бена непроизвольно вырывается смешок. Она забавная. Точно не одна из вышколенных солдат-мозгоправов армии Сноука. Те разговаривают с ним так наигранно, осторожно подбирая слова, будто каждый слог — искра, а они сидят на пороховой бочке. Да и мать туда же. Как же осточертела вся эта напускная сдержанность. Столь сильно, что он уже давно готов сам станцевать на той самой пороховой бочке, куря сигарету в затяг и стряхивая пепел вниз, каждый раз думая: бомбанёт или нет? Пусть бомбанёт. — Договорились? Мы можем знатно подпортить друг другу жизнь, а можем повеселиться. Что скажешь? Портить в жизни Бена и так особо нечего, он с этим и сам вполне удачно справился, а потому просто пожимает плечами, не давая однозначного ответа. Рей этого хватает: — Отлично! Прошу садиться. В развалюхе так тесно, что ноги приходится поджать чуть ли не до груди, и везде — повсюду! — валяются какие-то железки, болты, запчасти… Чёрт, даже на торпеде гордо возлежит разводной ключ, занимая место болванчика. И когда Бену на колени плюхается его же рюкзак — это перебор, это вот то самое, что выжимает из лёгких последний кислород. — Прости за бардак, — говорит Рей, заводя мотор. — Не выкинула хлам со старой работы. Мотор дребезжит страшнее заходящегося кашля у туберкулёзников, чихает так, словно вот-вот отойдёт в мир иной. Бен искренне думает, что в разы милосерднее дать старичку спокойно умереть, а не заставлять работать, катая чужие задницы. Рей же о таких вещах не думает вовсе. Её, судя по всему, вообще не волнует ничего, кроме песенки, доносящейся из колонок, под чей ритм она выстукивает по рулю пальцем. Песенка слишком знакомая. Разбуди Бена посреди ночи, он легко сможет назвать каждый аккорд гитары, наизусть перескажет весь текст. И играет не радио, нет — магнитола. Может, Рей не так проста, как кажется на первый взгляд. Чтобы открыть окно, приходится долго и нудно крутить устаревший рычаг. Ветер врывается в салон, лохматит волосы, заглушая гудением мелодию, и Бен с упоением вышвыривает рюкзак прочь. Прочь из машины, прочь с глаз, вместе с тем оставляя за спиной напоминания об очередном провале.

***

Над его особняком качественно поработали. Вынесли всё, что прямо или косвенно упоминало о прежней жизни владельца. Дотошно вылизали, оставляя до неприличия сверкающие пустотой коридоры и комнаты, каждая их которых виделась обнажённой девушкой, лишившейся своих платьев. Так и хотелось кинуть хотя бы полотенце — прикройся, мол. Впрочем, всё равно. Обидно только, что собственную память так не вымоешь, не протравишь отбеливателем голову до первозданной белизны. — Лея подготовила дом к твоему возвращению, — говорит по приезду Рей, по-хозяйски открывая входную дверь своим ключом. — Моя комната на втором этаже. Я заняла гостевую с отдельный ванной, ты не против? Бену без разницы. Без разницы, где спит Рей и без разницы, куда мать дела его вещи. Да хоть сожгла, с неё станется. Главное — Плимут дождался возвращения хозяина. Встретил в гараже блеском чёрных хромированных боков и мигнул круглыми фарами, отзываясь на снятие сигнализации. Когда в нос ударяет горьковатый запах кожаного салона, а кончики пальцев невесомо скользят по приборной панели, прочерчивая полосы чистоты на пыльной поверхности, в груди разрастается тепло, заново зажигается согревающий огонёк. Он дома. Вот теперь — дома. Увы, огонёк быстро гаснет, затушенный ледяной изморозью осознания — Бен понятия не имеет, что делать дальше. До клиники он отвлекался без конца устраивая вечеринки. Пытался залить холодную, зияющую пустоту внутри литрами горячительного, засыпать крошкой фанерного веселья, надеясь, что эта ядрёная смесь затвердеет подобно бетону, залатает дыру, вновь даруя ощущение целостности. Но потерпел кромешное фиаско, лишь глубже погружаясь в серую бесчувственность. С определённой стороны так было лучше. Легче. Жаль, ненадолго. Слишком скоро серость перестала быть успокаивающей, убаюкивающей. Преобразовалась в топкую безнадёгу, с каждым днём становясь всё гуще и вязче, словно болото. И Бен в этом болоте утонул. Сейчас, оглядывая полупустую гостиную, где каждый глоток воздуха оседает привкусом хлорки на языке, Бен вынужден признать — доктор Сноук был прав, говоря, что дома ему станет хуже. В клинике можно притвориться кем-то другим. Зажмуриться и представить, что ничего не произошло. Уверовать в иллюзию, пока не придётся открыть рот, изуродованным голосом проливая свет истины на сумрак утешительного забвения. В особняке же даже пустые стены давят неимоверно. Ложатся на плечи многотонной тяжестью безликой реальности, и эта безликость чётко отражает внутреннее состояние Бена. Пол под ногами обращается зыбучим песком и неумолимо засасывает, засасывает, засасывает… — Бен? — весёлый голос Рей вырывает из задумчивости. — Пойдём фильм смотреть? Пиццу привезли. Бен встряхивает головой, прогоняя навязчивые мысли. Ботинок уверенно ступает на твёрдый паркет.