Личный враг героя

Когда Слава доехал до Тимирязевской, вдруг объявили, что вагон дальше не идет. Пришлось выйти на станцию раньше — Ванька жил между Тимирязевской и Владыкино, к его району вела довольно приятная дорога через сквер, и Слава решил, что неплохо будет пройтись лишнюю пару километров. На ногах ему лучше думалось. Он вышел из метро и свернул в сквер, пустой и заброшенный. Палые листья никто не подметал, и Слава шел, рассеянно поддевая их носками кроссов. Было довольно холодно, так что он натянул капюшон толстовки и сунул руки в карманы куртки, зябко втягивая голову в плечи. Он сам не знал, почему хандрит. Все было просто зашибись. То есть нет, зашибись — не совсем то слово, потому что у него все-таки недвусмысленная положительная окраска. А в том, что происходило в последние недели, не было ровным счетом нихуя положительного. Как будто прорвало канализацию, и все застарелое дерьмо выплеснулось наружу. В этом, конечно, можно было найти и хорошие стороны, но Слава не мог отделаться от ощущения, что, вскрыв этот гигантский нарыв, и сам оказался запачкан хлынувшим дерьмом. Как будто во всем, что происходило в эти безумные недели, есть и его вина. Идея хештега #менятоже на самом деле принадлежала не Славе, а парням. Дэн сказал, что Слава должен обратиться ко всем зрителям канала и призвать к тому, что они заговорили, по примеру Марины Елисеевой. Миша заметил, что в таких делах хорошо работают флэшмобы, Букер добавил, что самая действенная форма флэшмобов сейчас — это хештеги, а Ванька подскочил, врезал кулаком по ладони и с восторгом завопил: «Меня тоже!» Так что это они придумали, а вовсе не Слава. Как обычно, за него делали работу другие, а он только доносил ее до людей. Это было нормально, это было на самом деле круто — они горели общим делом, работали, как сплоченная команда, прикрывали и поддерживали друг друга, как настоящая семья. Слава их всех ужасно любил. Но озвучил их общее предложение именно он, и именно ему в личку посыпались сотни сообщений на следующий день. Постов с хештегами тоже было очень много — около тысячи только за первые сутки, — но больше всего Славу поразили те, кто писал ему в личку. Его призыв услышали многие, но не всем хватило духу заявить о пережитом так открыто, как это сделала Елисеева. Кто-то стеснялся, кто-то боялся, многим было просто стыдно. Стыдно, что они оказались неблагодарными. Ведь супергерой по имени Оксимирон, гордость нации и всеобщий избавитель, действительно спасал людей. Только делал он это зачастую, как последняя сволочь. Слава прочел все посты с хештегом и все сообщения у себя в личке. Там были разные истории. Были мелочи — кого-то Окси жестоко высмеял за просьбу об автографе, кому-то нахамил в ресторане, с кем-то отказался фотографироваться без причины. Были и более серьёзные случаи — рассказы о том, как он, вытаскивая кого-то из реки или перевернувшегося автобуса, не рассчитывал силы и ломал спасенному ребра, о чем, конечно, они потом жаловаться никому не смели. И были какие-то совсем уж дикие истории, вроде рассказа женщины, которую Оксимирон вместе с сыном вытащил из горящей квартиры. В доме осталась их собака, и когда мальчик с плачем стал умолять супергероя вернуться и спасти Рыжика, тот окинул ребенка раздраженным взглядом и бросил: «Я спасаю людей, а не собак». И взмыл вверх, прижав ладони к бокам, улетая по своим страшно важным супергеройским делам, пока где-то рядом истошно выл живой пес в огне. Слава не знал, все ли эти истории правдивы. Наверняка нет — кто-то решил урвать хайпа, как это всегда бывает с крупными скандалами, кто-то был просто психом. Но общая картина вырисовывалась неутешительная — как для Оксимирона, так и для его продюсерского агентства. Общественность отреагировала стремительно и куда более остро, чем, вероятно, рассчитывал Илья Мамай, привыкший к непогрешимости своих суперов. Куча брендов, знаменитостей, политиков, которые еще вчера молились на бритоголового рыцаря мегаполиса, переобулись с космической скоростью. Кто-то из чинуш даже потребовал судебных разбирательств по особо вопиющим случаям. И на пару дней создалось ощущение, как будто эта угроза имеет под собой почву. Какая-то ушлая адвокатсткая контора заявила, что готова оказать юридическую поддержку любому, кто решит подать иск против действий Оксимирона или «Букинг Машин». Заговорили о компенсациях, извинениях, ответственности… Парни из «Антихайпа» ржали от радости, как кони, но Дэн — и Слава с ним вместе — изначально знал, что ничего из этого не выйдет. У «Букинг Машин» слишком много бабла, а против супергероев нет никаких реальных рычагов давления. Ну допустим, наш самый гуманный суд в мире признает вину Оксимирона — и что? Его нельзя посадить в тюрьму, нельзя даже оштрафовать — он заплатит, только если сам захочет. И, конечно, его невозможно убить. Слишком многие пытались, чтобы в этом еще приходилось сомневаться. А вот сам Оксимирон, если действительно захочет, играючи сравняет город с землей. По нему даже ядерной бомбой не шарахнешь — говорят, бесполезно. А еще у него все на мази в правительстве. Дэн разузнал из каких-то своих источников, что, хотя официально супергерои не состоят на государственной службе, существует договор между ними и правительством. В случае экстренной ситуации, попытки переворота или внешней агрессии именно суперы станут защищать правительство, а доставить в безопасное место президента должен будет лично Оксимирон. И что, вот этого человека привлекать к суду за то, что он бросил в огне собаку? Он же спешил на помощь человеку. Какому-нибудь. Наверное. Так что теперь Слава не знал, стоило ли вообще заваривать всю эту кашу. Люди заговорили — это хорошо, но после первой эйфории, вызванной такой крупной победой "Антихайпа" над зажравшимися суперами, Слава отчетливо осознал, что все это дело просто стухнет. Поорут и перестанут. И хорошо еще, если тем, кто посмел открыть рот, не прилетит за это. Ведь так всегда и бывает. И разве Слава этого не знал? Когда заваривал всю эту кашу? Когда уцепился за возможность прищучить Окси публично, да с такой силой, чтобы Окси взвыл — так, как Слава и мечтал все три года, что его ненавидел? Все эти ебаные три с половиной года. Резкий порыв ветра сбросил капюшон со Славиной головы. Слава остановился, чтобы опять его натянуть, и, точно очнувшись, огляделся. Пустой сквер был унылым, серым, шелестел палой листвой и гудел ветром меж голых деревьев. Слава снова пошел вперед, ускоряя шаг. Он уже жалел, что не дождался следующего вагона в метро. Глупая идея — гулять одному по холодному вечернему парку. Так бы уже был на Владыкино, и — в тепло, к пацанам… Новый порыв ветра, еще сильнее предыдущего — такой, что чуть не сбил Славу с ног. Блядь, да это не просто ветер… это либо ебаный ураган в центре Москвы, либо… Довести мысль до конца Слава не успел. Воздух вокруг него завибрировал, так что загудело в ушах. Наверное, что-то подобное ощущаешь, когда на тебя несется локомотив. Слава не успел отпрянуть, даже двинуться не успел, когда что-то налетело на него сзади — огромное, беспощадное, абсолютно неодолимое. Прошло несколько секунд, прежде чем Слава понял, что это не рухнувшее ему на голову дерево и не заруливший в сквер грузовик, а человек. Сверхчеловек, если точнее. В Славе было роста под два метра и восемьдесят кило живого веса, но в этот миг он ощутил себя пушинкой, песчинкой, мошкой в хватке урагана. Как будто его схватила гигантская пасть, которой ничего не стоило одним движением перекусить ему хребет. Весь воздух разом вырвался из легких, и Слава осознал, что его оторвало от земли. Две руки — человеческие, на вид совершенно обычные, в черных кожаных перчатках, длинные и худые — обхватили его поперек груди и рванули вверх. Слава взлетел. Это было как падать с небоскреба, только наоборот. Так же стремительно, неотвратимо и страшно. К счастью, длилось это всего несколько секунд — если бы дольше, у Славы, он не сомневался в этом, попросту разорвались бы легкие и сердце. Тела простых смертных не рассчитаны на то, чтобы их перемещали через пространство со скоростью реактивного самолета. Только великому Оксимирону насрать на такие мелочи, да? Славу швырнули вниз — с такой же силой, как вздернули в небо. Он рухнул и покатился, словно тряпичная кукла, отбивая бока о что-то твердое на земле… на полу… что это, нахуй, вообще такое? Он повернулся на бок, задыхаясь и кашляя, пытаясь прийти в себя. В ушах все еще гудело, перед глазами все скакало, голова шла кругом. Слава уперся обеими руками в землю — нет, все-таки пол, бетонный пол, кругом какие-то листы железа, торчащие куски арматуры, провода… Крыша? Ебаная крыша. Оксимирон налетел на него, как смерч, посреди пустого сквера, схватил и забросил на какую-то крышу. Заброшенной новостройки, судя по валяющемуся вокруг хламу. — Ну привет, Гнойный. Я тут, знаешь ли, пришел охладить твой пыл. Голос звучал зычно, внушительно, четко. И безумно зло. Слава наконец смог поднять голову и сфокусировать взгляд на темной фигуре, высившейся над ним в подступающих сумерках. Тут, наверху, было немного светлее, чем в сквере, но все равно Слава видел Оксимирона нечетко: только силуэт с узнаваемым худым торсом и крупным носом. Словно вторя Славиному примеру, Окси тоже накинул на голову капюшон куртки, спрятав бритую голову. И из-под этого капюшона сверкали глаза, смотреть в которые Славе абсолютно не хотелось. Но ведь придется посмотреть. Так? Похоже, без вариантов. Он приоткрыл рот, чтобы ответить на приветствие супрегероя, почтившего его личным вниманием — но не успел. Оксимирон сгреб его за воротник куртки, вздернул и отшвырнул в сторону — через всю крышу. Слава пролетел метров десять, врезался спиной в груду щебня, вскрикнул и повалился вниз. Мать твою, а это больно! Что вполне логично. Когда тебя пиздит человек, которого не способно убить прямое попадание ядерной бомбы, это стоит воспринимать всерьез. Слава увидел перед собой ноги в высоких ботинках на толстой подошве. Перевернулся на бок, сплюнул осколок выбитого зуба. — Да ты и впрямь герой. Охуенно себя сейчас чувствуешь, да? Вот прямо полегчало? — Рот закрыл! — рявкнул Окси, опять сгребая его за ворот. И внезапно отпустил. Слава упал с высоты своего роста, снова на ебаный щебень, инстинктивно откатился в сторону, увеличивая расстояние между собой и разъяренным супером. Хотя кого он обманывает? Стоит Оксимирону захотеть, и от Славы мокрого места не останется. В буквальном смысле. И никто никогда об этом даже не узнает. — А я-то думал, вы любитель попиздеть, Мирон Янович. То есть языком попиздеть. Но ногами, очевидно, тоже не прочь. Или это когда как, под настроение? Голос звучал сипло, но вроде бы не дрожал. Хорошо. Слава посмотрел на неподвижного Оксимирона. Вставать не рискнул, только еще подвинулся, увеличивая расстояние между ними. И вдруг понял, что край крыши — совсем рядом. Буквально рукой подать. — Ты зарвался, Гнойный, — тяжело сказал Оксимирон. — Пиздец как зарвался. Комариные укусы потерпеть можно, но крыс обычно истребляют. А то они переносят бешенство. — Так тебя уже, видать, по дороге покусали? — с интересом осведомился Слава. Оксимирон прищурился: Слава заметил это, несмотря на тень от капюшона на его лице. Вдруг он резко сбросил капюшон с бритой головы. Ступил к Славе, и Слава, ненавидя себя за малодушие, инстинктивно отпрянул — еще ближе к краю. — Я могу тебя сбросить вниз. Тут двадцать четыре этажа. — Прямо как с Мариной Елисеевой, да? Только ловить не станешь. — Почему не стану? Поймаю обязательно. У самой земли. И опять сюда заброшу, наверх. И опять скину вниз и поймаю. И так раз двадцать, пока не начнешь под себя ссать и звать мамочку. — Сука, мы и правда тебя достали, — восхитился Слава. Он понимал, что это глупо, что нельзя так — ведь Оксимирон здесь именно потому, что осатанел от ярости. Наверное, Слава чего-то не знает. На Окси все же подали в суд, или кто-то из высоких покровителей в Кремле решил не связываться с этим дерьмом и отказался его покрывать. Так или иначе, они его достали. «Антихайп» достал Оксимирона. Он, Слава, достал Оксимирона. И, блядь, вот как тут было не улыбнуться, хоть у него и болело каждое ребро? Оксимирон наклонился над ним. Слава наконец отчетливо увидел его глаза: дикие, с болезненно расширенными зрачками. Он что, принял какую-то наркоту? Вот же блядь… Тогда с ним надо быть вдвойне осторожным. Ха-ха, вдовйне — как будто Слава с ним прямо сейчас хоть вот на столечко осторожен. Но до чего же приятно видеть Окси в таком бешенстве, такой неконтролируемой, отчаянной злобе — и знать, что это именно он, Слава Карелин, его до такого довёл! — Ломай меня полностью, — вдруг сладко пропел Слава, не переставая улыбаться. Окси даже слегка отпрянул. В хищном лице скользнуло удивление. — Ты больной? — поинтересовался он. — Реально больной, да? — Нет. Просто ты, блядина, ничего мне не сделаешь. — Неуже-ели? — протянул Мирон, вновь опасно сощурившись, и Слава («не надо, блядь, зачем ты это делаешь?!») передразнил: — Неуже-ели, в самом де-еле. Ты меня не убьешь, потому что если я сейчас вдруг исчезну, после всей этой вонищи, то первым делом подумают на тебя. И избить меня тоже не посмеешь, я ведь тут же побегу в ментовку снимать побои. А завтра накатаю роскошненький пост в Инстаграм, с хэштегом #менятоже. Дохуя символично получится! Слава говорил все это в каком-то безумном, безудержном угаре. Наверное, винить следовало выброс адреналина - от полета, побоев и самой ситуации. А может — но об этом Слава предпочел бы не думать, — просто от присутствия рядом этого сраного урода, этой ебаной лысой карлицы с нечеловеческой силой и таким же нечеловечески раздутым эго. Слава понятия не имел, каким образом они встретятся лицом к лицу в конечном итоге, но знал, просто знал, что рано или поздно это произойдет. Хотя представлялось что-то несколько другое, конечно. Оксимирон сгреб его за плечо и дернул на себя. Слава вскрикнул от боли, и Окси тут же придержал руку. Хоть и под наркотой, а вроде вменяемый. Но, блядь, какие все-таки глаза у него нехорошие. Слава внимательно изучал видео с участием Оксимирона, все интервью и записи с его публичных выступлений, но, кажется, таких глаз… таких — точно никогда у него не видел. «Мне не страшно, — подумал Слава. — Не страшно. Какого хуя?! Нет!» — Тебя надо проучить, — прошипел Оксимирон ему в лицо, цепко держа за плечо рукой в поскрипывающей кожаной перчатке. — Ты должен знать свое место, сука. Должен запомнить этот вечер… надолго. — Да я уже и так под впечатлением. Пацанам расскажу, кипиша будет на весь Ютуб, — бросил Слава ему в лицо. «Зачем, зачем, просто блядь нахуя ты сейчас это делаешь?!» — вопило что-то у него внутри, но он просто не мог по-дргому. Хотя понимал, что огрызаться и дерзить взбешенному суперу под наркотой — самое последнее дело. Но не получалось иначе. Уже три с половиной ебаных года у Славы-Гнойного не получалось иначе, когда речь заходила про Окси. Оксимирон ткнул его лицом в пол. Выкрутил за спину руки, в воздухе свистнул ремень, оплетая Славины запястья. А вот это уже стремно. Вправду. — Не рыпайся, — сказал Окси, затягивая ремень так, что у Славы мгновенно онемели руки. — Это для твоей же безопасности. Я тебе хребет переломить могу одним пальцем, если будешь дергаться. А ты будешь. «Что ты… да ну, нахуй. Да ну нахуй вообще!» — Ебать меня будешь? — нервно усмехнулся Слава, пытаясь оглянуться через вывернутое плечо. — Воспитывать по законам зоны? Не врут, значит, ты правда в армии служил? Оксимирон не ответил. И это Славе не понравилось. Он попытался поерзать, и его тут же вжали в пол — не с такой крушащей силой, как перед этим, но все равно не оставляя ни малейшей возможности шевельнуться. Твердое колено вдавилось между ног. И вот тут Славе стало страшно по-настоящему. Всерьез. Без пизды. — Блядь… Окси. Это не смешно. — Я знаю, Гнойный. Гнойный ты пидор. То, что ты сделал с моей карьерой — это нихуя не смешно. — Да ладно! Ты не можешь… — Что не могу? Выебать тебя не могу? Думаешь, у меня не встанет? У меня встает на все, что шевелится. Это моя тайная суперсила, — сказал Оксимирон и рванул на Славе джинсы вниз с такой силой, что плотная джинсовая ткань треснула, как бумага. Стылый осенний воздух обжег ягодицы холодом. Уже совсем стемнело. Слава хрипло выдохнул, извернулся, умудрился высвободить ногу и садануть этого уебка где-то в области живота. Но вот уж правда — все равно что комарик укусил. Окси даже не заметил удара. Только скрутил Славу еще крепче, так, что тот вообще перестал дышать. — Знаю. Это мерзко. Мне самому, знаешь ли, не очень-то хочется, — в его негромком голосе зазвучали какие-то почти интимные, почти нежные нотки, и от этого волосы у Славы за затылке встали дыбом. — Только вот ты сам сказал, что просто избить тебя нельзя. И убить нельзя. Что ж с тобой еще делать? А, Слава? «В первый раз назвал меня по имени», — подумал Слава. И, блядь, как же это было… глупо. Он услышал тихий звон пряжки ремня — не своего — за спиной, и, уже почти не понимая, что говорит, выдавил: — Одна моя знакомая ебалась с тобой в гримерке после твоего концерта. Говорит, ничего особенного. На троечку. — Вам, фанатам, не угодишь, — сказал Оксимирон — и толкнулся в Славин анус своим членом, резко, жестко, сразу на всю глубину. До этой секунды Слава даже не представлял… то есть… сука, ебать, короче, это оказалось очень больно! Так больно! Он вскрикнул, судорожно дергая связанными за спиной руками, но ебаный Оксимирон сказал чистую правду — он мог переломить Славе спину одним пальцем, и одним же пальцем без малейшего труда мог удержать его на месте. Потом, когда этот кошмар кончился, Слава подумал, что связанные руки действительно в каком-то смысле уберегли его от серьезных травм. Потому что иначе он бы забыл, кто навалился на него, толкаясь своим хуем ему в зад, забыл бы про все на свете и дрался бы, дрался до смерти… Как там было в том дебильном старом анекдоте, насчет «спас от изнасилования — уговорил»? Ну вот примерно так. Да. Спас от смерти, изнасиловав. Ебаный супергерой… Слава понял, что плачет, когда стало уже поздно пытаться это скрыть. Но Оксимирон этого даже не заметил. Он ритмично, сосредоточенно драл Славу, сгребя его волосы в кулаке и задрав ему голову назад, так что Слава просто закрыл глаза и сглатывал слезы, потоком струившиеся из глаз. Не от стыда, не от страха — от боли. Хотя дело было, наверное, не в суперсиле Окси, а может… да один хер. Один ебаный хер у Славы Гнойного в жопе. Чтобы проучить и немножко охладить его пыл, ха-ха. Ха. Ха. Он так и не понял, кончил ли в него Оксимирон, или ему просто надоело. Только осознал, что его вдруг отпустили. Ремень с запястий исчез. Слава тут же подобрал онемевшие руки к груди, подтянул колени к животу. Поднимать голову не хотелось. Нихуя не хотелось. — Всё, — сказал Окси у него за спиной. — Вставай. Хватит сопли развозить. Голос звучал глухо, но Слава не хотел думать, что это может значить. Он не шевельнулся, не подал виду, что вообще услышал приказ. Оксимирон выматерился и вздернул его на ноги, схватив под мышки — как тогда, в самом начале. Слава и так был ростом выше его, а в таком положении, едва касаясь носками бетонного пола — и вовсе смотрел на Окси сверху вниз, как на карлика. Их лица оказались совсем близко. Глаза Оксимирона были очень большими. С длинными, густыми, пушистыми ресницами. Слава их помнил. Гигантский, всю радужку заполнивший зрачок — как черная дыра. Или двери в ад. — В больничку все-таки тебе не помешало бы, — сказал Окси. — Только ты не пойдешь. И никому ничего не скажешь. Ведь не скажешь? Слава не ответил. Оксимирон бережно обхватил его поперек груди и мягко взмыл над крышей, прижимая обмякшее Славино тело к себе.