Формула контракта

      Сквозь полуоткрытые глаза просачиваются малахитовые и сизые полосы, дополненные глубоким и тяжёлым ароматом свежего воздуха. Абсолютное ничто после смерти вряд ли имеет такой облик — и Сиэль раздосадованно приходит к пониманию, что удача вновь отвернулась от него в действительно важном вопросе.       «Кажется, последнее присутствие везения ознаменовалось откликнувшимся на зов демоном — и на этом мой лимит исчерпался».       Сиэль замирает.       Получилось ли? Цепь была совсем близко...       Миг раздумий, когда мальчик приходит к выводу, что Себастьян цел на основе по-прежнему неуёмной агрессии цепей (сразу после погрома в Департаменте Жнецов какое-то время они были безмятежны и не давали о себе знать). И момент, когда он отпускает непонятно откуда взявшуюся бледно-зелёную дымку, полукругом замыкающую сине-фиолетовую массу ...       А вслед за этим исступлённость, перенятая от Сиэля и усиленная цепями стократ ослепляет и оглушает мальчика обратной волной и вливается в лес необузданным неистовством, разрушая деревья вокруг.       В апогее вспышки безумства Сиэль закрывает глаза, а открывает их, оказавшись уже в родном саду.       Сиэль бесстрастно смотрит на своё поместье, рассыпающееся в считанные секунды под атакой его сил. Когда руины от его воздействия выглядят более жутко, чем останки обглоданного некогда пламенем поместья, его обволакивает странное, секундное умиротворение:       «Вот теперь моя жизнь ровно такая, какая была предписана — разрушена до основания».       С этой мыслью Сиэль бредёт к могилам родителей — и, оказавшись на месте, чувствует, как эфемерная безмятежность лопается и раскалывается пополам, точно стекло. Он обессиленно падает на колени, впивается пальцами в сырую землю и плачет навзрыд.       Ему кажется, что он не сумеет остановиться. Ведь, повторив изначальный ход своего прошлого, он не в силах сделать последующие идентичные шаги: за спиной не раздастся спокойный мягкий голос «Вам пора зайти в помещение, мой лорд, вы можете простудиться». И это понимание придаёт энергию раздраю в его душе.       Теперь ему предстоит сделать ход, а он даже не видит вариантов.       Он совершенно одинок: по-настоящему он был в таком состоянии всего лишь месяц жизни, а теперь он будет один всю свою жизнь.       Он думает, что лучше бы он лежал здесь, где размещена его фиктивная могила.       Сиэль закрывает глаза и обречённо сдаётся под натиском самых мрачных воспоминаний — и мысленно оказывается погребённым под сплошными смертями...       В момент, когда мальчик чувствует, что внутри него нечто неоценимо важное вот-вот рассыпется безвозвратно, то, что удерживало его от помешательства многие годы — его неукротимое желание жить — на перекрёстке сознания и подсознания слабо, но уверенно брезжит сгусток света, голосов и запахов.       Сиэль распахивает глаза: а вот и достоверное подтверждение жизнедеятельности Себастьяна.       Мальчик собирает это осознание по кусочкам и придаёт ему форму щита, блокирует им тьму своего прошлого и поднимается на ноги — любовь к жизни ослепляет тьму безумия.

* * *

      Безопасная ночная темнота взамен беспощадного водоворота мрака.       И три силуэта, погружённых в чёрное: спящий ребёнок, демон и не-человек.       Сиэль сидит напротив Себастьяна, предупредительно скрытый несколькими щитами против обнаружения (в большей степени для версии себя маленького, чем для демона), и не может отвести от него немигающий взгляд: на уставшем лице написан запутанный мыслительный процесс — и мальчик готов отдать все свои способности, чтоб узнать, о чём именно демон думает.       И отдать ещё больше — несоизмеримо больше — чтобы понять, о чём думает он сам.       «Зачем я бросился вслед за Себастьяном в новый виток реальности? Какую цель преследовало моё подсознание? — медленно размышляет Сиэль. — Неужели мы не всё обсудили? Разве моих слов «я не верю» недостаточно и они не должны были стать точкой в непростой теме?»       Мальчик сжимает кулаки, закрывает глаза и прикусывает губу.       Ответ уже давно маячит на задворках сознания, но до этих самых пор он не мог признаться себе, что действительно поступил неправильно: тогда, зимней ночью тысяча девятьсот девяностого года, когда он озвучил свой монолог — он должен был быть диалогом.       Это удручает, ведь...       Влезть в потенциально смертоносную авантюру со Временем, чтобы взрастить нужную душу, если можно с таким же успехом, ничем не рискуя и утруждаясь гораздо меньше, делать то же самое в настоящем, а не прошлом... уже это, не включая то, что все последующие воплощения не были поглощены... это кажется абсолютно непостижимым.       И теперь, когда всё выглядит иначе и уже совсем неоднозначно, он желает услышать демона. Услышать и даже поверить.       Сиэль открывает глаза и наталкивается на стеклянный взгляд Себастьяна. Его передёргивает: наверное, такие молчаливо кричащие в отчаянии глаза были у него, когда в плену он молил Вселенную о помощи.       Сиэль наконец формулирует свою мысль:       «Мной движет стремление понять, что движет Себастьяном».       Мальчик задаётся вопросом, как он может узнать настоящий ответ на этот вопрос.       Пойти по пути наименьшего сопротивления и просто попросить просмотреть Ленту Жизни для поиска важных деталей кажется хорошей идеей ровно одну минуту.       А затем Сиэль с неохотой признаётся себе, что в состоянии своей нестабильности не готов к прямому контакту с демоном, а также предполагает недостоверность запечатлённых кадров или же их отсутствие.       Скрытое наблюдение для поиска ответов выглядит способом более трудоёмким и длительным, однако обладает своими преимуществами.       Очевидно, что тот взгляд на Себастьяна, который у него сформирован — он уже сформирован, а потому субъективный. И если он так остро реагирует на проявления всего, что не вкладывается в рамки свойственной его демону изначально беспристрастности, то эта восприимчивость обязательно будет влиять на пользу ложных выводов. Значит, для анализа ему временно нужно отбросить отражение эмоциональной части на себе.       Необходимо достичь неуязвимой беспристрастности.       «Каким образом?»       Создать ментальный барьер без участия мистических сил точно не получится. Поэтому Сиэль обращается к ним с работающим как и прежде внутренним зрением: узел, из которого берут начало цепи, соткан из насыщенного фиолетового и яркого зелёного. Фиолетовый — демонический полюс — при касании отзывается всплеском импульсивной энергии, распыляющейся аметистовыми искрами. В ней содержится много элементов хаоса, поэтому такая почва (особенно учитывая поведение цепей на их основе) скорее всего окажется неподходящей или же ненадёжной.       А вот отклик после касания зелёных узлов, подсвеченных жёлтым светом, кажется смутно знакомым. Сиэль перебирает ряд последних ощущений и находит его — накатившее умиротворение-спокойствие после разрушения поместья.       Мальчик думает, что это должно подойти — и вытягивает несколько дюжин зелёных лент, создавая из них полотно и обволакивая себя им, точно куполом.       Сиэль на миг закрывает глаза...       ...а открывает их уже будучи индифферентным.       Когда он вновь смотрит в потухшие глаза Себастьяна...       Эмоциональный резонанс отсутствует.       Он просто констатирует тот факт, что демон держит руку на лбу маленького Сиэля и развеивает его ночные кошмары, выглядя предельно расстроенным и подавленным.       Но в сравнении с минутами ранее, отражённого всплеска грусти он почти не чувствует.

* * *

      Себастьян неукоснительно следует данному слову и продолжает вмешательство во время.       Сиэль думает, что нельзя исключать вариант о действиях согласно обещаниям как доведённое до рефлекса приобретение многих лет, когда была допустима только лишь истина.       Однако что ему следует — или хотя бы допустимо и логично — думать о том, что его бывший демон сидит напротив Дидриха в пабе — Сиэль и малейшего понятия не имеет.       На краткий миг от смятения он теряет контроль над возведённым барьером беспристрастности.       Крайне озадаченный и заинтригованный, он располагается между двумя мужчинами невидимым наблюдателем, кладёт голову на сложенные руки и пристально смотрит то на эмоционального и громкого Дидриха, то на задумчивого и мрачного Себастьяна.       Демон практически ничего не говорит: он время от времени рассеянно выпивает немного алкоголя и съедает по несколько ломтиков мяса, будто не замечая, что поглощает, и обретает осмысленный взгляд, только когда слышит вопросительные интонации в голосе собеседника. И, тем не менее, Дидрих своей компанией остаётся более чем доволен.       И всё же эти два человека настолько несовместимы в любых представлениях мира мальчика, что даже к концу беседы Сиэль не может прийти ни к одной здравой мысли об увиденном.       Понятны только две отдельные вещи.       Первая: Дидрих глубоко несчастен.       Вторая: Себастьян может принимать человеческую пищу и напитки.       И, следуя за двумя мужчинами, покидающими Уайтчепел, мальчик размышляет о том, что он не может отдать первенство ни одному из двух открытий, глубоко поразивших его. Никогда не употребляющий пищу Себастьян (в принципе неспособный на такое) и всегда уверенно-самодостаточный (и наверняка довольный жизнью, как минимум до потери друга) Дидрих в его мировоззрении подобны непоколебимым константам вроде закона о сохранении энергии и закона преломления света.       Сиэль думает, что индивидуальные законы для своего персонального мира, все без исключения, отныне являются гипотезами и подлежат пересмотру.

* * *

      Судя по происходящему, Сиэль приходит к выводу, что Себастьян не предпринимает ровным счётом никаких новых мер, даже минимальных, не говоря о цельной внедрённой тактике.       Сиэль в недоумении: ему некогда повезло иметь дело с сообразительным, креативным и предприимчивым демоном, которого точно нельзя было обвинить в ограниченности. Однако он откровенно не понимает. Не может ведь Себастьян, в самом деле, дублировать все свои действия и при этом ожидать иного результата?       Некоторые моменты, увиденные Сиэлем впервые в силу того, что они физически не могли храниться в памяти его прошлых версий (такие, как, к примеру встреча с Дидрихом, беседы с отцом, ночь в спальне маленького графа) помимо дополнения цельности общей картины наталкивают на некоторые гипотезы.       Первая: Себастьян элементарно не знает, как ему следует влиять на новый виток времени, по этой причине и создаёт черновые варианты, отслеживая и обдумывая уже воплощённые ранее сценарии.       Вторая: Себастьяну скучно, ему осточертела бесконечная жизнь, вот он и развлекается со временем, просматривая уже знакомые, полюбившиеся истории.       Третья: Себастьян создаёт копии прожитых временны́х отрезков, видоизменяя некоторые события, чтобы, скорректировав незначительное, не влияющее на конечный результат, доказать истинность озвученных накануне слов.       Четвёртая: Себастьян, возможно, ничего и не доказывает всеми правдами и неправдами, а только лишь желает показать Сиэлю (ведь, разумеется, не может демон не рассчитать вероятность слежки за ним), как всё происходило на самом деле — что было там, за кулисами.       Но Сиэль думает, что четвёртое допущение до сих пор слишком идеализировано и не особо жизнеспособно (и с ментальным куполом из сил шинигами склоняться к таким мыслям значительно проще) — собственно, поэтому оно занимает последнюю позицию. И при лучшем раскладе, если бы Сиэль договорился со своим разумом, что на данную гипотезу следует наложить табу по причине утопичности, её и вовсе не было бы в перечне.

* * *

      Первое время Сиэль предупредительно сохраняет приличную дистанцию и почти неотрывно наблюдает за событиями, но не всегда видит. Он опасается нрава цепей и рассчитывает на запас времени, обеспеченный расстоянием между ним и действующими лицами, который может потребоваться ему для подавления мятежного восстания.       Наблюдать за материальными дорогими сердцу людьми и собой маленьким — невыразимо горько, и никакой щит не в силах нейтрализовать то, что росло внутри годами. Сиэль не находит в себе столь твёрдой воли, чтоб отказать себе в этих, точно сворованных, иллюзорных моментах единения с семьёй: он неотступно следует за матерью, тётей Энн, отцом и Дидрихом.       И особое внимание мальчик уделяет версии себя и Себастьяну.       (Единственное, что Сиэль намеренно избегает, неважно, сколько дополнительного времени с близкими это ему ни подарило бы, — это будни «Аристократов Зла»: расследований и крови ему хватило на всю жизнь вперёд. Вместо этого он исследует эффекты и характеристики своих новых способностей, записывая все свои мысли для дальнейшего обсуждения с Гробовщиком.)       Сам он в первом десятилетии жизни — соответственно, в обновляющемся миропонимании — остаётся неизменным: его формирующаяся личность подлежала бы пересмотру только лишь в случае установления связи и автоматической коррекции памяти, пускающей корни в характер.       Фигура матери точно так же остаётся прежней — светлой и жизнеутверждающей. А вот остальные претерпевают переоценку и вписываются в возведённый заново мир совершенно другими людьми: Мадам Рэд — уверенная, мудрая и сдержанная — пока что — женщина; отец, часто проявляя признаки себялюбия и эгоизма и не проявляя той теплоты к семье, что приписывал ему в детстве Сиэль, теряет звание «пример для подражания»; Дидрих же балансирует где-то на грани между хорошо знакомым и новым, не до конца понятым крёстным, поэтому Сиэль окружает его амплуа множеством уточнений и вопросов.       Но всё это меркнет в сравнении с натужными попытками охарактеризовать и внести в рамки своей концепции мира облик Себастьяна.       Того Себастьяна, которого Сиэль изучает сейчас, он не признаёт как демона: слишком гибкое его лицо — очень много читаемых мыслей и эмоций; самоуверенность и хладнокровность, основные его союзники, уже не столь сильны; практически всё, что выдаёт его происхождение — наличие мистических сил. И постоянная напряжённость с мрачным выражением лица в придачу успешно делают из демона... обременённого чем-то человека.       Человека, который повторяет свои ошибки точь-в-точь, а в критические моменты — покорно принимает их последствия. Когда Себастьян позволяет маленькому графу смертельно оступиться на лестнице и умереть от пневмонии, Сиэль различает (кроме тени боли, которая спонтанно подкашивает сильнее, чем эхо от смертей собственных версий, раскалывающей щит вдребезги) отчётливое ожидание в его глазах... он правда ждёт, что Сиэль среагирует и обнаружит себя?       И, когда он следует за демоном в очередную временную линию, в которой Себастьян без утайки, совершенно прозрачно и тесно сотрудничает с двумя шинигами, Сиэль успевает лишь мимолётом удивиться таким диковинным контактам, а затем думает, что он упустил...       И вот оно — сбивающее с толку осознание:       Себастьян не повторил путь той реальности, где внушил Сиэлю забыть о нём.       (И Сиэль фиксирует четыре гипотезы о возможных мотивах.       Первая: Себастьян не намерен создавать ещё одного проблематичного Сиэля.       Вторая: Себастьян не знает, что случится, если будет два таких Сиэля, и знать не желает.       Третья: Себастьян не понимает, как другим способом отвести Сиэля от его Судьбы.       Четвёртая: Себастьян, возможно, не желает показывать что-то за кулисами.)       Так или иначе, Сиэль вступает в новое-старое время с особым любопытством. Фактически, информативных воспоминаний с текущей линии у него чрезвычайно мало, вдобавок, ему важно увидеть финал этой истории: теперь десятилетний Сиэль не умрёт по аналогичной причине, ибо никто не сбросит на него колоссальный вес нескольких Лент Жизни.       Так что же именно случится?       Сиэль отдаёт свой голос смерти.       А Себастьян — игре со смертью.       Тем не менее, каждая игра обречена на финал: смерть оказывается безупречной в своём постоянстве, настойчивой и равнодушной. В этот раз Сиэль погибает в столкновении двух карет.       Так и не узнав, какие беспокойства вились вокруг него.       Так и не узнав, кто такой Себастьян Михаэлис.       С каждым переходом — Сиэль не может закрыть на это глаза, хотя усердно старается — демон теряет долю своей исконной чудовищности. Сиэль не может объяснить, почему он так думает, но ему кажется, что количество созданных реальностей Себастьяном каким-то образом коррелирует с уровнем его сил. Сиэль задаётся вопросом, что же останется от Себастьяна тогда, когда он решит наконец остановиться, если его суть — его демонический стержень, а он так безрассудно его стачивает и истончает? И что останется от Себастьяна, если он не остановится?       Но демон идёт вперёд напролом — упрямо и слепо.       Он совершенно не замечает того, что видит Сиэль.       Себастьян, вновь применяя активные действия, переживает ещё несколько поражений: пара пневмоний со смертельным исходом, трагический случай на озере, нападение преступной группировки в лесу, а затем ещё одна пневмония — и у Сиэля складывается стойкое впечатление, граничащее с твёрдой уверенностью, что Смерти давно опостылело бороться с его многочисленными отражениями — и теперь она машинально выполняет свою работу одними и теми же отточенными и необратимыми методами.       И демон решает, что с него хватит.       Больше никаких реверансов Судьбе.