Яркая звезда

Keiino – Spirit in the Sky or Your Ventriloquist – Kiss Me

Ночь медленно втекала в мир сквозь трещины и прорези в облачной пелене, заслонившей небо. Фёдор сидел за письменным столом, уча тебя и Гоголя искусству жизни. Ты заботливо ловишь его голос, когда он заводит свою мрачную песню, и Достоевский чувствует умиротворение; ему всегда нравилось то, как ты выжидающе складывала локти на стол, подпирая ладонями щёки, и внимательно вслушивалась в его тихую и размеренную речь. Дитя, взлелеянное добротой, которое ему предстояло переучить, чтобы не потерялось в искажённом мире, где все забыли, кто истинный Бог. - Мир без тьмы – пуст однообразен, - начал Фёдор; его голос звучал домброй, к которой ты всегда мечтала прикоснуться, и, даже не до конца понимая его мировоззрение, ты загипнотизированно слушала своего лидера, который эфемерно перебирал твои волосы, призывая к принятию истины. – Его ровные ритмы ядовиты для души. Течение времени неизменно повернёт монетой другой стороной, обнажая до сих пор неопознанный ад без чертей и пламени. Их заменит плесень безразличия, и духовная смерть придёт на место физической смерти. Медленное угасание жизни делает людей бесплотной тенью самих себя, существ без воли и желаний. Движение, вращение – это вё возможно только там, где есть борьба. Мир существует благодаря взаимодействию противоположных сил. - И тьма победит! – торжественно объявил, раскинув руки, Николай. - Верно, Дос-кун? - Верно. Бог благоволит тем, кто готов менять мир в другую сторону. Тебе часто приходилось выслушивать реплики, с которыми ты в глубине души не была полностью согласна. После того, как Фёдор нашёл тебя юной девочкой в трущобах, ты считала своей обязанностью прислуживать ему, потакать каждому капризу, кивать на каждое слово. Но часы всё чаще падали мутными осколками на твои ноги, и время замедлилось в предчувствие дурных изменений, от чего тебе хотелось повернуть его вспять своим невзрачным мнением. - Господин Фёдор, а с помощью света нельзя достичь триумфа? В твоих глазах – незамутнённые горные озёра, в которые никогда не бросали химические отходы. Ты облачена в рясы покорности, а голову венчает величественная митра святости. Фёдор считает, что ты абсолютно чиста. Один недостаток: слишком чиста для этого испорченного мира, для других людей… для него. Он жаждал улучшить твоё зрение, чтобы ты осознала, что вселенную ничего не изменит, кроме затмения. Он вознамерился снять с тебя пелену, оберегающую твой посвящённый неподготовленный ум – только так ты всецело признаешь его власть, его правоту, его тьму, в которой есть место для двоих, где ему больше не предстоит беспокоиться о том, что ты падёшь в земные соблазны. Лишь Гоголь смотрел на тебя без осуждения; твоё странное для их организации мировоззрение было диковинкой, к которой он тянулся. Любопытство – высший человеческий порок. Но и птицы, с которыми он ассоциировал себя, тоже были не лишены этой черты – часто она служила для них причиной гибели. И он добровольно тянулся к её сласти, прорываясь через самолично выращенные заросли Достоевского, который не пускал к тебе никого. Его личная пташка. Коля мог только эфемерно дотянуться до её красочного оперения. Другие действия били током, который концентрировался в чароитовых глазах тёмного Бога. - Дос-кун, а ведь наша птичка вполне способна на это! – весело произнёс клоун, с напускной задорностью обхватив твои плечи; он делал вид, что пытается привлечь к тебе внимание, но сам вдыхал фимиам ромашек с тонкой шеи. - Но люди не ценят дары пташек, которые отказываются от своей свободы, чтобы принести их грешным душам свет. Скажи ей, Дос-кун! Интерес Коли к тебе бередил душу Фёдора; чароит в его глазах потемнел до индиго. Ты не замечала, что являешься яблоком раздора для двух союзников, которые улыбались друг другу сквозь кривой оскал. Но если в вежливой улыбке Достоевского была заключена толика презрения, то Гоголь разрывался между преданностью тебе и ему; он не мог выбрать, кого ему стоит восхвалять, но, когда разум отключался, он уже держал тебя в своих руках. И улыбался сумасшедшим клоуном, который не контролирует свои безумия. - Люди стали глупцами, перестав почитать тьму, - монотонно продолжил Фёдор, усилием воли игнорируя ваше сближение. - Признавая лишь свет за истину, они были жестоко ослеплены им. Они так жаждут добра и изобилия, что бездумно отвергают зло, будто оно что-то ненужное и лишнее, появившееся по ошибке. Но в мире не существует ничего лишнего, и всё до самой последней мокрицы исполняет свою роль в системе Вселенной. Зло появилось по задумке Всевышнего. Не познает свет тот, кто не познал падение. На последней фразе его взгляд соприкоснулся с туманным взглядом Гоголя – они знали, о чём идёт речь. Будущая миссия Коли, обещающая вечное освобождение путём смерти, и означала то самое правильное падение. И Достоевский был спокоен от сего факта – поглотить твой свет имеет право лишь он один. Мрачное ликование поселилось в сердце, заставляя его . - {censored}ринимаешь эту истину, (Твоё имя)? – мягко спросил брюнет, коснувшись ладонью твоего подбородка; ты подняла на него взгляд, встретившись там с надеждой и внушением. - Да, господин Фёдор. Ты послушно опускаешь голову; тебе всё равно не понять, в чём прелесть иглы, но душа была готова следовать за близкими в страшную неизвестность. Ладони Николая подбадривающе сжали твои плечи, как в массаже, и ты почему-то сразу оживилась, встретившись с его игривой улыбкой. - Это была прекрасная лекция, Дос-кун! Лучше не бывает! А теперь позволь мне увести птичку на свежий воздух – ей стоит получше переосмыслить твою великолепную философию. Коля играюче подталкивает охающую тебя к выходу из его комнаты, напоминающей пустую каюту, и торопливо сворачивается от угрюмого взора, закапывая поглубже совесть. «Спасибо, сирень души моей», - прошептала ты ему, оказавшись на воле; иногда общество Достоевского становилось слишком душным для тебя, несмотря на твою глубокую привязанность к его оберегающей тебя натуре. Ты прислонилась к краю балкона, встав на первый выступ, чтобы лучше ощутить на себе порыв ветра. Коля смотрел на тебя и неосознанно размышлял, смогла бы ты отправиться с ним в далёкие горы Шварцвальда, через ледяные быстротечные воды, через пшеничные поля и океаны времени, которые не стареют и никогда не меняются. Туда, где нет того, кто следит за ним, дышит в спину и зловеще повторяет: «Отпусти этот греховный мир и его искушения. Прими смерть, как освобождение, и лети». Он сбрасывает с себя оковы слов Фёдора и приближается к тебе; руки без руководства впиваются в твои талию, но в это прикосновение он успевает вложить некую легкомысленность – он шутливо пошатывает твоё равновесие, а ты панически машешь руками, словно пытаясь взлететь. - Не волнуйся, я не дам тебе упасть, - шёпот позади надёжно обхватывает своими сетями, прилагая все усилия для того, чтобы ты успокоилась, доверилась и позволила себе парить вместе с ним. Коля думает о том, что ни за что не отпустит тебя; ему будет недостаточно прощального пера – он хочет, чтобы ты вся принадлежала ему, его путам, его рукам, к которым ты ластилась домашним попугайчиком. Но эспер запоздало вспоминает, что у тебя уже есть владелец, а он – всего лишь твой жалкий надзиратель. И с уже тусклой улыбкой, убитой стужей осознания, добавляет: - Дос-кун обидится на меня, если я не услежу за его прекрасной пташкой. Ты смущённо засопела, ничего не ответив, и продолжила наслаждаться струящимся по телу свежим, как созревшая и вымокшая клубника, воздухом. «Иногда я чувствую себя питомцем Фёдора, что всякий раз подтверждает Коля. Поэтому мне нравится проводить время с последним: с ним легко и свободно дышать, с ним не чувствуешь себя скованной, с ним не нужно стесняться настоящей себя», - рассуждала ты, разрываясь между двумя своими партнёрами, отдавая сейчас предпочтение Гоголю, с которым тебе было проще проводить время. «Но Фёдор ведь заботится обо мне… Как о питомце или как о человеке?», - вопрос, мучающий тебя на протяжении всего пребывания в Крысах, так и остался на дне страшной неизвестности. - Представь себе, как могут высоко взлететь птицы: их не поймает рука правосудия, им неведомы сомнения насчёт справедливости, они не беспокоятся о будущем или прошлом, а живут лишь легкокрылым настоящим, - мечтательно произнёс молодой человек, торжественно-величественным жестом очертив ахроматическое полотно неба; его гибкая рука будто рассекла целую атмосферу, докоснувшись самих пернатых. Его поэтическая фраза вернула тебя обратно на землю, и ты взглянула в глаза эспера, где была томительная поволока – тебе никогда не давало покоя его мировоззрение. Ты смотрела на него хмельным взором – таким всецело поглощают знания, поданные избранным учителем, чьи уроки никогда не будут отдавать привкусом тоски. Глядя на его просветлённый лик, тебе тоже захотелось предаться наивным фантасмагориям. - Когда-нибудь мы тоже взлетим, Коля, - уверенно произнесла ты, пока во внутреннем море глаз отражались звёзды и дрейфующие, как лодочки, померклые облака. - Я думаю, что это будет весело, хотя рано или поздно мы заскучаем по земле. - Земная клетка не заменит настоящую свободу, птичка, - сказал наперекор Гоголь, безмятежно улыбаясь на твою примитивную философию. Несмотря на то, что он не признавал тех, кто отказывался видеть железные прутья перед собой, ты завораживала его своим легкомысленным смирением. Своей трогательно-детской наивностью, слепящей взор, как кислотные слёзы. В этом была своя особенная прелесть, которую он ещё не смог изучить. Каждая загадка выглядывала из теней лабиринта, чтобы заманить путника в самую глубь, и он шёл на их поводу. Потому что ему самому было интересно узнать ответ на них, пусть дальше и фальшивый; в каждой лжи есть доля правды, если прислушаться к тону собеседника и присмотреться к его глазам, где плавают хамелеоновые рыбки истины. Ему бы только коснуться приблизительного муляжа разгадки, чтобы спокойно спать. Или вовсе никогда не уснуть, мечтая однажды принять их странное мышление. - Но важно не то, сколько времени мы будем предаваться небесным чувствам, а то, как долго продлится их звучание внутри нас, когда все остальные ощущения стихнут. Поэтому мы можем жить и здесь, как на безопасной воле, храня воспоминания о её настоящем вкусе, – прикрыв веки, подала ты голос с сахарной ноткой мечтательности. Ты вольно раскинула руки, подобно пеликану, который набирал скорость для полётного рывка; пока ладони Коли удерживали твоё тело в одном положении, ты чувствовала себя защищённой и окрылённой. Ваши мысли незаметно слились воедино, когда на ум в одно мгновение пришла сцена из знаменитого фильма «Титаник». Ты ощутила себя той самой Розой, которой довелось оторвать ноги от борта и доверчиво опереться только на своего партнёра, купаясь в закатных лучах и пеленая свою сущность в суверенитет. Собственная попронная позиция, ныне идущая вопреки принципам и моральным убеждениям не открывать своё сердце, выглядела поразительно жестоким актом по отношению к себе и тем, кого Гоголь меньше всего хотел оскорбить своей низменной блажью. Но он не сумел совладать с ней, ударить её хлыстом, отогнав обратно в стойло. По большему счёту попытка терпела крах из-за того, что он слишком увлёкся этой мимолётной усладой. Искушение было слишком велико, чтобы вести с ним малодушную борьбу. Проникнувшись твоими замысловатыми фразами, ему захотелось сыграть Джека, который уведёт тебя в пучину истинной воли, где будет гнездо только для вас двоих, на самой высокой ветке, чтобы никто не достал и не разрушил то, что вы построили своими кропотливыми усилиями. Подальше от общей массы, которая не умеет отходить от скучных стереотипов, подальше от чужих глаз, которые просверливают дыры в телах не хуже дробовиков, ближе к настоящей свободе. И вовсе не обязательно летать – достаточно просто спрятаться от целого мира, в своём маленьком кусочке, где нет ни правил, ни ролей. Гоголь смотрел в твою спину, а чувствовал, что видит и искреннюю улыбку, как у персонажей старых мультфильмов на наклейках холодильников современного человека – от таких тоже хотелось улыбаться, как невинному младенцу. - Только чур я уйду первее, - весело пропел он, резко отстранившись от тебя; он наконец-то сумел дать себе стоп-сигнал, напомнив о миссии «Каннибализма», где предстоит пожертвовать собой. Вас ничего не должно связывать, пока над ним висит зловещий рок. - Эй, что это значит? Хочешь один освоить небосвод? – с шутливым возмущением, уперев руки в бока, спросила ты, не разгадав скрытый символизм в его реплике. - О, какой интересный вопрос! – театральной оживился молодой человек. Затем, всмотревшись в твоё лицо, его накрыла вуаль серьёзности и задумчивости. Один вожделенный шаг – и он уже возвышается над твоим хрупким телом, любуясь его субтильностью, твоим наивным взглядом, который ждал от него честного ответа. Он позволяет себе очередную слабость, как опьяневший человек, которому неподвластны доводы совести перед своим лидером. - А ответ на него: потому что я хочу ещё немного полюбоваться твоим оперением, моя милая птичка. Ты не понимаешь, что собеседник имеет в виду, подразумевая про себя наблюдение с неба. Он пропускает сквозь пальцы шёлковые волны волос, сминая их покров подушечками пальцев. Ты смотришь на него смущённым взором: таким чувственным и пробирающим, что Гоголь ощущает исцеляющее действие розмарина на себе – ты словно травница, которая невольно подкормила заблудшего путника своими мутно-зелёными зельями. Какой-то горько-противный привкус, как от травы руты, но, глядя в твои волшебные глаза, где собраны все созвездия ночного орнамента, он готов самозабвенно проглатывать их раз за разом, чтобы ты похвалила его. Здравый смысл ещё цеплялся за возможность разорвать между вами никелевую цепь, но неконтролируемая тяга вырваться из привычных норм обуяла его до самого порочного сердца, которое он утоплял в напускной безжалостности. Ему стало почти всё равно до того, что будет после. Он смотрел в глаза напротив, горящие замешательством и тихим желанием, которое горело тусклой свечкой, - ещё сомневающейся, стоит ли ей дальше освещать тёмные закоулки личности эспера, - и сам воспламенялся. - Ты – ласточка, - анализируя твою суть, выносит вердикт фигляр, по-прежнему улыбаясь тебе какой-то неясной, туманной улыбкой, не принадлежащей тривиальной системе этого мира. - По латвийской легенде ласточка после потопа украла у Бога огонь и дала его человеку. - Я бы побоялась украсть хотя бы свечку у господина Фёдора, - хихикнула ты, попытавшись разрядить между вами наэлектризованную атмосферу, которое нещадно жалило тебя смущением. - Ха-ха, Доса-куна никто не обкрадёт, пока у него есть мы! Я и сам могу что-нибудь украсть для него. И для тебя тоже, -добавил он каким-то одухотворённым тоном; его глаза загорелись одержимым огоньком. «Я обещал себе не брать то, что принадлежит тому, кто понимает меня. Но натуру клоуна, который любит обманывать, не так просто уничтожить. (Твоё имя), ты сильнее самой Смерти, в которой все чувства и знания Канут в небытие. Но даже её хладные уста не умертвят твоё обаяние ни в самой тебе, ни в моём сердце. Она дышит мне в затылок, но я чувствую только твоё тёплое дыхание, благодаря которому я живу и наслаждаюсь неволей». - Давай, птичка, скажи, чего ты желаешь – я вытащу всё это из своего плаща. Ты впервые воочию увидела в его глазах серпантин знойной истомы, который гулял вихрем и по его пульсирующим венам. Изобилие одежды никогда не сможет скрыть внутреннюю истощённость. Ты всегда считала Гоголя потерянной личностью, но при этом жаждала найти его среди руин и пепла, который эспер оставил позади себя, чтобы он больше не присоединился к погребальному костру. Ты стушевалась от парализующего эффекта его взгляда, который искал в тебе отклик, вопреки истошным воплям остановить безумие ненужных чувств, но смело коснулась его ладони, которой он обхватил приподнятый край плаща. - Мне ничего не нужно, Коля. Только… чтобы ты был рядом, сирень души моей. Хорошо? Робкая просьба забирается в душу Николая, вынуждая его замереть. Поднятые уголки губ застывают, становясь неживым сосудом неподлинного оптимизма. Николай вспоминает, как стащил для обустройства кухни в организации модную духовку с магнитом кукурузы – у неё была улыбка до ушей и мёртвый взгляд замаринованного в музейном формалине ангела. Всё чаще вспоминая о смеющейся кукурузе, Николай чувствовал неприятное родство с ней. «Птичка, знала ли ты, что у многих народов ласточка – символ невесты? К сожалению, не моей», - завершает он печальную мысль. А так хочется, как обычному подростку, не отягощённого взрослыми проблемами, развить недостижимую химеру до полного вашего сближения, где нет третьего лишнего. Но образ Фёдора, который собственнически обвивает твои плечи руками, упрямо стоит перед глазами клоуна, внушая, что он должен отступить. «Дос-кун единственный человек, который дал мне смысл жизни и шанс претворить его в реальность – я не могу подвести его», - трезво настаивал Коля, постепенно отступая от прекрасного миража в лице твоей персоны. - Пташка, тебе вопрос! – начал беззаботно молодой человек, чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых мыслей и самобичеваний. - Чьим воплощением считается ласточка?[B] - Нашёл у кого спросить, Коль, - с такой же безмятежной нотой фыркнула ты. - Я знаю, что она чёрная и может низко летать – для меня это уже огромный показатель знаний. Эспер усмехнулся; он чувствовал, что ему будет не хватать твоего милого чувства юмора. Он испытывал щекочущий смех уже от того, как широко ты улыбалась, показывая свою неосведомлённость об окружающем мире. Хотелось защитить тебя от его кошмарного влияния, стать твоим морским ежом, чтобы образовать безопасный симбиоз с крабом, но… Достоевский исполнит эту роль гораздо лучше. - В христианстве ласточка считается одним из воплощений Христа. Вопрос: как думаешь, Дос-кун выбрал тебя из-за того, что ты кажешься ему его ипостасью? - с усмешкой спросил парень. Его тон почему-то обладал привкусом злой иронии, от чего ты пришла в остолбеняющую растерянность. В глубине души Гоголь смотрел на тебя глазами Фёдора, за которым он фанатично наблюдал долгое время, переняв его призму – ты действительно виделась ему кем-то сакральным. И это его раздражало. Он хотел проклясть твою святость, которой с упоеним питался Фёдор, как божественным посвящением. Достоевский самолично напоил тебя чистой кровью Христа из чаши Грааля, чтобы ты всегда была рядом с ним. Богом был не он, а ты, которую он благоразумно прятал от чужих греховных взглядов. Но Гоголь был слишком настойчив, чтобы добиться демонстрации главного атрибута сокровищницы Демона. И оба они в скором времени пожалели о содеянном. Но если Фёдор оставался спокойным со знанием того, что ты никуда от него не сбежишь, Гоголю оставалось мучиться с тем, что ты не убежишь именно к нему. Он был морально уничтожен этикетом, который диктовал ему не проявлять к тебе слишком пристальное внимание. Но все планы шли животному под хвост. - А какая птица тогда ты, Коля? – полюбопытствовала твоя персона, заметив на его лице смятение. Эспер мысленно собрался с духом. Он накинул на себя рясу смирения, чтобы всё шло своим ходом. Пока у вас оставалось свободное время, он желал провести его с пользой. Капелька непринуждённости и всё будет в порядке. Простая формула для того, чтобы не разочаровать тебя и не быть разочарованным самому последним днём встречи, но соблюсти её было тяжело. Он натужно улыбнулся. - О, тебе правда это интересно? Я польщён! – играл свою повседневную роль шута Николай сквозь обречённость в зрачках. - Феникс, который обязательно возродится и вернётся обратно к тебе, моя сласточка. Очередной символизм прошёл мимо тебя, чего и добивался Коля; он намеренно использовал замысловатость в своей речи, не избегая жёсткой правды – всего лишь шифруя её на свой манер, как подобает клоуну, который не умеет говорить напрямую истину. Интуицией ты чувствовала, что он не договаривает о важных вещах, которые тебе предстоит самостоятельно разгадать. Вопреки некому утомлению от переизбытка таинств, с каждым новым ты хотела всё больше углубиться в его внутренний мир, который был то знаком, то совсем нет. - Порой ты так загадочно выражаешься, что мне кажется, будто я никогда раньше не знала тебя… - призналась ты шёпотом, почему-то побоявшись в этот раз шумно дышать. - Ты можешь в любой момент остановить меня, птичка. Только скажи, и клоун перестанет беспокоить твои сказочные сны своими жуткими историями, - в его словах сквозила переслащенная вежливость, от которой ты автоматически сглотнула вязкую слюну, обратившуюся в густой комок. Он готов был со всей жертвенностью лишить тебя беспокойств, которые тянулись за ним кровавым шлейфом. Но в какой-то степени тебя ранила его готовность так быстро сдаться. Что-то неожиданно щёлкнуло в тебе, переключилось, отменив воздействие робости на твой кроткий характер. Только сейчас ты начала ощущать тонкую романтику между вами, какую-то запретную и горько-приторную, и ей хотелось поддаться хотя бы на время, даже не до конца разобравшись в своих чувствах к двум важным тебе людям. И душещипательная грусть от возможного отрешения от тебя в глазах Гоголя подтолкнула тебя выделить его, подарить частичку своего тепла, побыть сегодня сердобольной с ним. - Да, я могу, - подтвердила ты поникшим голосом, заглядевшись в его глаза, ища там ответ. - Но кто остановит меня, если не ты? Ваши взгляды переплелись, буквально проросли в друг друге, создав единый синтез. Коля увидел в глубине твоих глаз почти осознанное желание стать немного ближе. Хотя бы сегодня, пока не кончится эта священная ночь, которую он пронесёт в своей памяти даже через хронический мир. Приняв твой красноречивый вопрос, как разрешение на всё, Гоголь благодарно улыбнулся тебе. - Тогда позволю себе побыть немного эгоистичным. И в честь этого сюрприз! – торжественно растянул он, махнув плащом. Из центральной части одеяния на короткий миг образовалась воронка. Ты отпрянула от неожиданности, вперив взгляд в опасную невидимую дыру, откуда по велению фигляра вылетали различные вещи. Через некоторое время из ткани, как из мутно-сероватой воды, вынырнула птичка, которую Гоголь успел тут же поймать в ладони. - К-Коля…! – встрепенулась ты, напуганная крикливой находкой. - Всё в порядке, это не воровство, - отшутился клоун, по-своему растолковав значение твоей реакции. - Вопрос: знаешь, что это за птица? Отойдя от шока, ты настороженно вгляделась в беглянку: сизая окраска снизу, а сверху – будто облита ярко-жёлтой краской нервного художника, который выместил упадок вдохновение на улицу, случайно попав на любопытную пташку, что заглянула к нему на обед. - Если быть честной, я никого не знаю, кроме воробьёв, - призналась ты, неловко пожав плечами. - Базовые знания тоже бывают полезны, - со снисходительно улыбкой успокоил тебя Коля. - Подсказка: шафрановая цветочница или палила. Зачем Пасхальное яйцо, если можно принести на праздник сразу пташку, верно, сласточка? Ты по инерции начала смаковать её причудливое название. Несмотря на слабую заинтересованность пернатыми, нежная любовь Гоголя к ним механически располагала тебя к подобным живностям. Но где-то за рубежом здравости промелькнуло смутное желание оказаться когда-нибудь в его руках, испытав на себе его любовную апологию. «Я готова углубиться в изучение орнитологии, если это только позволит мне сблизиться с ним и понять его психологию. Если это только позволит мне… на время стать для него птицей», - на автомате проскользнула сумбурная мысль, которая поразила тебя током. Чтобы как-то отмахнуться от стыдливых мыслей, ты неохотно перевела своё внимание на цветочницу. - Можно мне погладить её? Ответом послужил молчаливый кивок и приближение птицы в кандалах ладоней. Существо любознательно поворачивало из стороны в сторону свою миниатюрную головку, позволяя ветру растрепать красочные перья на затылке. Когда твои руки потянулись навстречу ей, цветочнице сосредоточила взгляд чёрных пуговок-глаз исключительно на твоей персоне. Ты была уверена, что по своей беззащитности пернатые согласны идти только на мировую, но палила встретила будущую ласку враждебно – вырвалась из рук Гоголя и вознамерилась оставить удар клювом на уголке твоих губ. Ты вовремя отмахнулась от пернатой, оказавшись во власти рук Николая, которые уберегли тебя от почти неизбежного столкновения. Твоя грудь была прижата к его, и эспер спокойно чувствовал через себя биение испуганного сердца; хрупкое, кажущееся совсем крохотным, как орган пташек. Ему до безумия нравилось быть тем, кто успокаивал твоё состояние, кто заставлял глаза темнеть, а зрачки расширяться уже не от страха – он давно стих, проиграв девичьему смущению. - Птицы могут клюнуть, чтобы освободиться, - объяснил молодой человек, как своему несмышлённому ученику. - Впредь буду знать, что они дружелюбны только в руках птицелюбов, - раздражённая вибрация, свидетельствующая об испуге, всё же просочилась наружу, ничуть не задев Гоголя. - Но ведь ты всегда была со всеми деликатна, - от этой фразы твоё горло ощутило толчок, будто взволнованному сердцу стало тесно в груди и оно переместилось на верхушку тела; ты всегда считала, что Гоголь сравнивает тебя с пернатыми только из вежливости, но сегодня он заново перестраивал твоё видение, раскрывая тебе глубину своего отношения к твоей светлости. Ты слушала его с раскрытым ртом, боясь упустить малейшую информацию, приблизившую бы тебя к его внутреннему и непонятному миру. - В этом вывернутом наизнанку мире мало кто умеет летать по-настоящему – все упиваются лишь иллюзией полёта. А ты – одна из немногих, кто может делать это без игры воображения, сласточка. Поэтому, когда придёт время, улетай. Даже если рядом не будет меня или Доса-куна. Ты должна дорожить лишь своей свободой, которую так легко отнять. «Разве можно быть свободным без тех, кто обеспечивает тебе это ощущение? Как жаль, что ты не можешь понять этого, Коленька…», - в мыслях стенала ты, словно измученный фантом. И всё же, глядя на Гоголя, ты не могла сказать ему что-либо, выразить очередной протест, который он пропускал мимо ушей – всё бесполезно. Оставалось лишь наслаждаться моментом, впитывая его в себя губкой, надеясь никогда не просохнуть. Ты хотела забить им каждую свою пору, чтобы воспоминания жили вечно. Но он самолично выжимал твоё тело, не позволяя влаге памяти задерживаться на тебе своей траурной сутью. Забота или эгоизм – ты не знала, что это за вспышки. Хотелось просто жить, как прежде, и верить только в лучшее. Ощутив внезапное прикосновение к щеке, ты благоговейно замерла. Коля смотрел на тебя так, будто ты предстала святой богородицей, сулящей ему спасение. И он незамедлительно, как отчаявшаяся сирота, припал к источнику освобождения – к твоим губам. Мучительно-сладкая агония, проверяющая на прочность его терпение, треснула, как крылья подстреленного голубя. Уста Гоголя ощущались прохладными, как роса на заре, но бережное прикосновение поджигало твою кожу не хуже расплавленной меди. Твой изумлённый стон растаял призрачным аккомпанементом на ненасытных губах эспера, который будто умирал и заново возрождался под микстурой вашего слияния. Ты не смогла сопротивляться, что стало бы естественным порывом в сложившейся ситуации - почему-то ощущалось, что твоё тело само требовало выхода романтической энергии. Однако Николай даже не осмелился обнять тебя, будто боялся смять крылья за твоей спиной – он ограничился кротким поглаживанием щеки пальцами, с которых успели слететь перчатки. Ты тоже целомудренно держала руки при себе, хотя они горели в безумном пламени поддаться искушению и вцепиться ногтями в его плечи, сдаж их с такой силой, что ему пришлось бы ещё надолго остаться в твоём личном лазарете. Но Хронос над вами был слишком беспощаден: часы под ухом Гоголя шумно тикали, напоминая, что ему пора исчезнуть, что он позволил себе лишнего, что пора платить за грехи. Даже если он в конце концов не получит желанные крылья. Он неохотно отстранился от тебя, затуманенным взором разглядывая твои влажные и поблёскивающие губы. Блаженство, словно волна гипнотизирующего и тёплого прибоя, окатила его нервные окончания. Но дивная мелодия короткого счастья оборвалась горестной мыслью: «Я предатель. Я заслуживаю обычной смерти, а не такой, как ты, сласточка: ты слишком сладкая и добрая погибель для лживого клоуна вроде меня». - Считай это прощанием той птички, которой ты подарила свободу, - прошептал он с натянутой улыбкой, беззвучно слагая ложь: «Я не люблю тебя. Я всего лишь хотел повеселиться». Ты видишь, как по его губам пробегает тень улыбки, и в ней видится иллюзия одобрения и понимания – всего лишь обман? И да, и нет, но чарующее непостоянство притягивает, вызывая решить эту загадку, что, увы, не дано человеческому уму. Воплощённый первобытный хаос, чистый потенциал, то ли король в пёстрых одеждах, то ли Скоморох в деловом костюме – столь непостижима его сущность, сколь интересна. Разномастные глаза, некогда переполненные истомой, возвращают себе былой настрой: непринуждённый, легкомысленный, ничего не значащий. Ты пытаешься заторможенность переварить случившееся, но мысли рушатся карточным домиком – одним выражением лица Гоголь смог обхитрить тебя, запутав путь твоих размышлений, которые сводились к взаимным чувствам. - Коля… Мягкий голос стелится перед ним лепестками нежной дицентры, что похожа на мармеладные сердечки или акриловые брелки с бордовым глицерином внутри – Гоголь чувствует, что их ломтики отражаются в его зеницах. Но преданность Фёдору, который уводит тебя эфемерным прикосновением в сумеречное озеро, безжалостно сминает их, обращая красоту в раздавленные аурелии на песчаном берегу. Твой глас, созвучный с херувимским песнопением, предательски повторяется и растягивается в его голове – его длительность, к несчастью, превосходит ноту лонга. Ему остаётся лишь трусливо бежать от твоего влияния, ограничивая себя мнимой свободой, которую он неосознанно продал Достоевскому. Николай смотрит на тебя и чувствует: в груди тяжелеет душа, пальцы немеют мёртвым инеем, и он, безликий, провожает последним взором своё маленькое светило в добрый путь – туда, где он станет всего лишь бесцветным и бесплотным маревом; там он больше не вкусит портвейн опьяняющих чувств к тебе. Его броский силуэт, освещённый лунным светом, представлялся тебе предзнаменованием мрачного события, из-за чего тебе болезненно не хотелось расставаться с ним. - Засим откланяюсь. Интонация эспера – расплавленное стекло, которое течёт в твои ладони, обжигая их; другие осколки отпечатываются в подреберье, не давая спокойно вздохнуть. Он смотрит в твои глаза последний раз, словно ты предстала ему всевышним ангелом Метатроном, которому ему хотелось молиться, несмотря на личный запрет, поставленный штампом свершённых убийств. Этот взор, полный промолчавших чувств, врезается Копьём Судьбы в твою душу, которым уничтожили сильное тело Христа; ты дрожишь, чувствуя внутри проливающуюся кровь, которая начинает скоротечно индеветь. Предчувствуя неладное, ты пытаешься остановить его, но плащ формирует вихрь, в котором остаётся лишь временный фантом Гоголя. Через несколько секунд дым на его месте рассеивается, точно дотлевающая сигарета, и наедине с тобой остаётся лишь недосказанная реальность и её глумливая подруга – тревожность, которая поселилась в твоём сердце. Ты чувствовала приближение окончательной разлуки нутром; чем-то внутренним, глубинным, не до конца понятным тебе. Становится страшно. Ты обвиваешь руками озябшие плечи, пытаясь смахнуть всё на перегрев женской интуиции, которой, несмотря на феноменальное везение, свойственно ошибаться. Но мыслить оптимистично в этот раз не удаётся. Слёзы копятся, чтобы вырваться наружу водопадом, но нежный голос позади заставляет их остаться в уголках глаз. - Долгая прогулка, неправда ли? – Фёдор итонирует чем-то смешанным, от чего ты приходишь в замешательство, но на его бескровных губах по-прежнему царит спокойная улыбка, призывающая к доверию. Но ты знала, что ей нельзя верить – он улыбается так всем, над кем собирается совершить епитимию. Но, когда чужие ладони ложатся на твои плечи опавшими нежнейшими лепестками, ты почему-то успокаиваешься, становится не так страшно. - Полагаю, свежий воздух уже достаточно очистил твои мысли, чтобы мы смогли насладиться священным праздником в такую прекрасную ночь. Идём, (Твоё имя). Комната эспера по обычаю обхватывает тебя уютным мраком. Брюнет садится обратно на своё место, словно тебя и не было рядом; его отрешённость пугает тебя. Ты во многом всё ещё не понимала своего спасителя. Не понимала, что ему просто спокойно от того, что ты была рядом с ним. Без Николая. - Мы должны отпраздновать Пасху, верно? – он не вкладывал усилия в свою улыбку, но та всегда получилась у него обольстительной; хотелось сфотографировать её и повесить над кроватью вместо иконы. Не каждый раз увидишь благосклонность божества, которым являлся для тебя твой спаситель. - Раньше у меня не было времени посмотреть, как этим занимаешься ты. Поэтому сейчас я откажусь от всего, чтобы ты научила меня этому искусству. Без знаний человек иссохнет, как старый холст. Знания – двигатель к будущему. Упрятав подальше настороженность, ты торопливо садишься на пол, хватая заранее подготовленный стакан с краской для яиц. Мысленно удивляешься его отзывчивости после вашей посиделки с Гоголем, и чувствуешь странное расположение к нему – такой Достоевский нравился тебе больше. Перед тобой не было тёмного владыки, рассуждающего о человеческих грехах и пользе зла – был просто человек, который любознательно наблюдал за твоей операцией. И ты загляделась на его лицо, часто похожее на обычную равнину, а не на то, чем люди могут выражать палитру живых эмоций. Ты любовалась тем, как его тонкие брови начали приподниматься. Тревожные мысли об исчезнувшем друге начали утихать под приятными впечатлениями. - Значит, так их и красят… - задумчиво протянул молодой человек, склонив голову и закусив ноготь указательного пальца. - Господин Фёдор, опять Вы ногти грызёте! – воскликнула ты, по привычке подбежав к парню, чтобы убрать его руки со рта. - Глисты же заведутся. Не надо так делать. Учишь Вас, как маленького ребёнка. Внезапно твою ладонь перехватили и сжали. Ты была парализована его первой инициативой в некой ласке, но не стала противиться – лишь недоумённо смотрела на то, как он разглядывает твои пальцы, и пыталась удержать сердце в груди, дабы оно не перебралось в горло. - Ты всегда заботилась обо мне, - рассуждал вслух Достоевский под воздействием впечатления; он благоговейно гладил твои пальцы, наслаждаясь их сверхъестественной мягкостью, и переплетал их со своими. Действия были уверенными, решительными, но во взоре сквозило первобытное изучение. - Без эгоизма, что свойственно обычным людям. Это всегда удивляло меня, пусть я и сумел узреть многое в этом грешном мире. Я видел слабоумие, гнев, слепоту, страх, но не свет. Люди поглотили его, а ты сумела сберечь. - Потому что… Вы дороги мне, - растерянно пробормотала ты, чувствуя жар в области пястных костей, где лежали подушечки его пальцев. - Вы стали для меня родным человеком, за которым я хочу следовать и которому я хочу освещать этот путь. - Вот как… - улыбка Фёдора обрела оттенок искреннего умиротворения. Но для полного требовался последний штрих. - Но тебе не стоит делиться им со всеми, даже со своими союзниками. Даже с Николаем, которому не нужен свет. Он сам избрал свой путь, и в падении он видит полёт и свободу. Поэтому, чтобы не тратить впустую силы, ты должна беречь эти частички для своего Бога. Тебя будто внезапно сжал корсаж мира, который жестоко стягивался на уровне солнечного сплетения; стало тяжелее дышать, будто в пронизанные лёгкие воткнули кинжал, заставив фонтан крови бурлить у гортани. Ты понимала, о чём он говорит, но не верила, что это произойдёт так скоро, что финал союзника будет фатальным. Ты ощутила себя обессиленной и опустошённой. Организм неожиданно превратился в бездушную машину. Несмотря на остатки неверия, ты жаждала получить поддержку близкого человека, который торжествующе ухмылялся, подобно демону, пока ты смотрела в одну точку, переваривая сумбурное известие. - Господин Фёдор, а кто я для Вас: питомец или… Ты замолкла на полуслове, чувствуя подкативший к горлу ком. Тебе хотелось услышать хоть что-нибудь от него, поэтому ты вымолвила то, что всегда волновало твою душу, пока прямота в безысходном состоянии казалась благодатью. Фёдор крепче сдал твоё запястье, притянув тебя ближе к себе. Ты смотрела в его глаза и больше не испытывала глубинный страх; в зрачках покоилась жажда ощутить забвение от его прикосновений. - Ты – мой сумеречный цветок, (Твоё имя), за которым я хочу ухаживать. За которым я хочу наблюдать, пока он цветёт под моей тьмой. Который я хочу вкусить, когда на него падёт божественный столп. Чью часть света я желаю поглотить, чтобы он касался лишь избранных людей, а не тех, кто разочарует тебя. «Чёткая структура и прописные нормы, обязательные для исполнения всеми и каждым, кажутся мне абстрактной тюрьмой, в которой мы обязаны прожить целую вечность. Я не хочу жить за решётками. Я хочу парить на воле. Ты со мной, птичка?», - ты вспоминаешь слова Гоголя, и понимаешь, что в его мировоззрение есть истина. Теперь ты видела благо в том, чтобы опробовать метод хотя бы частично – попасть для начала под крыло брюнета, который был готов преподнести тебе потир с дорогим вином, что разбавлено забытьем. «Может, так будет проще жить… во тьме, не жалея никого?», - опустевшим голосом проговаривала ты себе в мыслях, самостоятельно подступая к терпеливо выжидающему союзнику. - Чёрный Бог Достоевский, - начала ты бесцветным голосом, принимая в отчаянии решение, - я взываю к Вашей мудрости. Отразите в своём тёмном зеркале мои недостатки и слабости. Станьте молотом, что выкует из моей души острый и безупречный клинок. Позвольте мне стать достойнее. Поддаваясь чужим прикосновения, не встречая в себе способность сопротивляться, ты окончательно приняла в себя тьму, капитала ей свою сущность, ощущая иную божественную сторону Достоевского. Мимолётное касание прохладных и обветренных губ усыпляет в тебе размышления о дурном. Однажды ощутив расслабляющее дыхание тьмы на своих устах, ты уже не сможешь повернуться обратно к свету. Ты приняла её, как часть себя и Фёдора, с которым ты впервые ощутила покой. Александр Пушкин: - Ихихих, ещё один слабак прибыл в наш полк! – наслышанный об отсутствии особых талантов у тебя, свободно поприветствовал, как своего единомышленника, твою персону специфичный эспер. – Но ты не волнуйся; таким, как нам, всё сходит с рук. А тебе, как ничего такой девушке, будет двойная оплата снисхождения сильных, - весело добавил парень, помогая тебе таким образом адаптироваться в нынешних условиях под твои нервно дёргающийся уголок губ. Ты не смогла сразу образовать с Пушкиным некий эпифит, где ваши стебельки взаимопонимания проросли бы друг на друге, поэтому первое время тебе приходилось застенчиво прятаться за плащом менее странного Гоголя. Вообще, вся разношёрстная компания Крыс первое время держала тебя под отрицательным впечатлением после одной ситуации, из-за чего ты часто пропадала в кабинете Достоевского, где пахло уютом и частичной адекватность. - Ты чего такая кислая? – уловив момент, где над тобой беззвучно парили мотыльки фрустрации, спросил как-то Пушкин. – Эй, Гон, более сильные союзники должны помогать слабым! Давай устроим ей твою терапию веселья, ихихи! – торжественно раскинув руки, воскликнул эспер. И всё в этом рвении вытащить тебя из депрессии было неплохо. До того момента, пока перед тобой не возвысился стройный парень с забинтованной головой, который благоговейно прижал кортик к своей щеке, зловеще улыбаясь, как бодрый психопат, сбежавший во внешнюю сферу. «Если хозяин даст на это разрешение, я смогу вырезать и тебе часть мозга, которая отвечает за ощущение несчастья», - с наркотической миролюбивостью сказал он, вызвав у тебя бурную реакцию отступления; ты подняла руки, как селенитовые флажки поражения, и юркнула испуганной мышью обратно в свою комнату. Александру же ты пришлась по душе; нашёл тебя привлекательной дамой, чьи выражения лиц – эстетика для глаз, и с первого взгляда определил, что ты сделана с ним из одной ветхой шкуры, поэтому на радостях постоянно упоминал о ваших сходствах в физической беспомощности, чтобы таким образом сблизиться с тобой. Сперва ты не сумела определить в этих эксцентричных жестах первые шаги к дружбе, поэтому старалась реагировать на все его дикости спокойно, найдя таким методом общий язык с ним. - Ихих, я бы коллекционировал моменты, где твоя рож… лицо искажается такой симпатичной грустью, - не вовремя поправил свой привычный жаргон Пушкин, подстроившись под прототип вежливый речи с дамой. - Тебе не стоило поправляться, - мирно пролепетала ты, освобождая его от муторной обязанности держать язык за зубами. – Сейчас я действительно могу похвастаться только пьяной лошадиной мордой – лицом это не назовёшь. Ты натянуто отшутилась, в воображении заглядывая в зерцало, показывающее осунувшийся лик и тёмные, как пятна лужи, синяки под глазами – следствие снов о потерянном в тот момент Коле, которые беспрепятственно стучались в твои виски барабанной дробью. Саша оценил твою импровизацию громким смехом, который ты сочла за завершение диалога – вечно на свой волне эспер не казался тебе сострадательным человеком, которому можно излить душу. Но частично ты ошиблась; Пушкину не были чужды человеческие чувства, которыми он пропитался к тебе, как к товарищу, однако поддержку выражал по-своему. - Ты из-за Гога горюешь? – беззаботно уточнил Саша, на что ты красноречиво хмыкнула. – Ихих, вот это любовь! Но он предпочёл искупаться в луже собственной крови, а не в твоих объятиях. Так что забудь о нём и давай лучше займёмся издевательствами над нашими врагами, чтобы они захлебнулась в своей блевотине – ведь ощущение превосходства для таких слабаков, как мы, высшая награда! Александр попытался взбодрить тебя с видом политического деятеля, который собрался улучшить весь универсум. На минуту, глядя на его безумную улыбку, ты и сама просветлела. «Какая разница, насколько отличается от тебя человек, если он хорошо относится к твоей персоне?», - после такой мысли твоё отношение к Саше потерпело метаморфоз, отрастив крылья дружелюбия. Однако печальные размышления о бренности существования, окружившие тебя взбешёными варгами, не давали покоя, покрывая твой оптимизм аспрегиллом. - Может, вырезка мозга не такая уж и бредовая идея? – вслух рассуждала ты северным голосом, в котором навеки убиты любые проблески ярких ростков жизни. - В конце концов ни одна женщина в мире не может быть довольна собой, а мне как раз жмёт его печальная часть – отличный повод, чтобы изменить себя с помощью операции. Воспалённый ум Пушкина прочитал в рунах твоих мыслей, которые не могут принадлежать среднестатистическому человеку, знак того, что ты теперь одна из них; твоё маленькое объявление вселило в его сердце сумрачное ликование, словно он добился своей цели. - Ихихи, ты такая же безумная, как и все мы! – в эйфорической истоме проворковал Саша. - Добро пожаловать, (Твоё имя)! После того случая расположение Пушкина крепчало к тебе, как хватка младенца с каждым днём. Передал тебе вирус местами нездоровой беззаботности, став виновником твоего великодушия по отношению к девиантству, которое раньше пугало тебя, как и любого нормального человека. Сейчас ты была спокойна, как Саргассово море: несмотря на штормовую локацию атлантических истоков, на тебе не было ни ветров, ни осадков, ни истерий течения. Таким образом, относясь терпимо к экстравагантности членов команды, ты заслужила их лояльность. Однако Саша, замечая искринки грусти в твоих глазах, всё ещё желал раскрепостить тебя, окончательно ввергнув в пучину безумия, где над прокажённым разумом не властвуют чувства. Поэтому взял на себя ответственность придираться к любым мелочам, которые лишают тебя индивидуальности среди их компании. - Сделаем это во имя их перекошенных ужасом рож! – воинственно произнёс Пушкин во время вашего сбора на общую миссию. - Сделаем это во имя воли хозяина, - элегантно проведя ладонью по бинтам, как по нечто сокровенному, сказал с миротворной улыбкой Гончаров. - Сделаем это, - лаконично присоединилась ты к своим товарищам. Случился антракт, при котором твои зрители, очнувшись от иллюзии обратно в занудный социум, изумлённо уставились на тебя. Ты будто совершила бесчинство, распространив в других всполохи паники. «(Твоё имя), тебе срочно нужен другой девиз, а не этот дурацкий огрызок! Это совсем не весело!», - последовало учительское наставление Александра, который вознамерился сделать из тебя своего ярого последователя. По крайней мере тебе успокаивало само осознание, что такие люди приняли тебя, а подстроиться под их фундамент – дело времени. И если ты проявишь глубокое уважение к учению Саши, то сможешь обрести в его лице лучшего друга. Огури Муситаро: Фёдор почти сразу проинформировал тебя о пополнении в рядах новичков, обмолвившись, как с единственным доверенным лицом, повышенными требованиями Муситаро. «Что же, людям свойственно быть такими самонадеянными и прихотливыми; они не умеют ценить добродетель, которой они заслуживают, и всё время пытаются ухватиться за что-то большее. Но его способности пригодятся нашей организации, поэтому стоит проявить терпение, дарованное нам свыше», - рассуждал на досуге Достоевский, утомительно прикрывая веки. Ты прислушивалась к своему лидеру, но редкая жалоба непоколебимого Демона вынудила тебя испытать к новому союзнику противоположный интерес. Твои полномочия ограничивали тебя в свободных походах к полупленникам, но ты смогла уговорить Фёдора организовать вашу встречу под предлогом выполнить одно из условий Огури. - Добрый день, Муся-сан! – приветливо поздоровалась ты, приоткрыв двери в его хоромы. Брюнет, занимающийся со скуки эпистолярным признанием давнему другу, встрепенулся орланом от нахального вторжения незнакомки в его нетронутую обитель. «Муся…? Что это за произношение такое?», - мысленно посетовала его утончённая натура на твоё грубое иностранное коверканье. Сверкнул на тебя взглядом дикого и недружелюбного волка, который придирчиво оценивал твоё поведение, не соответствующее его критериям. «Служанка? Не слишком-то воспитанная для неё. Впрочем, чего и стоило ожидать от Крыс», - нахохлившись, завершил он последний штрих в своих мыслях, решив не обращать внимания на твои заскоки. - Я принесла Вам столовые приборы, которые Вы заказывали, - оповестила ты союзника, демонстративно зазвенев сундучком, где покоились ложки и вилки. - Наконец-то! – Муситаро, кажущийся тебе важным павлином, оживился в манере изысканного богача, выпестованного роскошной жизнью. - Я уже начал думать, что про меня посмели забыть. - А господин Фёдор и забыл, но я запомнила, - невозмутимо отозвалась твоя персона, аккуратно раскладывая приборы на стеллажи. Муситаро поперхнулся твоей прямодушностью. Твоя излишняя бесхитростность попала ему прямо в глаза, как бельмо, от чего ему пришлось протереть веки, убедившись в том, что ты живой человек, находящийся на одном с ним материке, и не одержимый гипнозом сыворотки правды. - Н-не слишком ли ты честная? – оторопело выдал брюнет, настороженно глядя на тебя, как на опасного чужеземца. - А нужно врать? «Она точно отсюда?», - пролетело скоростным эшелоном в извилинах эспера, застигнутых врасплох. Если все люди были в какой-то степени андроидами, в которые Создатель вдохнул жизнь, то твой агрегат был явно сломан. Огури пытался отчаянно найти твои потерянные чечки, чтобы всё шло по всеобщему плану, но, кажется, ты самолично деинсталлировала их, чтобы не быть такой, как все. И своим отхождением от нормы ты настораживала Муситаро и одновременно вызывала у него учёный интерес; если минуту назад он жаждал поскорее избавиться от мельтешащей мошки в лице тебя, то сейчас ему определённо хотелось изучить тебя, как редкий экземпляр среди фауны. - Иногда это полезно, знаешь ли, - устало объяснил тебе простую истину парень. - Лучше не знать некоторых подробностей, чтобы жертва оставалась спокойной. Всему вас надо учить, простофили, - горделиво усмехнулся он, щелчком пальца заставив тебя отступить, чтобы осмотреть разложенные предметы. Подобно аристократу-белоручке, он обхватил кончик вилки, пристально разглядывая её неестественный блеск. - Эй, это ведь не серебро! - Но краска ведь почти серебряная, - объяснила ты, как своему недалёкому отпрыску, на что у Огури дёрнулся глаз. - Бюджетом руководит господин Фёдор, а я – всего лишь девочка на побегушках, которой впору не интересоваться такими интимными вещами. Поэтому взяла на свои личные расходы специальную краску. Знаете, похоже на обман, о котором Вы говорили, только своей догадкой Вы испортили момент. На конструкцию рассудка Муситаро продолжали падать тяжёлые сваи непонимания; он уже начал подумывать о том, что в Йокогаме произошла эпидемия, превратившаяся людей в ременантов, которые восстали, чтобы зачем-то отомстить живым. - Ты ужасно странная, - он попытался вложить брезгливость в свой баритон, но тот был измельчён толерантным любопытством. - Все в вашей организации такие? Если это так, то я хочу хотя бы комнату подальше от вас! - Мы все немного безумцы: кто-то больше, кто-то меньше, но нормальных людей нет – есть только те, которые пытаются казаться такими, чтобы к ним не придирались, - твой голос – густой фирн, сквозь который не проберутся растения: слишком холодный и стойкий. Он пугает Муситаро своим излишним спокойствием и вместе с этим предлагает ему испробовать снять его с опушки твоих бесцветных эмоций. - Вам просто придётся привыкнуть. И всё же, несмотря на строгую по виду скептичность, акроцеровые глаза эспера наблюдали за тобой с тусклым смаком, который ещё обещал расцвести в будущем, как пышный императорский сад. Но пока Огури с брюзжанием отнекивался от этой мысли, ссылаясь на твоё сумасшествие, которое он не сможет разделить в силу своего величия. Подобно археологу, ему пришлось ещё долго копаться в твоей непонятной почве, прежде чем он смог найти действительно ценную редкость – сама твоя светлая и невинная энергия притягивала его, как бы он ни пытался горделиво сопротивляться ей. И один случай положил начало его особый привязанности к тебе. - Муся-сан, Вы с кем-то говорили? Вежливо осведомилась ты, услышав за его дверью нервное бормотание. Молодой человек подскочил со стула, будто его поймали на непристойности. - Почему врываешься без стука?! – рыкнул он разъярённым {censored} на тебя, сконфуженно отодвигая пергамент в сторону. - И я… Ни с кем я не разговаривал! Разве ты не видишь, что я тут один? - А, понятно. Сами с собой, значит, - с бесстрастностью психиатра вынесла вердикт ты. От повышенного градуса нервозности у Муситаро едва не лопнули капилляры глаз. - Я не это имел в виду! Не смей считать меня сумасшедшим! - Но для меня такие люди вполне приятные личности, почти как семья, - задумчиво протянула ты, комбинируя своих товарищей и суммируя свои чувства к ним. - Сказал же не считать! – раздражённо закатил глаза эспер, чувствуя, как ресивер с терпением начинает опустошаться. - Что за глупая девчонка! - Вы пишите письмо некому Ёкомидзу? Пока Муситаро приумножал все твои недостатки, ты успела приблизиться к нему и заглянуть за спину, где покоились его рукописи каллиграфическим почерком. «Вы так аккуратно и изящно пишите. Часто такое практикует?», - задавалась восхищённым вопросом ты, беззастенчиво прожигая находку сияющими, как Канопус, глазами. Огури, запоздало осознавший, что в его личную жизнь влез посторонний, торопливо накрыл мемуары стопкой других пергаментов. - Не читай! – продолжал враждебно выпускать на тебя длинные иголки, как у кактуса Цереус Хамакуру, Муситаро. -Тебя не учили не лезть в чужие дела?! - Извините, - ты виновато потупила взор, но всё же не смогла совладать с жарким, как полымя, любопытством. - Но… кто такой Ёкомидзу? Ваш друг? Последняя фраза врезалась в него заострённым протазаном, насильно вытащив крючком рыбку памяти с усыплённой бдительностью. Аквариум его мыслей стал засорённым, но, пытаясь отряхнуть с себя ностальгию, эспер ответил с напускной заносчивостью: - Ха! Вот ещё! Один неутончённый дурак, помешанный на избитых детективах, не более. Мне нет до него никакого дела и… М-мне… хорошо и без него… Огури будто внезапно впал в летаргический сон: перестал шевелиться, подавать какие-либо признаки жизни, лишь оставил омертвелые глаза открытыми, немигающими и с какой-то слепящей пеленой. Ты тоже окоченела на месте, ощутив нечто знакомое в его застывшем взгляде; это проникло в тебя жалящим плющом, от которого воспоминания о Гоголе всплывали наружу утопленниками. Несмотря на личные пережитки, ты не смогла оставить Муситаро в таком плачевном состоянии. Ты сделала решительный шаг в его сторону и сердечно прижала его к себе, обвив голову молодого человека руками. Уткнувшись в твою грудь, Огури очнулся – его будто выдернули из бессознательности льдистыми спицами душа. - Всё будет хорошо, Муся-сан, - пообещала ты, разглаживая его волосы; твои прикосновения вкупе с нежнейшим, как бутон розы под теплицей весны, голосом ложились на его раскрывшиеся раны перуанским бальзамом. Муситаро впору бы отстраниться от девчонки, которая пугала его своей индивидуальностью, но он не может. И не хочет. Он желает и дальше вслушиваться в твой утешительный тон, как в звуки флейты, и медленно уходить в напевный тобой мир грёз. Его словно обнимала родная матушка, чьи объятия были теплее парного молока. - Он был Вам дорог? Я понимаю Вас… Я тоже недавно потеряла важного в своей жизни человека. Но… это пройдёт. Время способно исцелять раны, пусть и останутся шрамы на всю жизнь. Ты, застуженная собственными реминисценциями, внезапно затихла, будто тиски холода отступили, нашептав зловещим голосом: «Мы закончили – теперь можешь спокойно умирать». Эффект действительно оставил отпечаток окончательного обморожения: ты застыла, перестала дрожать и смиренно позволила морозу испить нектар твоей жизни – теперь страдания ушли, но оставили тебе возможность механически говорить формальдегидным голосом: - Всё чаще мне ничего не хочется, кроме как лечь в кровать и никогда не просыпаться. Во сне – благо. Состояние спокойствия и безмятежности, водопад грёз – тех, что могли бы быть реальны, но не стали; тех, что никогда не станут правдой. Полёт и свобода, о которой говорил Коля. Такова ли она на вкус? И смогу ли я летать без него в других местах, кроме снов? Ты остановилась, когда голос начал преть, подобно просроченному продукту. Вместо этого ты возвела взгляд к потолку, пытаясь увидеть в матовом свете лампы отголосок Гоголя. Муситаро, настороженный твоей философией, медленно, будто неохотно, отпрянул. Он впервые увидел тебя в состоянии полной абстракции: страшной, как смерть, и глубокой, как её мрачная опочивальня. В какой-то момент ему захотелось по инерции грубо выдернуть тебя из кошмарной прострации, чтобы ты снова зажглась ярким и непонятным ему Канопусом, потому что он ничего не мыслил в скучной астрономии. Но он не знал, что следует сказать. Язык обратился в неподвижный серебряный иней. Хрусталик уставился в одну точку – в плачущее девичье лицо, которое показалось ему прекрасным и противоречиво отталкивающим в таком диком для него амплуа, которое совершенно не красило твой нрав. Муситаро с неловкой поспешностью отстранился от тебя, перебирая на ходу словарь, чтобы вымолвить хоть что-то приблизительное к отвлечению. - Только не говори никому, что видела меня в таком состоянии! Просто немыслимо… – нахмурился он, с напускной педантичностью очищая идеально выглаженный костюм после сближения с твоим телом, которое спровоцировало маленькие складки на нём. На самом деле это последнее, что волновало эспера. Размахивая руками, он незаметно всматривался в твоё опухшее лицо: совершенно неэстетичное и неопрятное. «Ей не идёт этот отвратительный образ», - размышлял зеленоглазый, смахивая всё на дурное настроение своего восприятия красоты, но причина крылась в совсем другом поле. - И сама не плачь! Женские слёзы… Хмпф, тебе не идёт этот облик, - строго причитал он, презрительно насупливая брови, на что ты пристыженно всхлипнула. - Кроме того, я уже привык видеть тебя наивной дурочкой, так что лучше всегда оставайся такой. Его рука дрожала в жажде прикоснуться к твоей мокрой щеке, чему Огури отчаянно противился. Он не понимал, откуда возникло это сумбурное и необоснованное желание. «Пачкать руки… Это совсем не по мне. Но это девчонка… Она точно ведьма!», - со скрипом в зубах думал брюнет, протягивая руку, которая позорно сдалась в борьбе темперамента. С видом отвращения Муситаро ненавязчиво стирает почти засохшую перламутровую каплю с твоей щеки, демонстративно отряхивая окроплённую ладонь; мимолётное прикосновение пристрастно жжёт, и Муситаро жмурится уже не наигранно, а честно – теперь от смущения и сбитого ритма сердца. Ты чувствуешь покой, как китайский философ, следующий по знаменитому пути дао, и начинаешь наконец-то искренне и благодарно улыбаться; как бы себя ни вёл собеседник, ты почувствовала его отлик, который возымел ответ в твоей горящей груди. - Спасибо за поддержку, Муся-сан. Мне… стало легче. Огури чувствует, как от твоего признания в нём расцветает жимолость, но в этот раз оправдывает реакцию повышенной самооценкой. - Кто бы сомневался! Славь же своего освободителя! – тщеславно расхохотался молодой человек, упиваясь своим превосходством. Ты не смогла смотреть на очаровательного союзника без широкой улыбки; от его забавных манер индикатор твоего умиления начал энергично зашкаливать. Исток страданий был временно осушен благодаря Муситаро. Тебе даже не верилось, что кто-то смог так быстро плеснуть акварель в твой платиновый мир. Он не залил фреску до конца, но даже наполовину размазанная картина имела свой шарм. - Да Вы просто милашка, как оказалось! - выпалила сердечно ты. Муситаро остолбенел, парализованный каскадом свалившихся на него ощущений: смесь смущения и негодование. - Д-да что ты такое говоришь?! Не обращайся ко мне так фамильярно! – вспылил Огури, не понимая, как в его нутро от твоих несуразных слов смог вселиться добрый рарог – огненный дух, посадивший в его грудь одухотворяющее пламя. Он бы рассмеялся в лицо любому, кто посмел бы наговорить его изысканной натуре таких глупостей. Но ты заставляла его замирать и выглядеть ещё более глупее от недопонимания, чем ты в своём амплуа невинности. - Но Вы же сами сказали, чтобы я славила Вас. Я не очень хорошо умею составлять икебану комплиментов, поэтому ограничилась этим метким словом, которое полностью описывает Вашу очаровательнейшую натуру, - покачиваясь на ногах, застенчиво пробормотала твоя персона. Приложив руку к сердцу, которое трепетно растаяло, ты добивала тихим голосом, будто раскрывая ему свой пикантный секрет, от которого Муси навострил уши. – Я не думала, что хоть кто-то сможет на чуть-чуть ободрить меня. Но Вы сделали чудо. И разве после этого Вы не милашка? Я бы повесилась у Вас на шее. Эспер давится изумлением. Твои слова лишены всякой вычурности, они просты и неприметны, как пасмурное небо. Но Муситаро понимает: благолепие заключается именно в твоей естественности, которую он никогда не встречал. Он привык к манерности, изыску и роскоши, а ты внезапно превзошла все его критерии. Разумом он пытается выбраться из этой вязкой топи, но сердце рвалось навстречу путешествию по креумам твоей специфичной души. - От тебя ничего другого ожидать и не стоит, - фыркнул он, ставя постановку своей неприязни к тебе, которая медленно убыла, как яхта за горизонт. Он сделал вид, что неохотно принял твой комплимент, и с тем же видом бросил тебе, как подачку: - Ладно, если хочешь, можешь прикоснуться ко мне. Но только недолго. Однако, когда ты с его позволения заключила его в свои объятия, он ощутил себя в бунгале: тропики, пение морских волн, сок кокоса, льющийся с твоими прикосновениями, и рядом ты – совершенно другая: в лёгком, но богатом платье, с распущенными волосами, которые ветер подгоняет к его ладоням, а он наслаждается их запахом, как роскошным шампанским. Муси всё время пытался отогнать от себя дурацкие романтизированные представления, но те прилипли к нему банным листом. И он сам не хотел, чтобы это когда-нибудь закончилось. Не заметил, как со временем начал ждать твои визиты, и, когда ты задерживалась, бросал тебе с ревнивым упрёком мужа: «Где ты так долго пропадала, (Твоё имя)?! Мне скучно и нечем заняться в этой дыре!». Понимал, что начал привязываться к тебе, но ссылался на то, что ты знаешь о нём слишком много, поэтому ему стоит помогать тебе держать язык за зубами посредством обманчивого сближения. Но все планы разрушались на его глазах. Впрочем, совершал попытки обманывать самого себя в письмах погибшему другу. «Дорогой Ёкомидзу, я более чем уверен, что такой дурак, как ты, наверняка увлёкся бы какой-нибудь сумасшедшей и безвкусной простушкой, чего не скажешь обо мне. В отличие от тебя у меня хороший вкус и на женщин: я выберу только достойную, величественную и изысканную особу, которая будет любить меня, роскошные розы и дорогое вино. Я не буду бегать за ней, как бродячий пёс вроде тебя – это она будет сходить по мне с ума. И я ни за что не буду всецело привязан к ней, внимая каждому её слову», - с гордой ухмылкой завершил своё письмо сытый Муситаро, пока ты не открыла его двери, заставив его тут же подскочить с места. - Я сорвал тебе сирень! – с придыханием заявил ошеломлённой тебе молодой человек, запоздало уняв влюблённое сияние глаз. Он выпрямился, постаравшись вернуть голосу прежний тон скептичности и раздражения. – Почему тебе нравятся такие безвкусные цветы? Есть ведь розы, пионы, нарциссы, а ты зациклена на этом прошлом веке. И я просто мимо проходил, прихватив апельсиновый сок, который ты так любишь. Что значит «я уже ухожу»?! Останься здесь! Мне надоело возиться с этими западными бумагами, лучше поговори со мной! И перестань уже носиться с этими неутончёнными и сумасшедшими личностями, ты портишь свою репутацию! Полностью противореча своему письму, буквально навязывал тебе своё общество, оправдывая это тем, что ему смертельно скучно, а всё, что он покупает тебе с кривым оскалом непонимания – чистое совпадение. Муситаро до сих пор не знает, как такое произошло: он и какая-то сумасшедшая русская, которая то ли притворяется глупой, то ли является профессиональным манипулятором, призванным сделать его частью безумных Крыс. Всерьёз задумывается после завершения своей миссии поставить новое условие для Достоевского – забрать тебя с собой. «В качестве служанки, которая позаботится о моём комфорте», - репетирует на досуге речь эспер, чтобы не выдать свои чувства к тебе.