Личный враг героя

Рудбой был абсолютно прав: Мирону срочно требовалось развеяться. Поэтому от похода в клуб он отказываться не стал, несмотря даже на то, что клуб был гейским. Не то чтобы Мирон опасался за свою репутацию, если его там узнают (а его обязательно узнают) — он был стопроцентно бисексуален и совершенно этого не стыдился, а фанаты давали ему с той же частотой и энтузиазмом, как и фанатки. Просто именно в гей-клубах царила атмосфера некоего особенного угара, и там было труднее привлечь к себе внимание, чем в обычном клубе. Поэтому Мирон предпочитал обычные, а Рудбой ходил с ним туда исключительно за компанию, пил коктейли у барной стойки и скупо улыбался девицам, которые на него вешались и которые его интересовали не больше, чем Мирона — мнение о нем участников группы «Антихайп». Но в этот раз Ваня все-таки затащил его в свою любимую забегаловку, как-то особенно настойчиво и даже настырно. А Мирон слишком заебался за эти несколько дней, чтобы продолжать с ним спорить. Любимое правило манипуляторов «нога-в-дверях» во всей красе: после того, как Мирон повелся на уговоры Рудбоя и устроил Славе тюремное свидание с Фалленом, Ванькина просьба провести следующую ночь в клубе показалась уже сущей мелочью. У Мирона остался неприятный осадок от прошедшего вечера; он несколько дней не навещал Славу, хотя помнил, что у того не осталось практически никакой еды, и, уж само собой, не забывал о разбитом окне. Но Славочку нужно наказать. Сука, он постоянно, просто безостановочно нарывался на наказание, и разве вина Мирона, что с этим приходилось как-то справляться? Рудбою про тот инцидент он ничего не сказал. Фаллен, конечно, настучит про разбитое окно, но это будет завтра, а сегодня Мирону было просто на все поебать. До такой степени поебать, что после пары часов в клубе он все-таки пошел в туалет, заперся в кабинке и закинулся препаратом. Это была последняя оставшаяся у него доза. Теперь — или слезать, как и собирался, или идти на поклон к Мамаю. Но Мирон надеялся, что последнее все-таки не произойдет. У него не бывало ломки в том смысле, в котором она бывает у простых смертных. Зависимость от препарата была больше психологической: Мирон знал, что его силы возрастут в разы, стоит закапать в глаза желтоватую жидкость, и сама эта мысль пьянила. Но порой от чего-то в жизни приходится отказываться, когда оно слишком утягивает тебя под свой контроль. От чего-то — или от кого-то. Мирон вышел в круг на танцполе и позволили толпе утянуть себя. Смутно увидел мелькнувшее вдалеке лицо Вани, внимательное и странно напряженное, как будто что-то его беспокоило. Кто-то присел рядом с Ваней у стойки, приобнял его за пояс, и Рудбой раздраженно скинул эту руку. Хранит верность своему дружку Фаллену? Так, а нахуя тогда было сегодня вообще в клуб заваливаться? Разве что Мирона развлечь хотел… — Оксимирон, — пролепетал кто-то рядом. Мирон ощутил дрожащие горячие пальцы на своем бритом затылке. — Это правда ты? Он посмотрел в лицо перед собой, но увидел только глаза с расширенными зрачками, наполненные изумлением и обожанием. Наверное, вот так на него смотрел Слава тогда в Хабаровске, в школьном дворе. Порой Мирон жалел, что не обладает способностью Рудбоя помнить каждую секунду своей жизни. — Собственной персоной, — сказал он. — Отсосешь мне? — Спрашиваешь, — выдохнул парень, чьего имени Мирон не знал, а лица попросту не видел, опьяненный препаратом и своими смутными, раздражающими, будоражащими и тревожными ощущениями. В клубе имелась «темная комната», отчасти поэтому Мирон предпочитал его большинству остальных. Там совсем не было света, вдоль стен стояла пара кушеток, на двух или трех из которых кто-то торопливо ебался. Еще кому-то отсасывали у стены. Мирон сгреб своего фаната за воротник и впечатал в стену, наверное, слишком сильно, потом что тот болезненно охнул, а со стены мелко осыпалась штукатурка. Но Мирону было насрать. Он расстегнул штаны и толкнул парня вниз. Тот тут же опустился на колени, жадно схватил его член и с вожделенным стоном заглотил. Мирон привалился к стене и закрыл глаза, отдаваясь ощущениям, сосредотачиваясь целиком в своем члене, который теребили, ласкали, целовали, сосали с таким старанием, что это становилось скучно. Слава бы так не сделал. Он бы кривился, огрызался и отворачивался, но Мирон сгреб бы его за волосы, дернул голову, запрокинул, вглядываясь в ненавидящие глаза. Усмехнулся бы, проводя набухшей головкой по брезгливо скривившимся губам. И тогда толкнулся бы внутрь, прямо в глотку, затыкая ее своим членом, слушая возмущенное мычание, которое постепенно превратилось бы в болезненный стон, а потом — потом — в упоительный. Потом Слава бы это почувствовал, он бы признал, что и сам этого хочет. Что ему нравится… ведь это он полез на Мирона, вжав его в пол, сам раздел его и себя, сам нашел своей задницей его член… Так, значит, на самом деле все это время он и сам этого хотел… что бы после ни говорил… Мирон протяжно застонал и кончил в чужой жадный рот — длительно, бурно, и, пожалуй, слишком быстро, оставив у своего нечаянного партнера неоправданное ощущение собственной крутизны. В две минуты довел самого Оксиморона минетом до оргазма — да чувак теперь карьеру блогера сделает, если сумеет распиариться на таком достижении. Мирон оттолкнул его и, ни слова не сказав, вышел из «темной комнаты». Через секунду он уже не помнил этого парня, но Славины злые глаза под упавшей на них челкой, искривленные искусанные губы все еще стояли перед мысленным взглядом. Он собирался найти Рудбоя и сказать, что сваливает домой, и тут в кармане завибрировал телефон. Личный номер Мирона был буквально у трех-четырех человек: собственно Рудбой, Мамай, Женя… Он мельком посмотрел на экран: «Абонент неизвестен». Нахмурился: неужели номер утек на сторону? Он сбросил звонок и стал пробираться к барной стойке, за которой сидел Ваня. Телефон опять завибрировал — пришло сообщение, с того же незнакомого номер. Какая-то внешняя ссылка. И сразу за ней, пока Мирон еще смотрел на экран: «Это Дима, Мирон. Тебе стоит взглянуть». Мирон застыл с телефоном в руке, глядя на эти короткие и сухие шесть слов. Потом повернулся и пошел к выходу, не обращая внимания, куда ступает, под сердитые возгласы встречных людей, которых он распихивал плечами. Кто-то, кажется, даже упал, но Мирон не оглянулся. Оказавшись снаружи клуба, под приглушенный бой клубных битов Мирон нажал на ссылку, которую прислал ему Шокк. Это оказалось видео, залитое на какой-то внешний файлообменник. Мирон отсмотрел двадцать секунд. Всего видео занимало сорок две минуты. На двадцать первой секунде Мирон взмыл в небо. Новостройка в Крылатском находилась на другом конце города, но Мирон преодолел это расстояние за пару минут. Он скорости, с которой он пронесся над улицами, гнулись верхушки деревьев. Резко приземлившись на балкон напротив темной квартиры, он не стал тратить время, чтобы открыть балконную дверь ключом, и просто выбил ее. — Слава! В комнате было пусто. Мирон бросился на кухню, в ванную — тоже пусто. И только тогда, все еще отказываясь верить, двинулся к входной двери, которая вела на лестничную клетку. Дверь была приоткрыта. Мирон тронул ее, и она качнулась вперед. Из замка внутри торчал ключ. Мирон шагнул в холодный подъезд. Посмотрел на лестницу, как будто надеясь увидеть там следы. — Слава, — вполголоса сказал он, сам не зная, зачем. Ведь он уже прекрасно знал, что Славы здесь нет. И знал, где он. Точнее — с кем. Мирон вернулся в квартиру, машинально закрыл дверь и повернул ключ в замке движением, которое уже стало привычным. Сунул ключ в карман джинсов. Сел на пол, прямо в коридоре, достал телефон, включил видео и досмотрел целиком. Качество записи было довольно хорошим — снимали на профессиональную камеру со штатива. Помещение напоминало подвал: голые бетонные стены, такой же пол. В центре кадра стоял стол. На столе лицом вниз лежал Слава. Мирон сразу понял, что это он — по худой спине, щуплым ягодицам, длинным пальцам рук, вывернутых за спину и связанных скотчем. Ноги тоже были связаны. Он был полностью обнажен, и Мирон узнал его по телу: на голове у него был черный полиэтиленовый пакет, обмотанный вокруг шеи. Первые двадцать секунд видео вообще ничего не происходило. Слава не двигался, просто лежал на столе. Возможно, мертвый. Мирон не стал смотреть видео дальше, чтобы проверить (сорок две минуты…), просто метнулся туда, где его оставил. Хотя уже понимал, что это бессмысленно, так что теперь единственный способ узнать — это смотреть. На второй минуте в кадр ступил еще один человек. Своего лица он не прятал. Дмитрий Хинтер, в мире супергероев известный под прозвищем Шокк (он выбрал себе такое имя, потому что его гипноз вводил людей в состояние, похожее именно на шоковое), остановился напротив камеры, заслонив собой лежащего на столе Славу. — Здравствуй, Мирон, — сказал Дима. — Ты же знал, что этим все закончится. Ты бы не смог вечно его от меня прятать. Если честно, я все ждал, когда же ты используешь его как наживку. Это же очевидная идея, правда? Там, в Сирии, это первое, что пришло бы тебе в голову. Помнишь тех пацанов под Масьяфом? Ты предложил их использовать, чтобы выманить боевиков. И это сработало. Такие вещи всегда срабатывают. Он повернулся к Славе и снял пакет с его головы. Слава при этом слабо шевельнулся, и Мирон громко выдохнул сквозь стиснутые зубы. Шокк отбросил пакет и отступил, давая Мирону увидеть Славино лицо. Хотя «увидеть» — сильно сказано. Его глаза и рот были заклеены тем же серебристым арматурным скотчем, который стягивал руки и ноги. — Так что раз этого не сделал ты, то сделаю я, — спокойно продолжал Шокк, обращаясь к камере. — Хотя все это изначально должно было произойти совершенно иначе. Думаю, ты знаешь, как, потому и пытался его от меня спрятать. А он тебя за это еще сильнее возненавидел. Знаешь, его ведь даже уговаривать не пришлось. Он сам со мной пошел, когда я ему все объяснил. Я же зла ему не хочу, Мирон, я не садист. Просто иногда ситуация складывается так, что не остается выбора. Слава попытался что-то сказать. Он едва дышал — Шокк явно что-то с ним сделал, помимо того, что связал и лишил возможности видеть и говорить. Шокк, не оборачиваясь к нему, опустил руку на его лицо, зажимая Славин рот ладонью поверх клейкой ленты. Слава содрогнулся всем телом — и обмяк. — Можно было следовать изначальному плану: записать его признание в том, что ты его изнасиловал, потом похитил и изнасиловал еще раз, полмесяца продержав в плену просто ради своего удовольствия. Это бы впечатлило твою фанбазу, это бы впечатлило даже администрацию президента. Да, Мирон? Но это не впечатлило бы тебя. Ты бы просто свалил из России, ну, допустим, в те же Штаты. Хотя нет, после Сирии — маловероятно. Скорее ты бы обратился в МИ-6. Они давно на тебя облизываются. Словом, не пропал бы. Отряхнулся бы и пошел дальше. В конце концов, англоязычная аудитория даже не слышала про «Антихайп». Им насрать на твои старые грешки, если ты будешь спасать их гражданских и обеспечивать безопасность их премьер-министра. И так можно сказать практически про любую страну мира. Так что ты не пропадешь. Он убрал руку со Славиного лица. Обошел стол и остановился напротив Славиных стянутых щиколоток, на которых все еще темнели ссадины от кандалов, которые цеплял на него Мирон две недели подряд. — И тогда я подумал: а может, есть другой способ? Как-то подобраться к тебе, достать тебя, заставить понять, каково это — чувствовать себя уязвимым. Как я тогда в Эс-Сувейде. Когда ты совершил ошибку, или, может быть, не совсем ошибку, короче, сделал нечто, что будет иметь последствия. И тот, кто должен бы понять тебя лучше всех, вместо этого повернулся против тебя. Как тебе такое, Мирон? Хреновое чувство. Я его знаю. Теперь и ты его знаешь. Он достал из кармана складной нож и встряхнул, раскрывая лезвие. Просунул между лодыжек Славы и разрезал скотч. — Ты не просто его изнасиловал. Ты с ним трахался, пока держал взаперти. Он тебя соблазнил, чтобы сбежать, и хотя у него ничего не вышло, но вы оба получили от этого определенное удовольствие. Я не знаю точно, что именно ты чувствовал, но видел твоё лицо глазами Славы. Ты протащился, Мирон. Я-то знаю, как ты выглядишь, когда реально тащишься от ебли. И когда кончаешь. Но ему тоже зашло хорошо, даже не сомневайся. У вас там какой-то нездоровый роман намечался, да? Больные отношения насильника с жертвой. Вы оба должны быть мне благодарны, что я это пресек в зародыше. — Слишком много болтаешь, Дима, — хрипло сказал Мирон, как будто забыв, что Шокк не может его услышать. Нужно было перестать слушать эту поебень, просто промотать в конец и узнать, чего этот уебок хочет. Ведь он должен хотеть чего-то конкретного. Мирон уже подозревал, чего именно, но… почему-то не мог прекратить смотреть. Оставалось тридцать восемь минут видео. — Сначала я думал, что Слава — идеальное оружие против тебя. Но ты не избавился от него, а спрятал. И тогда я понял. Он действительно оружие. Но не потому, что ты боишься за свою шкуру. Ты боишься за него. Может, даже чувствуешь себя виноватым? Иначе просто заставил бы его исчезнуть, есть сотня способов это сделать. Но ты пытаешься хоть как-то исправить то, что сделал. Так и есть. — Нихуя, — прошептал Мирон, судорожно сжимая телефон. — Нихуя, даже не мечтай, козлина. Шокк взялся за ноги Славы и потянул его на себя. Слава проехался животом по столу и надрывно, болезненно застонал. Казалось, малейшее движение, малейшее прикосновение причиняет ему мучительную боль. Хотя Мирон не видел на нем ни крови, ни порезов. Шокк поставил его так, что Славины ступни оказались на полу, и раздвинул ему ноги. Под помутневшим взглядом Мирона неторопливо расстегнул штаны и вытащил член. — Я вколол ему препарат, — сказал Шокк. — Ему будет очень больно. — Сука, нет! Твою мать! Ебаная мразь! — закричал Мирон во весь голос, вскакивая на ноги. Этот крик заглушил сдавленный вопль Славы. Шокк толкнулся в него, и Славу сотрясла такая дрожь, как будто его пробил разряд тока. — Нет, нет, — повторял Мирон, глядя, как Шокк вбивается в человека, который корчился под ним на столе так, словно его насаживали на кол. Под Мироном он так не мучился, даже в первый раз, когда Мирон и сам его изнасиловал. Но то было совсем другое дело. Ведь другое же? Мирон хотел его унизить, а не пытать. Преподнести урок, а не свести с ума от боли. Препарат, который действует на супергероев как допинг, у обычных людей просто в ноль снижает болевой порог. Шокк схватил бледные впалые бока Славы и стал насаживать его на себя, словно какую-то сраную секс-куклу. Он не мог сравниться с Мироном физической силой, но все равно был намного сильнее обычного человека, и Слава не смог бы ему помешать, даже если бы не был связан. Он кричал, несмотря на полоску скотча на губах, из-под клейкой ленты на глазах градом катились слезы. Шокк вышел из него и резко перевернул, ударив спиной об стол, подхватил под колени и опять рывком натянул на себя, засаживая ему под непрекращающиеся крики, всхлипы и невнятные возгласы. Слава был абсолютно не в себе. И неудивительно. Если этот ебнутый козел и правда… «Боже», — подумал Мирон. Он никогда не обращался к Богу в мыслях. Почти никогда. Он сам был полубогом и ничьей помощи не просил. Но его отличие от того, который правил не на земле, а в небесах, было простым и беспощадным. В отличие от Бога, Мирон не всесилен. Он ничего не мог сделать, не мог остановить то, что видел. Потому что это уже произошло. Остаток записи он промотал (но позже все-таки посмотрел ее целиком, чтобы знать, к чему именно быть готовым). Все оставшиеся тридцать с лишним минут Шокк насиловал Славу — большую часть времени в зад, а под конец и в рот, когда его жертва полностью обессилела и не могла уже даже стонать. Шокк поставил Славу на колени, сорвал скотч с губ и погрузился в мягкий жаркий рот, о котором Мирон мечтал всего час назад назад. Всё это время Шокк не кончал, и только на сороковой минуте наконец-то прекратил Славины мучения, спустив ему в рот и заставив проглотить сперму, что Слава сделал, давясь и всхлипывая. Шокк опять достал нож и освободил Славе руки. Потом сорвал скотч с его глаз. Слава глянул в камеру — пустыми глазами, ничего не видящими, ничего не понимающими. Он был тупым, немыслящим комком страдания, так же, как раньше — сконцентрированным комком ненависти. «Мой комочек ненависти», — подумал Мирон. — Я убью тебя, — сказал он. — Сука, убью нахуй. Шокк вложил нож Славе в руку и сжал вокруг рукоятки его одеревеневшие пальцы. — Давай, Слава, — спокойно сказал он. — Как договаривались. Слава все с тем же мутным, бездумным взглядом поднял нож и прижал его к своей руке, над внутренней стороной запястья. Мирон хрипло выдохнул — и смял телефон, как бумажку. Телефон хрустнул, пустил искру и скукожился в бесполезный кусок пластика, перемешанного с металлом. Несколько секунд Мирон смотрел на то, что держал в стиснутом кулаке. Потом бросил на пол. Ему нужен новый телефон или компьютер, срочно. Он смутно помнил, как добрался к себе в Зюзино. И уже там, негнущимися пальцами раскрыв ноутбук, вошел в мессенджер, открыл по ссылке проклятое видео и досмотрел последние две минуты. Слава сделал надрез на своей левой руке, безучастно посмотрел на хлынувшую кровь и бросил нож на пол. Шокк поднял его, повернулся к камере и сказал: — Ты получишь эту запись через несколько часов. Исправить уже ничего нельзя, Мирон. Но кое-что можно предотвратить. В шесть вечера я начну стрим на одном сервисе в даркнете. Ссылку тебе заранее пришлю, не волнуйся. На этом стриме и ты, и все желающие увидят полную версию этого небольшого перфоманса. Сейчас был только тизер. И да, небольшой спойлер: это будет снафф-видео. Все закончится плохо для Славы Карелина. Но у тебя, естественно, есть шанс его спасти. Ведь ты же супергерой. Ты лучший из нас. Так докажи это. В этом видео достаточно зацепок, чтобы найти нас со Славой до шести часов. Сделай это. А когда найдешь, приходи один. И без допинга. Если я заподозрю, что ты принял препарат, Слава воткнет этот нож себе в глотку. На этом все. Попрощайся с Мироном, Слава. — Прощай, Мирон, — сказал Слава. Это был не его голос. Низкий, скрипучий скрежет сломанной машины, в которой докручиваются последние обороты изношенного мотора, прежде чем навсегда остановиться. Видео замерло. На экране плеера появился значок перезагрузки с вопросом: «Хотите просмотреть еще раз?»