Личный враг героя

У Мирона в Москве было три квартиры: в Хамовниках, Крылатском и Зюзино. Последнюю он любил больше других: просторный лофт на последнем этаже элитного жилого комплекса, с джакузи, тренажерами и кроватью дабл-кинг-сайз. Дизайн этой хаты стоил почти столько же, сколько ремонт, а ремонт — столько же, сколько сама хата. И по виду, и по сути это было типичное логово богатого холостяка. Мирон даже девок туда не водил — велика честь. Нет, это было только его место, его крепость, его дом. Туда он уходил, когда все заебывало окончательно. Туда пошел и сейчас. Сначала, правда, еще немного полетал над крышами, сбрасывая остатки адреналина. Ночной город был залит огнями, но только Мирон знал, как на самом деле темна московская ночь, если подняться достаточно высоко, так, что искусственный свет ночного города перестанет отражаться в нижнем воздушном слое. Всего в километре над домами было уже по-настоящему темно. И оттуда видны были звезды. Квартиру специально оборудовали под особые нужды Оксимирона: в нее можно было проникнуть снаружи, балконная дверь из небьющегося стекла запиралась на ключ. Так что Мирон мог попасть в свое любимое гнездышко, минуя подъезд с неусыпно бдящей консьержкой. Чем он и воспользовался, потому что вид у него был не располагающий к случайным встречам. Не то чтобы он опасался, что будет какое-то расследование и кто-нибудь запомнит, как именно он выглядел тем вечером… просто… Да ну нахуй это все. Что сделано, то сделано. Он чувствовал глухое удовлетворение. Очень глухое и какое-то болезненное: оно туго пульсировало внутри живота, когда он вспоминал распростёртое под ним беспомощное тело, прижатое к бетонной крыше. Так тебе, сука, сам нарвался, напросился, по сути… Что с тобой еще было делать, конченная ты ебаная мразь?! А как он вздрогнул, когда Мирон в него вломился, и как потом дрожал, и даже плакал. Правда, Мирон это понял, только когда уже поднял его на ноги и увидел кривые дорожки слез на застывшем, ничего не выражающем лице. И холодный, немой шок в широко раскрытых глаза. Не ожидал, Славочка, да? Когда огрызался, дерзил, антигероя из себя корчил? Какого хуя возомнил вообще о себе? Что ты Джокер для Бэтмена в этом сраном Готэм-сити? Не дорос. От Джокера одни кривляния. Пора наконец указать тебе твое место, ты ведь так на это напрашивался, так что нехуй жаловаться теперь. С такими мыслями Мирон летал над городом, и домой вернулся с ними же. Его слегка потряхивало, в голове было мутновато. Он вошел в темную квартиру снаружи, задвинул стеклянную дверь балкона и щелкнул пальцами, включая «умный дом». Тут же вспыхнул свет. Мирон пошел к барной стойке, на ходу стягивая куртку и бросая ее на кровать. Распахнул бар, окинул взглядом стройные ряды дорогого виски, потянулся к бутылке. И, опомнившись, отдернул руку. Блядь, нет. Когда в последний раз бухнул под препаратом… помнишь ведь, что было? Хуево было. Так что лучше не стоит. Но выпить хотелось просто до одури. Мирон вытащил из холодильника банку пива — отменное крафтовое немецкое пиво прямиком из Дрездена, ему доставляли свежую упаковку каждую неделю. Залпом осушил и рассеянно смял жестяную банку в кулаке, до размера грецкого ореха. Покатал получившийся шарик в ладони и бросил в мусорное ведро. Он вдруг осознал, как тихо вокруг, и нахмурился. Вернулся в комнату, завалился на кровать и щелкнул пальцами два раза — сигнал включения плазменной панели, вмонтированной в противоположную стену. Мирон редко смотрел новости — информационный шум и так был одним из неприятных побочных эффектов его суперсил, так что он предоставлял своей команде фильтровать этот инфошум, чтобы доносить до него только действительно важные вещи. Но сейчас Мирону хотелось инфошума. Он включил новости и откинулся на подушку, переплетя пальцы на груди и прикрыв глаза. Адреналиновый шквал спал полностью, теперь Мирона клонило в сон. По новостям передавали про наводнение в Амурской области и старт новой космической программы совместно с китайцами, и вскоре Мирон задремал, а свет понемногу затух и в конце концов совсем погас, оставив его в темноте и одиночестве. Он проснулся около полудня, с мучительно тяжелой головой. Правда, в головную боль это не перешло — у Мирона никогда ничего не болело. С подростковых лет он ни разу не хватал простуду, не уставал, не получал даже растяжения связок, не говоря уж о переломах. Он был неуязвим — или почти неуязвим. Как оказалось, социальные связи, которые он завел и от которых успел стать зависим, тоже могли причинять ощутимый дискомфорт. Какое-то время Мирон лежал, глядя в потолок и тяжело моргая, пытаясь понять, где находится и как сюда попал. Потом воспоминания о прошлой ночи нахлынули разом. И почему-то они оказались нихуя не такими приятными, как вчера, когда он засыпал, вспоминая дрожащее тело Гнойного под собой. Мирон с трудом встал и подошел к зеркалу. Посмотрел на свое лицо. Оно выглядело как обычно, он даже машинально провел ладонью по темени, отметив про себя, что пора уже снова побрить голову — он не любил ощущение щетины волос на ней. Вот только зрачки… Мирон наклонился к зеркалу ближе. Зрачки уменьшились, но явно еще не вернулись к привычному размеру. Хреново. Что-то это как-то хреново. Это всё. Мирон нашел телефон и набрал Женю, своего личного менеджера и помощника. Она отвечала за его график и контролировала бытовые нужды. — Отмени все мои встречи на сегодня, — без приветствия сказал Мирон, все еще разглядывая свое отражение в зеркале. — Все? — испугалась Женя. — В три часа у вас встреча с министром обороны… — Что я сказал непонятного? — Ничего. Будет сделано, — быстро отозвалась Женя. — Вам что-нибудь нужно, Мирон Янович? — Нет. А хотя… нет, забей. Я перезвоню. Он сбросил звонок. И уставился на экран телефона, где только сейчас заметил восемь пропущенных вызовов. Все — от Вани Рудбоя. Мирон облизнул губы. Интересно. Ваня обычно ему не надоедал. Еще что-то стряслось? Еще какие-то отсроченные последствия ебаной акции ебаного «Антихайпа», вроде вчерашнего разноса от пресс-секретаря президента, после которого Мирону, кажется, немного снесло крышу? Сука, его отчитали, как сосунка! Сердитый папочка недоволен, что сынуля набедокурил в школе и его вызывают к директору — вот как это выглядело. «Мирон, мы все невероятно ценим вашу лояльность и самоотверженность. Господин президент просил заверить вас, что наши симпатии к вам останутся неизменными. Но при нынешней политической обстановке невозможно полностью игнорировать события, вызывающие настолько широкой общественный резонанс». И бла-бла-бла в том же духе дальше, про ответственность перед избирателями и прочее. Блядь, как хорошо было в прежние времена, когда Россия-матушка была старой доброй авторитарной диктатурой! Мирон те дни не застал, он тогда был ребенком и жил в Европе с родителями. Но при старых порядках никто бы и перднуть в его сторону не посмел. А теперь у нас демократия, нежная дружба с Евросоюзом и Штатами, права человека и прочая либеральная поебень. Трудные времена для сверхлюдей, что и говорить. Но если хочешь не просто быть сверхчеловеком, а адаптироваться в обществе простых смертных — то будь добр приспосабливаться. Хоть в чем-то, да приспосабливаться. Президент Российской Федерации устами своего пресс-секретаря Сергея Денисова дал это понять Мирону более чем ясно. Даже личной встречи не удостоил, ублюдок. И все из-за ебаного Гнойного. Это из-за него Мирон ощутил себя таким униженным. И перед кем? Перед простым человеком. Ну и все. Ему снесло крышу. Надо было сорвать на ком-нибудь злость. Вот он и… Ладно. Ладно… Вчера же ему полегчало? Явно полегчало. А Гнойному ничего не сделается. Мирон аккуратно его ощупал, прежде чем оставил там внизу. Сломано у него вроде ничего не было. Синяки останутся, конечно, ну и жопа поболит пару дней, тут ничего не попишешь. Но если он не совсем конченный дебил, то выводы сделает. Мирон был достаточно убедителен. Очень, блядь, постарался. Почему так хочется бухнуть, а? Прямо сил нет. Или, может, принять еще… Блядь, нет. Мирон одернул себя: принимать препарат два дня подряд — так же чревато, как и мешать его с алкоголем. Чтобы отмахнуться от мыслей, назойливо буравивших мозг, он набрал Рудбоя. — Привет, Вань. Чего ты трезвонил? — А ты почему не отвечал? — голос Рудбоя в трубке звучал резко и осуждающе. — Где ты ночью был? Мирон секунду помолчал. Потом проговорил: — Ты меня допрашиваешь, Ваня? Или так, просто интересуешься? — А есть, чем интересоваться? От его напряженного тона Мирон и сам напрягся. Какого… Стоп. Мирон не проверял с утра соцсети и Ютуб-канал «Антихайпа». Что, если Гнойный… Да нет. Нет, исключено. Мирон слишком хорошо помнил, какими были глаза Карелина, когда он поставил его на землю внизу. Не мог он никому рассказать. Не так быстро, по крайней мере. — Приходи ко мне, — сказал Мирон. — Я в Зюзино сейчас. Ты далеко? — Не очень. Через час буду. Не сваливай никуда, — бросил Ваня и отключился. Он добрался даже быстрее, чем обещал. Мирон лежал на кровати и курил, пуская дым в потолок, и прислушивался к тяжелому ощущению в паху. Вчера оно было приятным, сегодня… пожалуй, не особо. Секс получился не очень, если начистоту. Хотя по большому счету, это был даже не секс. Мирону обычно было плевать на пол того, с кем он ебался, но Гнойный в любом случае его не возбуждал как потенциальный партнер. Это был чисто акт возмездия и воспитания, ничего больше. Мирон даже не кончил. Блядь, надо было подрочить вчера, что ли… хотя почему-то совсем не хотелось. Возбуждение, которое он испытал тогда на крыше, было совершенно другого рода. Вообще всё это было как-то очень… странно. Хлопнула входная дверь: у Вани были свои ключи от всех трех квартир Мирона. У Вани и у Жени: у нее, конечно, по роду должности, а Ване Мирон просто доверял. Только ему одному и доверял, по большому счету. Ваня вошел в единственную комнату лофта и остановился. Мирон криво улыбнулся ему с кровати и слабо помахал рукой. — Нехуй мне махать, — сказал Ваня. — Я не твой фанат. — Прости. Привычка, — Мирон опять обратил взгляд к потолку и, вздохнув, глубоко затянулся. Ваня окинул комнату взглядом ревнивой жены, вернувшейся домой без предупреждения. Продолжая придерживаться этого образа, подошел к бару и распахнул дверцы. Посмотрел на бутылки — все полные. — Ты вчера пил? — Нет. Банку пива только перед сном. — Илья сказал, ты после встречи с Денисовым просто осатанел. Почему ты трубку не брал? — Не помню. Не хотел. Мирон понимал, что односложные ответы и взгляд в сторону выдают его с потрохами: Ваня слишком хорошо его знает. Он подошел к Мирону и встал над ним. Мирон, уже понимая, что не проведет его, нехотя повернул к нему голову. Ваня увидел его зрачки. — Еб твою мать, Мирон. Ты опять принял препарат? — Немного. — А много и не надо! Сука, сколько раз мы об этом говорили? Ты обещал завязать! — Вот не ври. Нихуя такого я не обещал и обещать не мог, — сказал Мирон, садясь и туша сигарету. — Ты кому заливаешь? Мне? Человеку, который помнит каждую секунду своей жизни? Включая и каждое сказанное тобой слово. Это действительно было так. Ваня Евстигнеев, известный также как Рудбой, был, как и Мирон, супергероем. Далеко не таким сильным — по правде, во всем мире найдется только один или два супера, способные сравниться с Мироном по мощи сверхспособностей, и то они живут не в России и он никогда с ними не встречался, к обоюдному облегчению. Как и большинство «заурядных» супергероев, Ваня обладал умеренной физической силой, низкой уязвимостью и одной особой способностью. А именно — он помнил все. От момента своего появления на свет — до обещаний, которые опрометчиво давал ему Мирон, корчась в отходняке после неосмотрительного приема препарата вместе с бутылкой вискаря. Он тогда даже блеванул, чего с ним за всю жизнь ни разу не случалось. И действительно, пообещал Ване, который примчался его откачивать, что больше ни-ни. Только это «ни-ни» касалось смеси наркоты с бухлом, а вовсе не наркоты как таковой. — Там вроде молоко в холодильнике было. Дай мне стаканчик. Пожалуйста, — сказал Мирон. Ваня смерил его еще одним тяжелым взглядом. Но сделал, как он просил. Не подчинился приказу, а отозвался на просьбу. Ваня был единственным, кому Мирон никогда не приказывал. Несмотря на все свое самомнение, доходящее временами до нарциссизма, связь с реальностью он все-таки сохранял, и понимал, что других друзей, кроме Ваньки, у него нет, и скорее всего никогда не будет. И умел это ценить. Кто бы что о нем ни думал, Оксимирон умел ценить добро. И ответом на добро должно быть тоже добро, так ведь? В том числе — и честность. Ваня вложил в руку Мирона стакан холодного молока. Мирон выпил залпом, облизнул губы. Ваня стоял над ним и ждал. Мирон глубоко вздохнул. — Ладно — сказал он. — Сядь. Я тебе скажу, только ты обещай не слишком беситься. Мне и так… неважно. Он сказал это и понял, что так и есть. Ему, блядь, очень неважно. Но почему? Он же все сделал правильно. То, что давно надо было сделать. И вчера был очень собой доволен. Что теперь-то не так? Ваня сел в кресло напротив, переплетя пальцы и глядя на Мирона серьёзно, выжидающе и требовательно. Уже не отвертеться. Мирон опять вздохнул. — Я вчера после разноса от Денисова психанул. Ну ты знаешь, я вообще его терпеть не могу, а тут он меня отчитывал, как школьника, блядь. Папочка недоволен. Я когда от него вышел, меня аж трясло, еле удержался, чтоб не расхуярить там всю их долбанную администрацию к чертям. Мне надо было расслабиться. — Когда это ты расслаблялся от препарата, скажи, пожалуйста? Он же действует на тебя, как допинг. — Да знаю, но блин, надо было просто стресс снять! Ты же понимаешь! — Мирон осознал, что начинает злиться, и с силой стиснул челюсти. — Короче, похуй. Принял и принял. Но мне почему-то не полегчало. Наоборот, стал себя накручивать. Решил полетать, чтобы успокоиться. До вечера носился, и вдруг сверху увидел… ну, его. — Кого? Мирон посмотрел Ване в лицо и с видимым спокойствием ответил: — Гнойного. Ваня хлопнул ладонями по коленям и выпрямился. — Я так и знал. Сука, именно этого я и боялся! Что ты с ним сделал?! — Постой, ты знал? Откуда? — От Фаллена. Мы вчера… — Фаллен? Это тип из «Антихайпа»? — Да, — резко сказал Ваня. — Я был с ним вчера вечером. Они с друзьями ждали Славу, но он так и не пришел. И на звонки не отвечал. — Погоди-ка, Ваня. Какого хрена ты вчера тусовался с «Антихайпом»? — Не обо мне сейчас речь! — рявкнул Рудбой. — Что ты сделал с Гнойным? Где он? — Да откуда я знаю? Дома, наверное. — Он хоть жив? — Блядь, Ваня! Конечно, он жив, за кого ты меня принимаешь вообще? — Даже не знаю. За обдолбанного торчка с манией величия и неконтролируемыми приступами гнева? Мирон на миг онемел. Ваня частенько резал ему в глаза правду-матку, но не до такой же степени. — Ну спасибо, лучший дружок, — выговорил он наконец. Ваня встал и положил ладонь ему на плечо. — Мирон. Я прошу, сконцентрируйся и ответь. Что ты сделал со Славой? — Я его выебал, — ответил Мирон. И только сейчас, только, мать его, в этот долбанный миг, сказав об этом вслух, Мирон сполна осознал, что действительно сделал это. Что он сделал. Ваня резко убрал руку с его плеча. Посмотрел на Мирона недоверчиво. — Это плохая шутка. — Это не шутка. Он шел по парку, там больше никого не было. Я схватил его, унес на крышу. Хотел… не знаю, поговорить. Припугнуть. Морду ему набить. Но все как-то вышло из-под контроля. — Вышло из-под контроля? Ты это так называешь?! Господи, Мирон, ты… это не ты. Во взгляде Рудбоя недоверие и ужас мешались теперь с чем-то, похожим на отвращение. Это резануло Мирона — и болью, и негодованием. — А что с ним еще было делать? — резко сказал он, тоже наконец вставая. — Он сам сказал, что его нельзя ни убить, ни избить — в глаза мне смеялся, сука. И ведь вся эта поебень сейчас происходит из-за него. — Нет, Мирон. Вся эта поебень происходит из-за тебя. Из-за твоего блядского поведения и твоих поступков, которые тебе наконец аукнулись. А я тебя давно предупреждал. — Ой, только ты, блядь, сейчас с нотациями не лезь, — ощерился Мирон. — Похуй, что сделано, то сделано. Ты спросил — я ответил. — Это пиздец. Это полный пиздец, Окси, другого слова тут просто нет. — Я знаю, — после паузы сказал Мирон. Ваня взъерошил волосы, ошарашенно качая головой. Только сейчас, глядя на его реакцию, Мирон сполна стал осознавать, что наделал. Почему он не подумал об этом раньше? Хотя… думать до сих пор было тяжеловато. Ваня прав, от препарата надо потихоньку отказываться. Хотя бы уменьшить дозу. Под этой дрянью Мирон становился… слишком неудержимым. Во всех смыслах слова. — Надо сказать Мамаю, — проговорил Ваня. Он наконец успокоился, его голос снова звучал ровно — и холодно. — Ты что, охуел? Никто не должен узнать. — Ты реально думаешь, что это удастся скрыть? — Конечно. Гнойный никому ничего не скажет. Ты бы его видел… блядь. Короче, я потому и сделал с ним именно… это. Потому что вот про это он точно никому не расскажет. Мы в России, Вань, ебаный в рот! Если это всплывет, то по нему проедутся не слабее, чем по мне. Его это просто уничтожит. И он это отлично знает. — И ты на это и рассчитывал, да? Ладно, не об этом сейчас. Просто расскажи Илье. — Ни за что. — Или я сам расскажу, — добавил Ваня. — Ты все еще под препаратом. Не спорь, я вижу. Ты под препаратом и не понимаешь, что натворил. Это может иметь такие последствия, что весь остальной вой вокруг тебя покажется мышиным писком. Это поставит под удар не только тебя, но и весь «Букинг Машин». Илью, меня, остальных парней. Всех. Поздравляю, Мирон. Надеюсь, тебе хоть полегчало. — Ваня… — Иди нахуй. Просто иди нахуй. Рудбой пошел к выходу. Мирон шагнул за ним. — Блядь, да постой ты! Не смей Илье говорить, слышишь?! Ваня! — Или ты скажешь, или я, — холодно повторил тот и хлопнул дверью, выходя и бросая Мирона опять одного.