Формула контракта

      — Сколько лет, сколько зим, граф.       — Добрый день, Гробовщик. Кажется, десять лет. Десять лет созерцания за манипуляциями моего бывшего демона. Извини, раньше прийти не мог: слишком увлекательное зрелище оказалось, — Сиэль пожимает плечами с контекстом «сам понимаешь, исследовательский интерес».       — О да. Я сам видел меньше половины, однако солидарен с вами, граф.       Сиэль остранённо кивает и заявляет:       — В качестве платы... Мне не смешно, увы, но ты, уверен, вдоволь насмеёшься над демоном, который фактически признался в однозначных чувствах к человеку...       Судя по раскатистому взрыву смеха, Гробовщик и в самом деле находит ситуацию комичной.       — Хах... — серебристый утирает слёзы от смеха рукавом и, всё ещё испуская рваные звуки, протягивает: — Я говорил этому демону, что вы расшевелили его душу... Но что он скажет это сам... не ожидал никак!       Сиэль озадаченно смотрит на жнеца, но быстро берёт себя в руки.       — Среди всего прочего, я собрал приличное количество информации, — получается довольно спокойно, хотя внутри у мальчика от предчувствия неотвратимо-непоправимого всё полыхает. — И чтобы с ней разобраться до конца, мне необходимы твои знания тоже. Думаю, вместе мы сумеем упорядочить известные данные.       Гробовщик издаёт странный высокий звук (Сиэль переводит его как нечто, близкое к проявлению восторженности), широким движением руки указывает на все гробы в помещении и довольным голосом предлагает:       — Беседа обещает быть длительной. Желаете ли чаю, граф?

* * *

      Довольно долгое время от Себастьяна не слышно ровным счётом ничего.       И Сиэль, подумав, что мистический знак-импульс — издержка скачков во времени — о начале нового пути демоном будет достаточно ощутимым в любом случае, возвращается в свою родную реальность.       Реальность, которая почти вступила тихой твёрдой поступью в двадцатый век.

* * *

      — Какие у вас чудесные глаза, граф.       — Визуальный отпечаток наследия от Себастьяна, — печально усмехается Сиэль. — И, кажется, ты вовсе не удивлён, что я не стал жнецом, Гробовщик.       — Я слишком много открытий сделал, чтоб удивляться и дальше, — отмахивается жнец. — А невидимый отпечаток натуры шинигами присутствует?       Сиэль моргает в недоумении, а затем понимающе произносит:       — Если ты о неважном зрении Богов Смерти, то нет... я всё вижу прекрасно. Очевидно, острота взгляда у меня демонической природы, — Гробовщик кивает в такт словам мальчика. А Сиэль, полагая, что ни одна деталь излишней не будет, интересуется: — К слову, почему у жнецов проблемы со зрением?       — Хех. Я слышал о двух теориях. Не изучал подробно, поскольку ухудшение зрения — не особо важная тема для человека, который свёл счёты с жизнью, будучи слепым, — Гробовщик флегматично пожимает плечами и отхлёбывает глоток чая. — Одна гласит, будто потенциал зрения принесён в жертву ради навыка видеть другое, иными словами, наше зрение просто трансформируется в другое — способность просматривать Ленты Жизни. А вторая теория в кругах жнецов звучит так, будто это наше наказание за то, что мы отреклись от своей жизни. Мол, не желали видеть более краски своего прекрасного мира — получайте.       — Понятно, — задумчиво тянет Сиэль. Он пробует чай (хотя не чувствует вкуса), только ради того, чтобы преобразить тяжёлый момент тишины в невынужденную паузу.       — Мои бывшие коллеги совсем не рады были вам? — звучит как утверждение.       — О, — криво усмехается Сиэль, — это очень размытое и ёмкое описание их отношения ко мне. Если в двух словах, мне предложили совершить ещё одну смерть. Я был, если честно, не против на тот момент, однако кое-что встало весомым препятствием — и захватило с собой несколько жизней жнецов.       Очевидно Гробовщик не видит грусти там, где можно посмеяться, даже если это касается его соплеменников. И, как только затихает последний утробный звук, он с любопытством спрашивает:       — И что же сумело воспрепятствовать вашей казни и совершить казнь других, граф?

* * *

      — Счастлив тебя видеть, Дидрих.       «Счастье» — слишком тусклое слово для характеризации того, что пленяет ошеломлённый взгляд мужчины, неверяще касающегося своего крестника сперва кончиками пальцев и спустя довольно продолжительное время — двумя руками одновременно.       — Сиэль... жив, здоров... как же... скажи... скажи, что мне это не снится... дружище, пожалуйста...       — Нет, не снится, дядя, — тихим голосом уверяет Сиэль и прикусывает губу от напряжения.       — Что... что с тобой случилось? После твоего письма... Сиэль! Я чуть с ума не сошёл!..       Дидрих продолжает лихорадочно повторять одни и те же фразы разными словами, не замечая, что Сиэль за прошедшие десять лет не изменился от слова совсем, а сам мальчик прикусывает губу всё сильнее и сильнее — ведь на Дидрихе последняя декада отразилась с лихвой.       — Как ты, дружище?       — У меня всё в порядке, дядя. Правда, я нашёл то, что искал. И получил почти все ответы, которые... — Сиэль прерывается на полуслове, потому что оказывается в удушающих объятиях и покорно притихает, прикрывая глаза. Момент он таки разрушает — и довольно быстро: — Но я здесь не для этого...       Дидрих слишком взвинчен, чтобы озвучить вопрос «А зачем же?» и просто прерывисто дышит — Сиэль предполагает, что, как и у него самого, все усилия дяди направлены на подавление слёз.       Но Сиэлю хватает сил ещё и на то, чтобы мысленно обругать себя: каким же остолопом нужно быть, чтобы тогда, разрушив свою личность до фундамента вместе с поместьем и начав строить заново, не рвануться в эту реальность тотчас и не протянуть руку тому, кому он мог и обязан был оказать помощь.

* * *

      — То, что послужило препятствием — отдельная широкая веха повествования, — отвечает Сиэль. — Сперва желательно до конца разобраться с тем, какие характеристики у меня от жнецов.       — Весьма разумно, граф.       Сиэль благодарно склоняет голову и говорит:       — Итак, я умею просматривать воспоминания без каких либо подручных инструментов. Желаемые кадры появляются и возвращаются обратно согласно моим мыслям. Жнецы так умеют?       — Нет, жнецы так не умеют, — отрицает Гробовщик. — Так что вам очень повезло, граф. Или нет, — Гробовщик склоняет голову набок, — если воспоминания появляются спонтанно и постоянно мешают вам.       Сиэль коротко смеётся и произносит:       — Поверь, Гробовщик, это было затруднением очень недолго. И являлось меньшим из всех.       — И как справились?       — Придумал и подвязал к Ленте Воспоминаний специальные слова, на которые она должна реагировать.       — Занятно. Что ещё вы выяснили, граф?       Сиэль рефлекторно проводит рукой по волосам — по контурам своего купола — и сообщает:       — Когда возникла нужда воспринимать неравнодушные для меня вещи не слишком остро, а наоборот, отодвинуть их на задний план, я обнаружил в себе способность смотреть на мир в спокойных приглушенных тонах без ярких всплесков. Эту пелену бесстрастия, если её так можно назвать, я сделал из сил шинигами. И вот о чём я думаю сейчас... тогда, на «Кампании», ты сказал, что собирал души изо дня в день, спокойно и равнодушно... я сомневаюсь, что при мутации Боги Смерти лишаются обычных человеческих чувств. Скорее, что-то их лишает этого, не так ли?       Серебристый издаёт высокий (как всегда, странно-причудливый) звук, который с трудом, но можно назвать выражением похвалы, и с лёгким оттенком удивления произносит:       — Как проницательно, граф. Держите эту мысль при себе: мы не лишаемся чувств. Видите ли, само по себе превращение в бессмертное потустороннее существо никоим образом не преображает ваши разум и рассудок. Изменения происходят вследствие ваших действий, обусловленных внутренними потребностями, а ещё — из-за эффекта от ваших индивидуальных функций, задействованных, впрочем, ради внутренних потребностей, — жнец сплетает руки воедино и бодро поясняет: — На наглядном примере: у шинигами есть специальный рычаг, воспользовавшись которым можно спокойно собирать души. Не сопереживая. Ведь если пропускать всё через себя... думаю, вы понимаете. Хладнокровность — вот что незаменимо в специализации шинигами. Единственное, что стоит заметить: эта функция предусмотрена исключительно для моментов сбора душ.. Если злоупотреблять, то, выключив своё равнодушие, рискуешь напороться на скопление гипертрофированных эмоций. Сталкиваться с ними снова и снова. Вот и причина причуд и странностей шинигами. Мало кто в итоге сохраняет свой разум нетронутым... оригинальным, так сказать. Однако есть лёгкий способ не испытать на себе силу подобных последствий... Такой стиль, к слову, избрал всем нам хорошо знакомый Уильям Ти Спирс. — Гробовщик проводит длинным ногтем, плавно и чётко, линию от крыла носа до скулы в форме вопросительного знака. — Догадались, в чём состоит суть, граф?       Глаза Сиэля расширяются, а губы точно сами по себе шепчут:       — Он больше не использует свой рычаг.       — Да. Верно. Браво, граф! — аплодирует Гробовщик. — Уильям Ти Спирс — обладатель безупречной хладнокровности. Если изредка он и испытывает какие-то чувства, то это можно описать как их отголоски, подобия, тени. Однажды активировав свою функцию бесстрастия, он не посчитал нужным её отключать в дальнейшем. — жнец приподнимает руку, будто делая акцент. — Но есть ещё один яркий пример. Не менее известный нам Грелль Сатклифф однажды решил для себя, что надобности в стабильном состоянии духа во время исполнения должностных обязанностей нет и вовсе. И вы наблюдали итоги его решения в своей, гмх, исходной реальности. Что же касается непосредственно меня... у меня получалось балансировать, — серебристый невозмутимо отпивает чаю и, пронзительно глядя в фиолетовые глаза, вопрошает: — А у вас, граф, получается сохранять равновесие?

* * *

      — Я пришёл помочь тебе.       Дидрих смотрит на мальчика в замешательстве, пока он сам, крепко сжимая руки мужчины и неторопливо, с некоторой задержкой, отвечает на его вопросы и задаёт свои лишь с частичным осознанием. В это же время Сиэль направляет почти всё своё внимание на изучение Ленты Жизни Дидриха от самого начала до текущей точки, максимально растягивая время длинными фразами и не разрывая тактильный контакт.       На основе увиденного, Сиэль удостоверяется, что львиная доля драм и трагедий человеческих жизней берёт корни в глубоком детстве.       Сиэль думает, что не всякая любовь способна стать прочным и надёжным щитом; что демоны в душе порой мастерски притворяются неотъемлемой её частью, так, что заметить их порой практически невозможно; и что существуют оковы страшнее и сильнее материальных пут.

* * *

      — Справляюсь, — коротко отвечает Сиэль и, сардонически улыбаясь, добавляет: — Благодарю за беспокойство, Гробовщик.       Серебристый слегка кивает, но пронзительность его взгляда не исчезает, лишь слегка окрашивается насмешкой. Сиэль, не отводя глаз, поднимает руку и начинает загибать пальцы, проговаривая:       — Итак, подобьём итоги по разделу способности шинигами. Первое: я имею прямой доступ к своим и чужим воспоминаниям, могу их просматривать и, теоретически, добавлять и изменять, — жнец в ответ кивает в очередной раз. — Второе: несомненно, регенерация (хотя это, скорее, общий навык от двух сущностей). Третье: умение создавать покров индифферентности. На эмпирической основе — это всё. Я что-то упустил?       — У шинигами не очень много способностей, только самые необходимые для их специализации, — подтверждает жнец.       — Тогда время перейти к демоническому, — задумчиво произносит Сиэль. — Первое и главное: я обладаю умением внедрять нужные мысли в сознания окружающих.       — Хи-хи... Вы знаете, умение корректировать воспоминания на плёнке и влиять на сознание одновременно — это огромное оружие, — подмечает Гробовщик с энтузиазмом. — Я бы предложил вам, граф, быть моим партнёром по новому проекту, но вы, уверен, отвергнете его.       — Ты не ошибаешься, Гробовщик. У меня иные цели. Возвращаясь к нашей беседе... Я умею перемещаться с одной точки в другую за считанные секунды, способен обездвиживать окружающих и окружающее, пользоваться телекинезом, а также — создавать различные щиты из чар. Неплохо получается изменять предметы: вспомнил однажды, что Себастьян восстановил моё поместье, вот и обнаружил в себе нечто новое, — Сиэль молчит минуту, смотря на свой перстень. — В двух словах, базовый набор мистических способностей я открыл и освоил. В большинстве случаев их довольно легко использовать. Но есть кое-что чересчур загадочное и сложное, что вызывает во мне недоумение. Скорее всего ты в курсе, что мой отец обладал особым зрением, — получив кивок, мальчик продолжает: — Оно передалось и мне. И благодаря этому я знаю, что из себя представляет сердцевина моей магии. Это узел. Узел из фиолетовых нитей. И я думал, что это — продолжение их... Мне было удобно и спокойно думать, что я могу объяснить непонятное мне более-менее изученным. Но теперь я сомневаюсь.       Гробовщик слегка наклоняет голову набок и медленно произносит:       — Граф, если честно, вынужден признать, что суть ваших высказываний впервые мне слегка непонятна.       Сиэль глубоко вдыхает, собираясь с духом. В душе скрюченными когтями скребутся страхи, но пути назад нет. Он пришёл получить ответы, и, какой бы чудовищной ни оказалась истина, она будет получена.       — Помнишь, ты спросил, что помешало шинигами уничтожить меня в Лондонском Департаменте Жнецов?       Сиэль делает едва уловимое движение губами — шёпотом произносит ключевое слово — и в следующий момент множество массивных сияющих цепей, витиеватыми спиралевидными формами застывшие за спиной мальчика, становятся доступными взору Гробовщика.       — Собственно, вот она, причина.

* * *

      Сиэль прогоняет сожаление, обхватывает плечи Дидриха и, впившись в его глаза серьёзным взглядом, твёрдым голосом говорит:       — До сих пор понять не могу, почему не пришёл раньше. Ведь знаю же, до ужаса прекрасно знаю, как сложно с таким грузом жить. Дидрих, ты поразительный человек, один из лучших, — мальчик предупредительно качает головой в ответ на попытки мужчины что-то сказать. — Просто поверь мне. Поверь, как человеку, который до сих не был склонен смотреть на людей как на достойных признания, уважения и восхищения личностей. Но ты должен знать, что ты заслуживаешь гораздо большего. Пойми, что пора применить все полученные в книгах и в реальности ответы. И понять, что наше прошлое не имеет никакого права отравлять наше будущее. Как глупо носить бесполезный груз прошедших лет с собой! Ведь на самом деле все оковы — они здесь, — мальчик выразительно касается головы, — единственные реальные будут разрушены уже сегодня, Дидрих.

* * *

      — Вау, граф. Вы всегда были неординарным человеком, а теперь вы экстраординарны! — нараспев произносит Гробовщик, блестящими энтузиазмом глазами рассматривая сверкающие цепи.       — Да уж, ничего не скажешь, — закатывает глаза Сиэль.       — Расскажите же, граф, расскажите же мне поскорее, что они из себя представляют!       Сиэль подносит руку к звеньям ближайшей цепи и, насколько может дотянуться, плавно скользит по ней подушечками пальцев: под кожей точно шелестящая горячая вода бурлит.       — Эти цепи не кажутся мне продолжением моей магии, они ощущаются в некоторой степени инородными. Ведь они далеко не всегда действуют согласно моим желаниям и мыслям. Иногда они стихийны и неудержимы. Эти цепи будто... Проводники моих сил и энергии в целом. Время от времени, засыпая или забываясь, я вижу эпизоды с незнакомыми людьми и слышу их разговоры очень чётко. Мне кажется, что источник этих видений — цепи, — Сиэль трёт переносицу и завершает свой рассказ: — Они всегда меня защищают. Через них я перемещаюсь в новые созданные реальности. Почему-то в каждой новой реальности я могу использовать только по одной цепи и только в этой — все до единой. Гробовщик, пролей свет на этот вопрос и поясни, с чем я имею дело. Что вообще такое эти цепи?

* * *

      — Сиэль... Дружище, это ведь всё мне снится, не так ли?       Чёрные тёплые глаза мужчины смотрят на Сиэля с неприкрытой надеждой.       — Нет, это не сон. Я действительно здесь и сейчас. Дидрих, проникнись тем, что прошлого уже нет, а будущего — ещё нет. У тебя есть здесь и сейчас, — подчёркивает Сиэль. — И ты волен наполнить его тем, чем пожелаешь, чтобы сотворить своё собственное счастье. Сделай то, что ты делал для меня, но для себя. Довольно питать свою жизнь трагедиями. Дыши. Твори. Люби.       — Здесь и сейчас…       — Я буду присматривать за тобой, — даёт обещание Сиэль и, всматриваясь в глубокую тёплую черноту глаз мужчины, создаёт мост для связи с его разумом: — Я действительно приходил. Ты будешь вспоминать меня, как стимул, и идти за своей мечтой. Но не будешь горевать по мне и искать мои следы.       Руки Сиэля медленно соскальзывают с плеч мужчины.       — Будь счастлив, Дидрих.

* * *

      — Мой милый граф, наверняка вы помните, что все мои исследования так или иначе связаны с жизнью, — туманно изрекает Гробовщик, — это несколько забавно, что для интереса к жизни, мне нужно было умереть, хе-хе.       Серебристый явно никуда не спешит и совсем не прочь потомить Сиэля, а он по богатому опыту знает, что ускорять Гробовщика равнозначно промедлению на неопределённый срок. Однажды мальчик допустил огромную оплошность: позволил себе проявить долю нетерпения, а жнец, посчитав это грубостью, плавно перешёл с текущего расследования на животрепещущую тему инквизиции, со ссылками и ремарками. И вернулся к обсуждению только тогда, когда сказал всё, что хотел донести.       — Действительно. Точно второе дыхание, свежий глоток, — прикусив язык, подыгрывает мальчик.       В действительности, ему ведь тоже особо некуда спешить.       Гробовщик хрипло смеётся, раскусив ход своего собеседника, и продолжает:       — И, само собой, вы должны помнить мой эксперимент на «Кампании», один из важнейших моих шагов. Но это не самое масштабное, что я инициировал и воплощал, хех.       — Тогда, когда мне пришлось уносить ноги от сотен оживших трупов, — недовольно бурчит Сиэль, — ничего масштабнее попросту не существовало.       — А, взгляд без перспективы, — отмахивается Гробовщик. — Расширенное мировоззрение и вам теперь стоит формировать. Касательно масштабных мыслей… Хех. Они формировались дольше, обрывочно и эпизодично. Но предпосылки и основы для создания цейтлауфа были заложены полтора века назад. Я внёс предложение создать отборочный механизм для шинигами. Тогда всё и началось.       — Погоди, — настороженно произносит Сиэль, — то всё, что планировали применить на мне, твоих рук дело?       — Это моего ума затея, граф, — исправляет Гробовщик, — исполнители другие.       — Чего ради?       — Я чрезмерно любознателен по натуре, — вновь выдаёт расплывчатый ответ серебристый. — Но именно тогда меня волновал вопрос, смогу ли я на самом деле уйти из этого мира, если он мне опостылеет. На мой вопрос ответили, даже с подробностями. А затем, в разгар исследования, понимая, что всё то, на что обычно должного внимания не обращают, сулит ошеломительные открытия… я собирал все ленты, оставшиеся от умерщвлённых жнецов. Они долго ждали своего применения, но, когда я открыл для себя руны, формулы, искажающие и меняющие реалии, а также понял, что Ленты Воспоминаний жнецов разительно отличаются от человеческих… пробил их час.       К Сиэлю подкрадывается дурное, очень дурное предчувствие.       — И ты хочешь сказать…

* * *

      Глаза Королевы Виктории, водянисто-серые и лицемерно добрые, смотрят на Сиэля в упор. Выражение ошеломления сглаживается в считанные секунды, когда мальчик вторгается в её мыслительный процесс.       — Я думаю, вам пора отпустить Дидриха с вашей службы. И больше никогда не вовлекать его в дела цепных псов.       — Я думаю, пора отпустить Дидриха...       Королева Виктория смотрит на Сиэля так, как прежде он смотрел на неё: почтительно и покорно.

* * *

      — Я соединил несколько элементов вместе. Просчитав заранее, как всё будет работать на основе допущенной концепции, — поясняет Гробовщик. — Уже тогда, когда я был обладателем нескольких десятков Лент Воспоминаний жнецов, я задался вопросом о том, как именно работает Коса Смерти. И я обнаружил миниатюрную, даже крошечную, надпись, при тщательном изучении, на своей Косе Смерти… это был ряд рун, которые я на тот момент уже изучал.       Гробовщик останавливается на какой-то миг, явно раздумывая, как правильно озвучить мысль.       А Сиэль предпочитает молчать и не приближать то, что и так движется на него неумолимо.       — Истолковав набор рун, я пришёл к выводу, что формула, высеченная на Косе Смерти позволяет вернуться к началу человеческой жизни и в ускоренном виде её просмотреть. И я тогда подумал: почему я не могу вернуться в нужную точку в масштабе целой планеты? — восклицает Гробовщик. — Вся моя идея строилась на том, что наш мир, во всех деталях, прописан на чём-то, точно жизнь живущего на Земле существа... так почему бы этому носителю не быть кинолентой, такой же прочной и бесконечной, как у Богов Смерти? Ведь жнецы изо дня в день наполняют свою плёнку огромными объёмами, их Лента Воспоминаний перестроена и преображена для немыслимых нагрузок.       Если бы, предположим, человек видел то, что видит жнец при извлечении души, его собственная плёнка наполнилась бы десятками дополнительных лет и уменьшила бы запас кадров... что привело бы к быстрой смерти, либо, как минимум, сильно приблизило бы её. Поэтому такие плёнки совершенно точно не годились.       Словом, необходима была изменённая формула времени, прочная лента для записывания новой версии реальности и запускающий процесс механизм. Ну и, само собой, доброволец, которому нечего терять и настолько безразлична его жизнь, что он поставит своё существование на карту... и погрузится в пучину неизвестности.       Впрочем, если придётся погружаться. Слишком уж сильно зависела успешность исхода моей идеи от ничем неподтверждённой теории существовании Ленты Жизни нашей планеты.       Но, как мы теперь видим, мы вполне имеем право утверждать, что некая точка, пункт сопряжения существует, ведь новые миры создаются. Запущенная во времени Лента Воспоминаний копирует содержание Ленты Жизни, начиная с заданного момента, а потом развитие событий идёт по прописанному ранее на плёнке планеты алгоритму. Изменяются только те эпизоды, когда имеет место быть целенаправленное вмешательство...       Точка сопряжения миров однозначно есть.       Сумеете ли вы, мой милый граф, развить мысль дальше и ответить, что же из себя представляют ваши цепи?

* * *

      Оказывается, что тошнотворное и дурное предчувствие было вызвано не одним лишь рассказом Гробовщика.       Вслушиваясь, полностью увлечённый Сиэль совершенно не замечает появление очередной цепи за спиной.       Однако он никак не может не ощутить слишком знакомое жжение, растекающееся от левой лопатки до позвоночника и охватывающее всё тело огненно-болезненным эхом.       Сиэль шипит, опирается на стол жнеца и позволяет себе громко выругаться.       Себастьян перешёл Рубикон.       Контракт заключён вновь.