Личный враг героя

— Есть, — сказал Рудбой. — Я нашел. Мирон слегка вздрогнул и чуть не выронил сигарету — он не знал, какую по счету, потому что перестал считать уже даже пачки: на полу рядом валялся вскрытый и выпотрошенный блок. Мирон встал с кресла и пересел на кровать к Ване, который сидел, скрестив ноги, за ноутбуком, и уже третий раз просматривал видео, присланное Шокком Мирону. Самого Мирона хватило на один раз, и то не целиком. Да и толку от этого не было никакого: его настолько трясло от бешенства, что он просто не мог всматриваться в кадры с тем вниманием, которое требовалось для решения сраного квеста, заданного Шокком. Димочка решил с Мироном в игры поиграть, ну надо же. Любит он это, что и говорить. Ебаные игры разума. Мирон позвонил Ване и попросил немедленно приехать, и Ваня приехал, не задав ни единого вопроса. Когда Мирон кратко обрисовал ему ситуацию, Рудбой слегка побледнел, но кивнул со своим привычно невозмутимым видом и засел за ноут. Что и говорить, Мирон не сильно жаждал нагружать своего лучшего друга таким шок-контентом (Шокк-контентом, мать его в жопу). Но ввиду своих суперсил Ваня, во-первых, был психически устойчив, а во-вторых и в-главных, ему достаточно было просмотреть видео всего один раз, чтобы припомнить потом в мельчайших подробностях каждую деталь. И все же Ване пришлось просмотреть запись не один раз, а целых три, прежде чем он понял, в чем дело. — Он использовал двадцать пятый кадр. На тридцать шестой минуте. Я сперва не просек, но сейчас скачал прогу для видеомонтажа и сделал раскадровку этого фрагмента. Смотри. Мирон посмотрел. Действительно, в программе, о которой говорил Рудбой, среди сплошного потока почти одинаковых кадров с болезненно белеющим, распластанным телом Славы вклинился совершенно другой фрагмент: черный лист с серыми цифрами на нем. — Фон прозрачный, текст бледный, поэтому при обычном просмотре заметить тяжело, — пояснил Рудбой. — Что за цифры, знаешь? — Наверняка GPS-координаты, — сказал Мирон. Он потянулся к ноуту и вбил цифры с экрана в Гугл-Картах. Так и есть: они указывали на промзону за МКАД-ом. Наверняка именно туда Шокк уволок Славу. Простенький квест, Димочка, мог и получше заморочиться, если уж решил мне мозги поебать. Ну, а дальше-то что? — Ты принял препарат? Мирон вскинул на Ваню глаза. Тот отодвинулся от ноутбука и смотрел на Мирона все с тем же странным напряжением, которое Мирон уже заметил в его взгляде ночью в клубе. — Нет, — ответил Мирон. — Ты же его слышал. Он приказал, чтобы я был чистым. — А ты у нас такой послушный мальчик? Или острых ощущений захотелось? Давно адреналин не сбрасывал? — Дима мне ничего не сделает, Вань. Он хорош, но по-своему. Без гипноза он мало что может. Физически он всегда был слабее меня. — Ты говорил, что в тот день, когда он пытался похитить Славу, ты ощутил его присутствие в своей голове. Что он почти тебя заморочил… — Такого я не говорил, — резко перебил Мирон. — Да, он попытался, а я с непривычки на пару секунд повелся. Он и раньше так баловался, по приколу, когда мы были в Сирии. И отлично знает, что на меня эта его хуета всерьёз не действует. — Тогда почему он потребовал, чтобы ты не принимал препарат? Разве не для того, чтобы тебя ослабить? — Он знает, что под препаратом мне немного рвет крышу. Боится, что я его просто на месте уебу, если контроль над собой потеряю. Очевидно же. А вот Славу он подчинил полностью, ты сам видел — заставил резать себя. Если Димке не понравятся мои зрачки, он запросто заставит Славу откусить себе язык. — Я вот что думаю, — помолчав, проговорил Ваня. — Если он подчинил Славу, то почему просто не заставил его записать на видео признание? Он ведь с самого начала хотел именно этого. Почему теперь сменил планы? — Хуй его знает. Ты меня спрашиваешь? — раздраженно сказал Мирон. — Димка дорвался до мести, я в душе не ебу, что творится у него в башке. Я его не видел много лет. — В этом-то и проблема. Ты не можешь быть уверен в том, чего от него ждать. Давай я позвоню Мамаю и попрошу у него дозу для тебя? В последний раз, в порядке исключения. Если ты сам не хочешь просить. Мирон не ответил. Он еще раз тщательно изучил координаты и убедился, что они указывают не просто на промзону., а на конкретное здание в ней, совсем небольшое — наверное, какой-то заброшенный склад. Он встал и шагнул к балкону, чтобы не терять зря времени, спускаясь на лифте. Было всего десять утра, времени до назначенного Димкой срока оставалось еще полно, но Мирону не терпелось развязаться с этой хуетой как можно скорее. Да и Слава наверняка только спасибо скажет, если его спасут поскорее. «Спасут, надо же», — подумал Мирон и невесело усмехнулся про себя. Уже второй раз он пытается спасти Гнойного, который попадает в дерьмо по большей мере из-за необдуманных действий самого Мирона. Хотя и не только из-за них. — Я вот о чем думаю, — неожиданно сказал Мирон. — Как именно Шокк до него добрался? Сначала я решил, что он просто вычислил, где я прячу Славу, и забрал его из квартиры. Но дверь не была взломана. Её открыли ключом. Изнутри. То есть это не Шокк Славу забрал, а Слава сбежал сам. И у него был ключ. Рудбой промолчал. Мирон обернулся и посмотрел ему в глаза. Ваня встретил его взгляд спокойно. Его лицо было непроницаемым. Как всегда. — Ты точно не хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спросил он, так и не ответив на незаданный вопрос Мирона. Мирон качнул головой. — Сам справлюсь. А тебе зря рисковать не стоит. Я позвоню, когда закончу. Он вылетел из квартиры, не попрощавшись. Только метров через триста оглянулся в воздухе и посмотрел на Ваню, который подошел к окну и стоял там, скрестив руки на груди и провожая его все тем же взглядом, который Мирон не хотел понимать. Ладно… с этим можно разобраться потом. В промзоне было практически пусто, только кое-где пыхтели грузовики, пробираясь между плотной застройкой складов и производственных помещений. На многих зданиях виднелась надпись «Сдается в аренду». Склад, где Шокк устроил свое логово, находился в самом глухом месте, среди приземистых облупленных домишек с битыми стеклами. Слава мог тут кричать хоть до хрипоты — его бы никто не услышал. Мирон немного покружил вокруг здания, словно ворон, высматривающий, чем бы поживиться. А еще он пытался «слушать город», то есть в данном случае — промзону, а еще точнее — одного-единственного человека, чей немой крик о помощи пытался разобрать. Ничего. Тишина. Слава, наверное, без сознания или слишком глубоко погружен в гипнотический транс. Или мертв. От последней мысли Мирон тут же отмахнулся, как он совершенно бессмысленной и только лишний раз треплющей нервы. Не заметив ничего подозрительного внизу, он наконец спустился на землю возле входа в здание. Толкнул входную дверь; та со скрипом качнулась внутрь, и Мирон недовольно скривился от того, как резко прокатился этот звук по темнеющему впереди коридору. Незаметно проникнуть не вышло. Ну да ладно. Он никогда не был мастером маскировки, всегда действовал напролом. Потому что, как говорится, сила есть — нехуй себе мозги парить. — Эй, Димочка, — сказал Мирон вполголоса. — А вот и я. Голос отдался неприятным эхом от стен длинного узкого коридора. Ни одна лампочка, естественно, не горела. Впрочем, Мирон отлично видел в темноте. Он припомнил видео: в кадре не было окон, а свет казался слишком ярким для естественного. Скорее всего, Шокк снимал свое любительское порно в подвале. Мирон прошелся по коридору и вскоре обнаружил лестницу, ведущую вниз, в цокольное помещение. Там тоже стояла темень, в груде битого кирпича и строительного мусора копошилась крыса. Увидев человека, она с мерзким писком шмыгнула в дыру в стене. Мирон пнул кусок кирпича, валявшийся на пути, и подошел к двери в подвал. Она была не заперта — Дима понимал, что никакие замки Мирона не остановят и даже не задержат. За дверью обнаружилась еще одна лестница. Внизу горел свет. Мирон внимательно вслушался. Среди поскрипывания и шорохов старого заброшенного здания, населенного только крысами, пауками и летучими мышами, выделялся звук дыхания двух человек. Один из них находился в подвале. Точное расположение второго Мирон назвать не смог бы, но он явно был где-то рядом. Мирон мгновенно переместился с верха лестницы в подвал, лишив Шокка возможности напасть, пока он будет спускаться вниз. И сразу увидел Славу. Тот лежал в углу, в стороне от того самого стола, на котором Шокк его насиловал. Все еще голый и связанный, сжавшийся в комок, подтянувший колени к груди. Это его дыхание слышал Мирон. Медленное и тяжелое, словно в глубоком нездоровом сне. — Слава, — позвал Мирон, шагая к нему. Слава поднял голову. Вокруг рта и под носом у него запеклась кровь. На руке от запястья до локтя тоже темнели кровавые потеки — последствия того, что Шокк заставил его порезать себе руку ножом. — Сзади, — хрипло сказал Слава. Мирон рывком обернулся — и увидел перед собой Диму. Очень близко. Вплотную. «Как он сумел…» — мелькнуло у Мирона — и в следующую секунду Шокк накрыл ладонями его виски. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Или минут. Время как будто остановилось. «Как же давно мы не виделись», — подумал Мирон. Не считая, конечно, той мимолетной встречи пару недель назад. Но так близко — не находились очень давно. Мирон скучал по его рукам. По его пальцам на своих висках. Они никогда не были сильными, но всегда вселяли уверенность. Понимание того, что он не один. Что есть кто-то, способный его понять — как супергерой супергероя. Рудбоя тогда Мирон еще не знал, да и потом, Рудбой — это же совершенно другое. Он просто друг. Если все еще друг… А Димка… Димка всегда был для Мирона кем-то особенным. Кем-то слишком похожим на него. — Я тоже скучал, — сказал Шокк. Его голос Мирон не услышал, только увидел, как шевелятся губы. Димины глаза были ласковыми. Расширенный зрачок, расплывшийся почти на всю радужку, блестел, словно разлитая смола. Мирон ощутил, что его затягивает в эти зрачки, как в воронки. Нечто шелохнулось у него внутри — в немыслимой глубине, тревожное, беспокойное. Он хотел что-то сказать или спросить — может быть, уточнить, какого хрена они оба делают в этом месте и что вообще происходит. Но тут Димины руки на его голове сжались крепче. Шокк потянул Мирона на себя. Мирон наклонился к нему, не отрывая глаз от его расширенных зрачков, и поцеловал его в губы. Он хотел закрыть глаза, но почему-то не смог. Дима тоже их не закрыл. Он целовал Мирона жадно, требовательно, не отпуская его взгляд, продолжая сжимать ладонями его голову. Мирон глухо застонал ему в рот. — Нам было так хорошо, — сказал голос Шокка у него в голове — на этот раз только в голове, потому что Димкины губы были заняты его ртом. — Я так тебе верил. Думал, ты лучший. А ты меня предал. Предал? Разве? Мирон ничего такого не помнил. — Ты заложил меня ЦРУ. В Эс-Сувейде. Ты не оставил мне выбора. — Не гони, Мироша. Выбор есть всегда. Ты был опасен. — Я и сейчас опасен. Опаснее, чем тогда. Скажешь, нет? Мирон вдруг понял, что Шокк смеется. Смеется прямо у Мирона в голове, и его гигантские зрачки дрожали в такт, словно он весь сотрясался от хохота. — Ты был не прав, Мирон. Ты поступил подло. Скажи это. Хочу, чтобы ты наконец признал. Что признал? Что я мудак? Да, Дима, я мудак. Как и ты. Как и любой супергерой, любой сверхчеловек. Только вот слово-то это, «мудак» — человеческое. Это у простых людей, у смертных, есть представления о морали, нормах, границах допустимого. Какие-то ебаные поговорки про свободу твоего кулака и моего носа. Философия слабых. Мораль — то, чем слабаки компенсируют недостаток силы, воли, способностей. Они вынуждены устанавливать рамки и договариваться друг с другом, потому что это для них единственный способ сосуществовать. Но нам эта хрень не нужна. У нас все просто: я сильный, значит — я прав и могу делать все, что хочу. — Именно, Мирон… Именно. Так и есть. Так какого хера ты мудаком обзываешься? Тоже мне ангел нашелся. Шокк опять засмеялся, на этот раз не мысленно, а вслух. Мирон услышал чье-то рваное, частое дыхание за своей спиной — так мог дышать человек, пробежавший марафон или просто смертельно напуганный чем-то. Но что это за человек, Мирон не знал. И ему было похуй. — Так покажи мне, Мирон. Покажи, какой ты сильный. Как показать? Ты и так знаешь. — Тебя никто не способен победить. И я не могу. Тебя ядерная бомба не берет, что с тобой сделаешь? Именно. — Тебе даже препарат не нужен, чтобы быть сильнее всех. А мне нужен. Без препарата я ничто. Ты всегда был сильнее меня. Да без вопросов вообще. Дима. Димочка… — Пожалуйста, сломай себе ногу. Мгновение в голове царила пустота. Звонкая, гулкая, белая. А потом Мирон понял. Ну разумеется. Нет в мире силы, физически способной его уничтожить или вообще нанести ему вред. Точнее, такая сила есть только в одних руках. Тех, которые способны остановить в падении горящий самолет. В его собственных. Давай, Мирон. Будь сильным. Будь сильным для меня. Покажи мне все, на что способен. Мирон отступил от Шокка на один шаг. Наклонился, обхватил обеими руками свою ногу ниже колена. И сломал пополам, как спичку. А потом закричал. С тринадцати лет он не испытывал физической боли. В детстве, кажется, что-то такое было, когда он падал с велосипеда или когда его били другие мальчишки в школе. Но это было так давно, что он забыл. А теперь вспомнил. Каково это — когда у тебя внутри ломаются кости. Когда ты сам их ломаешь, своими собственными руками, потому что… Мирон упал на пол, все еще крича. Вскинул перекошенное от боли и недоумения лицо, увидел склонившегося над ним Диму… Но секундный проблеск ничего не изменил. Зрачки Шокка были все так же огромны, и Мирон все так же не мог оторваться от его глаз — и от его сознания. — Вторую ногу, Мирон. Мирон зарычал от ярости и напряжения. На мгновение поверил, что ему удалось вырваться — и тут увидел свои руки, тянущиеся к другой ноге. На этот раз не под коленом, а над ним, на уровне бедренной кости. Нет, нет, нет! Он услышал уже знакомый хруст и, снова взвыв от боли, повалился навзничь. Слава что-то кричал у него за спиной сорванным голосом, хрипло и отчаянно. Шокк смеялся. — А теперь правую руку. Давай, Мироша, давай! Ты сможешь! Я в тебя верю! Зубы скрипели так, что чуть ли не крошились. Мирон старался, старался изо всех сил — но он не мог, Шокк слишком глубоко запустил свои ебаные лапищи в его мозг. Мирон был как рыба на крючке, бился, разрывая впившимся железом собственную плоть, а удачливый рыболов хохотал над его мучениями, уже воображая, как водрузит свой трофей на доску посреди стены. Мирона залило белой звенящей пустотой, и в этой пустоте он схватил свою правую руку левой и сломал ее, как перед этим ломал ноги. — Прекрасно! Заебись! Ты такой молодец. Почти закончили. Осталась только шея. Совсем чуть-чуть, Мироша, и больно уже не будет. Только сначала сделаем еще кое-что. Он заставил Мирона посмотреть в угол, на Славу. Тот сидел, скорчившись, наклонившись вперед и тяжело дыша. Мирон ощутил волнами исходящий от него ужас — и инстинктивное, почти нелепое стремление помочь. На эти секунды все было забыто: кто такой Мирон, кто такой Слава, что между ними произошло, кто они друг другу. Осталось только немое, животное сопереживание одного страдающего существа другому. Так собака зализывает раны другой собаки, которую сбила машина, даже если накануне они дрались и вгрызались друг другу в бока. Убей его. Он слишком много знает. Он видел тебя жестоким. А сейчас видит слабым. Он всем расскажет. Использует все это, чтобы тебя уничтожить. Убей его сейчас, и покончи со всем этим наконец. Мирон не мог идти. И лететь не мог: он никогда не отдавал себе отчета в том, как именно осуществляет полет, но, очевидно, руки и ноги играли в этом процессе ключевую роль. Так что теперь и полет, и ходьба отпадали. Мирон мог только ползти. Подтягиваясь на единственной уцелевшей руке, подволакивая свое переломанное, расклеившееся тело по бетонному полу. Он полз к Славе, глядя ему прямо в лицо, не зная, зачем это делает. И в то же время — зная так же ясно, как собственное имя. Убей его. И покончи с этим. Он протянул руку к худой шее, на которой судорожно дергался кадык и бешено билась жилка. Посмотрел в голубые, потемневшие от боли глаза. В них не было ненависти. Не было вызова. Не было упрека. Ничего из того, что Мирон неизменно видел в них каждый раз. Теперь остался только страх. Пальцы Мирона тронули Славину шею. Слава в последний раз сглотнул и закрыл глаза, чуть запрокинув голову. Как будто решил уйти с достоинством. Насколько мог. Мирон ощущал его кожу под кончиками пальцев; оставалось сделать одно движение, сжать и свернуть — и все. Он хотел это сделать. Ему нужно было это сделать. Все его существо требовало, чтобы он это сделал. Мирон рванулся прочь всем телом, отшатываясь от Славы. Хриплый полустон, полурык, безостановочно гудевший в его горле, превратился в бешеный, рвущий глотку вопль берсерка. Мирон крутанулся на месте и рывком, как змея, бросился на Шокка, жадно склонившегося над ними, упивавшегося своей властью над ситуацией — и над Мироном. В последний миг он успел отпрянуть, и Мирон не схватил его за горло, а только толкнул в грудь. Со всей своей ебаной, нахуй, супергеройской силой. Шокка сорвало с места, как лист в эпицентре урагана. Швырнуло в сторону лестницы так, что он проломил ее своим телом и рухнул на пол с другой стороны. Звук, с которым он упал, был влажным и жестким одновременно. Кажется, Димочка себе тоже кое-что сломал. Он далеко не так неуязвим, как Мирон, даже под препаратом. А еще от падения он вырубился. И Мирон мгновенно ощутил, что его отпустили. Это было как проснуться после тяжелейшей пьянки, на которой неосмотрительно смешал препарат с водкой. Боль в сломанных ногах и руке мгновенно стала еще острее — Мирон просто игнорировал ее, пока упрямо полз к Славе, чтобы свернуть ему шею, как ебаный терминатор, вылезший из-под пресса и никак не желающий отступать. Теперь от стремления закончить дело не осталось и следа, зато переломанные кости напомнили о себе в полной мере. И все-таки Мирон сказал, скрипучим низким голосом, который сам не узнал: — Все нормально. Он вырубился. Все под контролем, Слав. Слава открыл глаза. Его ресницы мелко дрожали, глаза были мокрыми. Но черный ужас в них постепенно сменялся пониманием. — Блядь, — выдавил он. — Сука… нахуй… — Да, — так же тяжело выдавил Мирон. Он опять повернулся к Славе и с трудом подвинулся к нему. Зацепил пальцами левой руки скотч на его запястьях и разорвал одним движением. В этот момент его взгляд упал на окровавленные Славины руки, и внутри шевельнулось какое-то сомнение. Как будто что-то здесь не так. Вот только что именно?.. Слава с трудом поднялся на ноги. Его член вяло свисал между ног, и Миро невольно задержался на нем взглядом, а когда осознал это, усмехнулся. Ну надо же, всего месяц назад Гнойный казался ему вообще непривлекательным — а теперь вот Мирон валяется весь переломанный, как через мясорубку пропущенный, и пялится на его хуй! — Эй, — сказал Слава дрогнувшим голосом, встревоженный безумной усмешкой Мирона. — Ты как… нормально? — Я сломал сам себе руку и обе ноги. Конечно, я нормально, нахуй. Слава наклонился к нему. Мирон хотел сказать ему, чтобы он поскорее связал Шокка, пока тот в отключке. А сам Мирон тем временем позвонит Рудбою, а лучше сразу в «скорую»… Кстати, а какой номер у «скорой»? Мирон понятия не имел. Ему никогда не требовалось туда звонить. Слава тронул ладонью его предплечье. Потом Мирон думал, что он сделал это безо всякой цели, неосознанно. Но когда Слава коснулся его, что-то произошло. На секунду боль в сломанной руке стала еще сильнее, а потом… потом Мирон ощутил движение своих костей. Тех, которые сам сломал и которые торчали под неестественными углами, натянув мышцы и кожу, а кое-где прорвав их насквозь. Теперь кости вдруг задвигались, как будто… Как будто вставали на место. Мирон затаил дыхание, пытаясь осознать, что происходит с его телом. Он никогда не подозревал, что такое вообще возможно. Одна из костей прорвала вместе с кожей рукав рубашки, и через прореху было ясно видно, как кость опускается обратно в плоть, а рана, оставленная открытым переломом, затягивается на глазах. Меньше чем через минуту осталась только подранная рубашка и кровь на коже. Мирон, не веря своим глазам, медленно вытянул вперед руку и сжал в кулак. Разжал. Посмотрел на Славу. Слава сидел с открытым ртом. — Потрогай мои ноги, — сказал Мирон ничего не выражающим голосом. Слава, словно все еще находясь под гипнозом, опустил обе ладони на ноги Мирона. Мирон отчетливо увидел темные следы от клейкой ленты на его запястьях. И снова произошло то же самое: сломанные кости зашевелились, вставая на место, словно болты, выскочившие из пазов. Мышцы срастались. Кожа затягивалась. Через минуту Мирон был цел и невредим. — Ты меня исцелил, — выговорил он. — Ты… меня вылечил. Слава… ты… такой же, как я. Слава смотрел на него остановившимися глазами. Огромными, неподвижными. С гигантскими, ярко блестящими, невыносимо черными зрачками.