Формула контракта

      Оставив позади осторожное взаимодействие с судьбой и пообещав себе, что реверансы в виде аккуратности и предусмотрительности будут иметь место лишь в оправданных ситуациях, Себастьян приходит к не подлежащему пересмотру вердикту — действовать, как свойственно демонам. Как продемонстрировал опыт его двух предыдущих попыток, чем быстрее, ловчее, строже, решительнее и напористее думаешь и поступаешь, тем больше шансов предупредить, а в лучшем случае даже отразить неожиданные вероломные шаги провидения.       И, как и рекомендовал Гробовщик, Себастьян начинает влиять на окружающее в полную силу.       Собственно, начинает он непосредственно с серебристого: демон в лоб говорит жнецу о том, что знает, кто он такой, а сам жнец прекрасно знаком с ним. Аргументирует свои заявления он некоторыми деталями, которые посторонний — даже мистический — элементарно не может знать. Спасибо опыту столкновения с Гробовщиком, таких нюансов предостаточно.       Себастьяну изрядно любопытен его ответ, но шинигами, по обыкновению своему, не стремится радовать ожидаемо-заурядными реакциями. И, философски пожимая плечами и с глубокомысленным видом отпивая глоток ароматного чая, медленно произносит:       — Разумеется, я подозревал, что мы знакомы. Нашёл, кого удивить.

* * *

      Себастьян совершает перемещение в тот самый год, что и предыдущие разы, но теперь выбирает раннее лето вместо глубокой осени. Демон действует открыто и прямолинейно. Дидрих больше не является составляющим звеном его плана (то ли потому, что нужда в естественности происходящего пропала, то ли потому, что Себастьян не желает волей случая столкнуться с его отвратительной стороной, какую накануне показал Винсент), поэтому, возникнув на пороге поместья семьи Фантомхайв, он без колебаний подчиняет своей воле практически всех домочадцев.       Иметь дело с марионетками Себастьяну не очень приятно (вернее, гораздо неприятнее, чем в ситуациях, когда с людьми даже при наличии свободы действий приходится контактировать), но с подчинёнными конкретной идее процесс достижения желаемого результативнее.       Навыком внедрения убеждений в чужие разумы демон всё же не злоупотребляет: к примеру, ни прислуги, ни Рэйчел Фантомхайв, ни Ангелины Барнетт изменение мыслей не касается в тех случаях, когда этого можно избежать. Себастьян, хотя и не желает признаваться себе в этом, всё же обзавёлся некоторыми этическими и моральными соображениями благодаря своему маленькому графу.       Придерживаясь старой модели друга и гостя для семьи Фантомхайв, а также члена «Дьявольских Псов», Себастьян без труда блокирует замысел Винсента держать свои открытия в тайне и внушает все полученные данные вверять Виктории (и такие действия по отношению к человеку, на которого его принципы не распространяются, приносят демону мимолётное, но несравненное мрачное удовольствие).       Впрочем, такой нехарактерный граф, отказавшийся от своей искренней мечты и цели, вскоре привлекает внимание Гробовщика, как не только одного из главных членов альянса под покровительством королевы, но и приближённого к устремлениям Винсента. Вкупе с открытиями от Себастьяна в бюро, возникающие подозрения и вопросы направляются непосредственно к нему.       — Позволь поинтересоваться, — спрашивает Гробовщик у Себастьяна, подзывая его с кресла в углу комнаты, когда большая часть присутствующих полностью поглощена игрой в бильярд, — что ты творишь?       — Понятия не имею, о чём ты говоришь.       — Я почему-то уверен, демон, что ты прекрасно знаешь, о чём речь. Наверняка ты осведомлён уже давно и в полной мере, насколько я опытен в вопросах магического, умён в исследованиях и проницателен... Во всём. Мне прекрасно знакомы истина и ложь. А уж истинную фальшь от ложной фальши я отличаю с закрытыми глазами. Признаю, твоя ложная фальшь впечатляет, довольно продумана: я потратил некоторые усилия, чтоб её изобличить. Однако фактически всегда найдётся как минимум один вопрос, мелкий и косвенный, на который человек под влиянием конкретного внушения не сумеет ответить.       Себастьян ухмыляется и с вызовом роняет:       — Благодарю за уклончивый комплимент моему внушению, Гробовщик. И на какой именно вопрос Винсент не знает ответа?       — Винсент не помнит, когда он начал заниматься изучением магии, — хмыкает жнец. — Мой тебе совет, демон: когда меняешь мысль в сознании человека, оставляй всю исходную информацию в архиве. Иначе рискуешь быть раскрытым даже без применения Косы Смерти.       — Если у тебя лишь праздный интерес без единой мысли о вмешательстве, я готов тебе поведать часть моих мотивов. Но знаешь, каким был первый твой совет, Гробовщик? — серебристый заинтригованно вскидывает голову. — Ты сказал не отказывать себе в экспериментах с действительностью. Вот я и не ограничиваю себя.

* * *

      Гробовщик клянётся не вмешиваться и не препятствовать, если Себастьян окажет ему одну услугу — покажет свою плёнку. Себастьян мысленно закатывает глаза: «Кажется, все Гробовщики одинаковые».       Но на уговор даёт согласие.       Во-первых, такой серьёзный противник в без того нетривиальном и трудоёмком деле ему не нужен. Во-вторых, всё-таки он обязан Гробовщику. А в-третьих, ему и самому интересно знать, сохраняются ли все воспоминания в его душе при переходах во времени.       Да, это очень личное, однако после следующего скачка в прошлое (если у него ничего не получится в этот раз) осведомлённость Гробовщика ровным счётом никакого значения для него иметь не будет.       Поэтому он приходит к серебристому далеко за полночь в один удушливый июльский день. А Гробовщик, в полной готовности, торжественно заявляет:       — Если ты вдруг переживал о том, что я подвергну твоё тело лезвию Косы Смерти, уверяю, всё будет цивилизованно и почти безболезненно благодаря инструменту, который называется Ножницами Воспоминаний, — и Гробовщик демонстративно машет неприметными на первый взгляд ножницами синего цвета в доказательство своих намерений. — И благодаря им же границы тех воспоминаний, которые расположены до начала твоих путешествий во времени, не будут нарушены. Я уважаю личное пространство, которое люди — или не люди — желают оставить таковым. Но если вдруг воспоминаний с нужных нам временных линий в тебе не окажется в их физическом облике, то вместо них всплывут последние твои эпизоды из... Из какого года ты пришёл, говоришь?       — Тысяча восемьсот девяностый, — отвечает демон — и его передёргивает: в ряду последних воспоминаний из родной реальности грудятся специально размытые им ослепительными цветами вспышки-кадры, на которых в деталях высечено, как он собственными руками лишает жизни Сиэля. — Если вдруг ты коснёшься этого года, я попрошу тебя отвернуться. И ты отвернёшься, Гробовщик.       Жнец приподнимает указательный палец.       — Я попрошу тебя позволить мне увидеть пару малозначимых последних эпизодов из твоего года, если ты не возражаешь. Это может оказаться важным. Я тебе объясню, почему. По рукам?       — Можешь заглянуть в те моменты, когда давал мне цейтлауф в использование, — медленно соглашается Себастьян. — Но не больше. И не раньше.       — Больше и не нужно, — удовлетворённо заключает жнец. — Итак, давай приступим...       Гробовщик просит демона вытянуть и оголить правую руку и поясняет:       — Существует алгоритм расположения воспоминаний в организме: в районе сердца архивируются самые первые, кадры между рождением и текущим циркулируют по всему телу вплоть до стоп. Фиксирующиеся прямо сейчас воспоминания копятся в ладонях, а то, что происходило совсем недавно, находится в остальных частях рук. Будем двигаться по направлению от нынешних реалий, — с этими словами жнец прокалывает кожу Себастьяна на запястье и кивает, когда видит выведенную с привычной колеи ленту с кадрами нынешней реальности. — А если дальше...       Гробовщик делает маленькие надрезы на коже демона — и с багровых бусин крови струятся две отдельные ленты.       — Надо же, такая же чёткая плёнка из твоего прошлого путешествия. И позапрошлого. А ещё они идут параллельно друг другу, а не исходя одна из второй. И при этом на них нет отметки «завершено». У тебя такая должна стоять автоматически, без вмешательства шинигами, в случаях, когда продолжения воспоминаний нет.       Не отрывая взгляда от трёх реальностей, вьющихся тысячами кадров из его руки, демон интересуется:       — Как создатель цейтлауфа, что ты можешь сказать об этом?       — Ты должен понимать, что этот вопрос в разы уместнее задавать Гробовщику постарше, — подмечает жнец. — Между прочим, ты пробовал перемещаться в будущее относительно твоей текущей хронологической точки пребывания?       — Нет, ещё не приходилось. Немного другие приоритеты были.       — Рекомендую попробовать на досуге, — безэмоционально роняет жнец — и оживляется, когда находит расположение воспоминаний из тысяча восемьсот девяностого года. Выхватив нужную сцену и удерживая её кончиками ногтей — момент передачи цейтлауфа демону — он останавливает поток ленты памяти. — А вот это я уже видел...       Гробовщик сталкивается с обжигающе-вопрошающим взглядом Себастьяна и предупредительно поднимает руку.       — Обо всём по порядку. Так вот, предположение моё таково: миры, которые ты создал (а очевидно, что ты не меняешь прошлое, а создаёшь очередные его аналоги), продолжают успешно жить без тебя, но, тем не менее, их врата открыты для тебя, если вдруг пожелаешь вернуться.       — Смелое предположение, учитывая, что я, задав конкретные данные, вероятнее всего, попаду не в то прошлое, которое создал сам. К тому же, информацию о нужных координатах мне получить неоткуда: я не могу быть уверен целиком и полностью, что время в том прошлом двигалось так же, как двигается здесь и сейчас.       Гробовщик кивает и медленно произносит:       — Верно подмечено. Но мне кажется, что такую двоякость я предусмотрел и принял бы соответствующие меры. Но на повестке дня не это... касательно того, что я уже видел.       Жнец направляет Ножницы Воспоминаний на своё предплечье и делает очередной надрез.       — Смотри внимательно.       Лента серебристого вполне заурядна (характерные будни Гробовщика в чёрно-серых тонах), пока на её кадрах не появляется Себастьян: Себастьян из исходной реальности и из двух предыдущих. И как минимум кадры с Себастьяном, берущим из рук жнеца аппарат для обмана времени, идентичны процентов на сто.       — Адова Бездна...       — Это мои сны, — поясняет Гробовщик. — Вот откуда я знал тебя ещё до твоего появления в моём бюро в этом временном пространстве.       — Но как это возможно... — шокированно произносит Себастьян.       — Тебя должен волновать другой вопрос, демон. Если этот феномен со снами касается исключительно сверхъестественных — хорошо, допустимо. Но что, если он распространяется на смертных? В том числе и на маленького графа, которого ты так стремишься спасти?

* * *

      Демон неустанно проверяет эффективность власти над сознанием Винсента.       Год, два, три.       Опасность смерти от руки Виктории уверенно отступает, барон Кельвин предусмотрительно стёрт с лица Земли, а Сиэль не помнит ничего из того, что ему не следует знать (Себастьян тщательно следит за любыми говорящими признаками — взглядами, мимикой и словами) — и демон постепенно отдаляется от дома Фантомхайвов.       Он всё ещё бывает на балах, приёмах, собраниях «Дьявольских Псов» и дружеских посиделках в компании Винсента и Дидриха, но чем сильнее крепчает вера в успех счастливого исхода будущего Сиэля, тем реже Себастьян присутствует в его жизни.

* * *

      Сиэлю опять тринадцать.       И без влияния на него трагедии характер его несколько отличается: меньше высокомерия и больше добродушных улыбок.       Сиэлю опять тринадцать.       И он часто проводит тихие вечера в саду, сочиняя стихи и рисуя.       Сиэлю опять тринадцать.       И единственное, что Себастьяну совершенно точно кажется тождественным — глубокие васильково-сапфирные глаза с тенью задумчивости.       Сиэлю опять тринадцать.       И у него наконец есть возможность прожить ту жизнь, которую он заслужил.       Сиэлю опять тринадцать.       И его невинное покашливание перерастает в огненный озноб и острую боль в лёгких.

* * *

      Когда Себастьян после продолжительного отсутствия в поместье Фантомхайв и длительных убеждений самого себя, что он обязан уйти, приходит, чтобы попрощаться с Сиэлем формальными фразами: «Уезжаю в путешествие по миру» и «Береги себя» (с контекстом «Будь счастлив»), его с порога встречают суета, висящая в воздухе тревога — дымчатая, тяжёлая и вязкая, — едкий запах трав и беспощадные слова Мадам Рэд: «У Сиэля пневмония».       Себастьян верит в организм Сиэля.       Себастьян верит в силу трав Мадам Рэд.       Себастьян верит в чудо, в конце концов.       Ему просто не во что больше верить.       Услышанный кашель его маленького графа надрывает его веру.       А его натужно-уставшее дыхание беспощадно рвёт её в клочья.

* * *

      — Себастьян, почему ты пришёл?       Они остаются наедине. Себастьян, наплевав на все поддерживаемые до сих пор моральные и этические нормы, внушает домочадцам заняться любыми делами, которые не касаются Сиэля.       — Я пришёл попрощаться, — тихо произносит демон.       Сиэль заходится приступом сильного кашля и выдыхает:       — Я думаю, ты ещё успеешь.       Себастьян, бессознательно переступив через возможные вопросы и возмущение, сжимает ладонь Сиэля двумя руками. Мальчик ответной реакции не проявляет, но и не отталкивает.       — Знаешь, такое красивое время суток... — шепчет Сиэль, устремив взгляд в небо. — Закат. Вон та прелестная лента неба такого красивого оттенка... барбарисовая. Барбарисовый закат. У него есть стихотворение с таким названием, ты знаешь?       Себастьян поднимает глаза в недоумении, но Сиэль не обращает внимания на его неозвученный вопрос.       — А ещё прекрасное стихотворение есть у Эдгара Аллана По. Особенно мне нравится одна его строфа...       Сиэль фокусирует взгляд на демоне и, собирая все оставшиеся силы, цитирует:       — С той поры сидит зловещий, гордый Ворон, Ворон Вещий        На вершине бюста, словно чёрный траурный убор.        Он сидит в застывшей позе, с взглядом Демона в дремоте,        И от лампы свет струится, тень бросая на ковер,        Но моя душа из тени, что колышется всегда        Не взлетит уж никогда!       Сиэль сжимает руку Себастьяна слабыми пальцами и спрашивает:       — Нам это прекрасно знакомо, верно?       Демон смотрит на мальчика в оцепенении.       — Возьми рисунок...       Себастьян, едва заставив себя пошевелиться, следует кивку Сиэля и тянет из-под стопки книг яркий край рисунка с прикроватной тумбочки. Следующий шок окатывает его толщей арктических вод: на бумаге в деталях прорисована сцена заключения их первого контракта. Ритуальный зал, фамильное кольцо, ворохи угольных перьев и жертвенная кровь...       — Он пытался вспомнить тебя, — грустно произносит Сиэль, изо всех сил сдерживая кашель, — а вспомнил почему-то я. Себастьян, ты обещал ему... до самого конца. Он ждал тебя. Искал. Пытался вспомнить... Ты же обещал.       Отчаянно-болезненное «Ты же обещал» впивается клинками в голову демона.       Мальчик приподнимается в постели и вновь смотрит на небо блестящими глазами:       — Как жаль уходить, когда такой прелестный барбарисовый закат...       Сиэль сгибается пополам, охваченный мощной волной кашля и дрожью от озноба, а Себастьян обхватывает его спину и перехватывает руку, концентрируясь на всех ощущениях, которые терзают его маленького графа.       Его Сиэль захлёбывается и тонет, а он ничего не может сделать.       Демоны, к огромному несчастью Себастьяна, не умеют исцелять.       Но хотя бы умеют забирать боль.       ...Когда Сиэль затихает, Себастьян судорожно прижимает к себе безжизненное тело и не осмеливается открыть глаза. Ему хочется выть от тоски, но он молчит, глубоко и медленно дышит, полной грудью вбирая сотканный из полевых ромашек, молока и свежей выпечки шлейф аромата.       И он, такой спокойный и родной, ускользает, исчезает бесследно под властью дымчатой, тяжёлой и вязкой тревоги.       Себастьян не осмеливается распахнуть глаза — ведь любимые васильково-сапфирные угасли.