In Aeternum.

С раннего утра Чимин раздаёт указания слугам, которые продолжают подготавливать дом к встрече важных гостей. В самом римском сенате находится шестьсот сенаторов, но только пятьдесят из них Сокджин пригласил вместе с их вторыми половинками и детьми, достигнувшими совершеннолетия (альфы пятнадцати лет; омеги четырнадцати лет) на празднование дня рождения легата легиона. Для верхушки правящей касты большая честь оказаться на приёме, который дает главный гладиаторский дом Рима, поэтому гости готовятся с утра, чтобы позёрствовать друг перед другом вечером. — Я лично высеку тех, кто отлынивает от работы, — грозно произносит Чимин. — Почему в фонтане всё ещё нет лепестков роз? — Мы не успели, старший слуга, — жалобно тянет один из слуг. — Не успеете всё подготовить к назначенному часу, — Чимин грозно обводит взглядом всех слуг и вытаскивает листок бумаги, — я лично внесу имена и подам хозяину список тех, кого отправить на рудники. Думаете, если Нисан готовит гаремных омег, то меня можно не слушаться? — Нет, — хором кричат слуги и с ещё большим усердием принимаются за работу. Чимин, зная положение своего друга, предпочёл взять всю хлопотную работу на себя, поэтому бегает теперь с самого утра. Он приносит обед в кабинет хозяина, где, естественно, встречает Намджуна (омега одарил альфу поклоном и дежурным приветствием). В спину Чимин получил расстроенный взгляд Намджуна — он ожидал, что омега будет рад его видеть, но тот даже не посмотрел на него. И ещё, как назло, слова Чимина плотно засели у него в голове, не дают сосредоточиться на подготовке плана по свержению императора. Тэхён спал до полудня из-за ночных утех с Намджуном, поэтому просит подать завтрак к себе в комнату ему нужно поговорить с Чимином, но вместо него с подносом в руках появляется другой. — А где Чимин? — в голосе Тэхёна звучит сильное разочарование. — Старший слуга вместе с управляющим занимается подготовкой к вечеру, но он просил Вам передать, чтобы Вы хорошо поели. Если Вам что-то нужно, то я к Вашим услугам, юный господин. «Да, нужно перерезать Намджуну глотку», — думает омега, но вместо столь заветных слов произносит: — Я сам подготовлюсь, мне не нужна твоя помощь. Вообще ничья! — почти срываясь, истерично кричит Тэхён. — Вон из моих покоев! Омега спешно покидает комнату. Стоило ему закрыть двери, как он слышит звук прилетевшего в стену серебряного подноса. Он решает доложить Чимину о случившемся инциденте. — Ясно... — незаинтересованно тянет старший слуга, проверяя, ровно ли постелены золотые скатерти на столах, где уже расставляют мраморные скульптуры римских богов. — Что прикажете? — слуга неуверенно переступает с ноги на ногу, ожидая решения старшего. — Он слишком капризный. Это ведь жених самого легата, поэтому возвращайся к нему и стой возле дверей, когда он выйдет, сопровождай его словно тень. — Но возле его покоев и так стоит личная охрана самого легата, зачем я там? — Омеге всегда нужен омега, поэтому ступай без лишних слов, я доверяю тебе, Тэо, — Чимин хлопает слугу по плечу. — Позаботься о важном госте. У Сокджина небольшой гарем из двадцати прекрасных и умных омег. Сам хозяин всегда объясняет новоприбывшим то, что суть его гарема — это быть разменной монетой для переговоров, в отличие от других гаремов, где главное быть умелым любовником и красивой куклой. Омега сам волен выбирать и соглашаться на такую жизнь, когда в любой момент его могут отдать на ночь или в другой гарем к известному альфе. Но омеги предпочитали соглашаться на такие условия, ведь взамен Джин нанимает учителей, которые обучают их необходимым навыкам: грамоте, политике, хитрости, танцам, пению, красивой речи, знаниям о том, как правильно доставить удовольствие альфам, а также он одевает их в лучшие шелка и драгоценности империи. Многие влюблялись в столь прекрасного лицом и душой господина, но Джин очень редко звал кого-то провести с ним ночь, поэтому о чём-то большем речи и не могло идти, хотя Намджун пару раз говорил другу о том, что ему не помешало бы иметь наследника. Задача Нисана контролировать слуг, которые натирают столь ухоженные тела маслами, наносят нужный макияж, одевают их в дорогие одежды и украшают золотом запястья, пальцы и даже головы. К закату весь дом гудит от голосов, повсюду горят свечи, полуголые омеги-слуги разносят на больших подносах золотые кубки и лёгкие угощения. Альфы разговаривают о политике, и каждый норовит лично поздравить легата с днём рождения. Намджун ходит между гостей в натёртых до блеска доспехах, по правую руку от него находится его любимый латиклавий, а по левую — неземной красоты Тэхён. Сегодня он одет в белоснежную паллу, которая великолепно оттеняет столь прекрасные синие волосы, тем самым делая из омеги настоящего сына Нептуна. Кажется, что омега легата наводит больше всего шума в зале: везде слышится завистливый шёпот омег и томные вздохи альф. Тэхён всем улыбается и подаёт альфам для поцелуев руку, на которой красуются массивные кольца с камнями аквамарина под цвет глаз. А голову украшает изысканная декоративная диадема в виде фиалок, где в каждом отлитом из бронзы цветочке блестят от огней разноцветные камни. — Я слышал, что эту диадему сделали по личному заказу легата из драгоценных камней, которые он привез со всех своих походов! — восторженно шепчет беременный омега одного из сенаторов, поедая уже третью порцию пирожных. — Не налегай ты так на десерты, — говорит другой омега, отбирая тарелку, — потом похудеть не сможешь. — Ах, я ему так завидую, — тяжело вздыхает старший сын сенатора, занимающегося казной империи. — Ну почему не я на его месте? — Потому что ты, Антуан, не так прекрасен. Тебе стоит наносить больше румян, — с издёвкой отвечает на, казалось бы, риторический вопрос один из сыновей знатного вельможи, помахивая своим диковинным веером, привезённым торговцами шёлкового пути. — Кто бы говори, Лилиян, если твой отец консул Рима, то это не даёт тебе права обижать других, — холодно отвечает Тэхён, поправляя длинную серебряную серьгу, зацепившуюся за ткань паллы. — Думаешь, у тебя есть голос? Ты ведь клеймованный, — усмехается омега с карамельным цветом волос и в золотом одеянии. — Ну как видишь, даже у такого, как я, есть больший шанс выйти за столь важного альфу, чем у тебя. Может твой отец и руководит Римом, но именно мой муж руководит всей армией империи. — Ха! Всей армией? У него только один легион. — Этого достаточно, чтобы захватывать земли, пока твой папаша жрёт за счёт налогов горожан и устраивает грязные оргии для утех. — Замолчи! Иначе... — Лилиян теряет терпение, уже грозится ударить Тэхёна своим веером, но его останавливают другие омеги. — Остынь, не трать своё время на раба. Пойдёмте лучше к фонтану, там все собираются, видимо, сенатор Сокджин будет произносить речь, — уговаривает омега с каштановыми волосами и веночком из свежих лилий. Омеги молча уходят, окидывая презрительным взглядом Тэхёна, но он, не обращая ни на кого внимания, направляется за бокалом вина. Сегодня он жаждет напиться и скорей покинуть столь политизированный вечер. — Как вы все знаете, мы с Намджуном дружим больше десяти лет, — начинает торжественную речь сенатор Сокджин, и в зале тут же воцарилась тишина, ведь все с большим интересом хотят узнать, что же приготовил для них лучший дом гладиаторов Рима. — Раньше я просил Намджуна привезти мне в качестве подарков всякие необычные вещи из разных стран, в которых он был с отцом, а потом и сам уже стал вести наше войско. Но со временем, когда я становился старше, приходило осознание, что все эти вещи не имеют ценность. Мы ставим их на полку и забываем. Они покрываются слоем пыли, мы привыкаем к ним, поэтому они исчезают из нашего поля зрения, а потом уже и из памяти, — Сокджин галантно поднимает свою руку с перстнями и демонстрирует всем присутствующим разноцветные камни. — То же самое происходит и с драгоценными каменьями: они теряют свою значимость. Время и к ним не беспощадно: они перестают сиять как прежде и становятся словно галька во дворе, — все присутствующие гости кивают в знак согласия и продолжают слушать мудрый монолог от сенатора. — Тогда я подумал, а что, если вместо вещей, Намджун начнет привозить мне омег величественной красоты в мой гарем, а затем и альф для арены. Так и появилась моя личная гладиаторская школа, — знатные гости восторженно хлопают в ладони. — Спасибо, — Сокджин немного склоняется в знак благодарности. — Сегодня мы собрались, чтобы чествовать легата легиона, который привозит мне столь редкие и интересные подарки, — Сокджин подходит к бассейну с фонтаном в виде сражающегося гладиатора и уже намного громче произносит, — Вам повезло, сегодня вы станете свидетелями того, что Рим ещё не видел. Он роняет розу в воду, и тут же по залу разносится спокойная музыка. Омега, сидящий вполоборота, своими длинными и тонкими пальчиками проводит по струнам золотой арфы. Через пару мгновений и другие музыканты с инструментами начинают играть на барабанах, флейтах и трубах. Двери раскрываются, и в помещение, танцуя, проходят гаремные омеги, одетые в изысканные шелка. Их наряды напоминают египетские одежды: повязка на бедрах с массивным ремнём и длинным шлейфом, который начинается чуть ниже пупка и струится вниз. Сверху на них надета почти полностью прозрачная ткань, которая открывает плечи, ключицы и заканчивается чуть ниже линии сосков. Лица скрывает вуаль, только видны глаза, подведённые чёрной краской из угольного порошка, и густо накрашенные веки. Все их руки обвешаны золотыми браслетами и кольцами. Они ритмично, но изысканно двигаются под барабанную дробь, демонстрируя свои тела перед вельможами Рима. Намджун пытается найти по глазам Чимина, но из-за быстрого и сложного танца не видит его. Зато его зверь чувствует шлейф лотосов, разносящийся по залу. Стоило музыке закончиться, как все танцоры падают на колени и замирают, а из центра показывается омега, держащий руки над головой. Его наряд отличается от танцоров тем, что на него надета золотая короткая набедренная повязка с вырезом на боку, который оголяет молочную кожу внешней части бедра, а верха на нём вообще нет. Только массивное золотое колье немного скрывало его тонкие ключицы, но в то же время именно оно заставляло всех присутствующий смотреть на тонкую талию и изящные бёдра. Нижнюю часть лица скрывает золотая прозрачная ткань, только карие глаза выделялись благодаря стрелкам. Намджун узнал его. Чимин почти обнажённый, демонстрирует своё тело грязным альфам, которые уже мечтают взять его прилюдно, поэтому и захлёбываются в своих же слюнях. Он сам не понял почему резко захотел всех убить. Двое омег в танце проходят мимо гостей, держа в руках золотые клинки. Отличие от обычных кинжалов в том, что у них три зубца и серединный намного длиннее, чем боковые. Продемонстрировав гостям оружие, они оба легко проводят им по своим запястьям, заставляя гостей издать удивлённые вздохи. Многие омеги даже прикрыли рот, заметив, как по рукам танцоров течёт алая жидкость. Чимин грациозно проходит в середину зала, становясь напротив большого бассейна с водой, в котором сказочно отражаются огни от факелов, и выставляет руки по бокам от себя. На тонком левом запястье омеги красуется массивный золотой браслет в виде двух переплетающихся змей с капельками рубинов вместо глаз. Омеги вкладывают в хрупкие руки окровавленные клинки. По залу разносится уже другая музыка. Она намного мелодичней и спокойней с оттенком египетского мотива. Чимин грациозно подкидывает оба клинка в воздух, и, пока они летят, омега успевает выполнить сальто и кувырок, попутно ловя острое оружие. По залу раздаются испуганные голоса. — Он будет танцевать с настоящими клинками? — интересуется молодой омега второго сенатора Рима. — Нам же показали, что клинки заточенные. — Я впечатлён, Сокджин, — альфа в возрасте в пурпурной тоге обращается к хозяину дома. — После представления хочу с вами обсудить детали главного боя на празднике урожая. — С удовольствием, — сладко произносит Сокджин и внимательно следит за публикой. Чимин танцует так, словно это его последнее выступление в жизни. Танец для смерти, которая стоит перед ним в ожидании, когда он закончит своё повествование, дабы забрать его в загробный мир. Он своими плавными и эстетичными движениями рассказывает историю своей жизни: об одиночестве, о боли, о любви, о ненависти. О всех своих чувствах, которые питают его уже на протяжении семнадцати лет, и ему приходится запирать их как можно глубже в душе, чтобы выжить. Складывается впечатление, что Чимин не танцует, а он сам является воплощением искусства, воплощением самого танца. Намджун не дышит, не моргает, он застыл с широко раскрытыми глазами, а его зверь, обезумевши, воет. Он чувствует Чимина так, словно проживает с ним всю его жизнь, нет, словно проживает с ним не одну вечность. Зверь внутри него дьявольски шепчет: «Он твой. Тебя так долго обманывали. Забери то, что по праву твоё». Воодушевлённый происходящим Тэхён поворачивает голову, но, увидев своего альфу, забывает, что хотел сказать. Тэхён видит взгляд Намджуна. Взгляд того, кто нашел свое единственное сокровище, кто словно умирает и ищет спасение у лекаря, смотря на него. Взгляд матери, которая смотрит на только что родившегося ребенка. Взгляд альфы, который чувствует омегу в течку. Он смотрит так, как никогда не смотрел на Тэхёна, и омега все понимает. Тэхён не был глуп, а жизнь под тенью обмана научила его хорошо читать эмоции других людей. Теперь у него страх, что Намджун, в лучшем случае, выкинет его на улицу, а в худшем — на арену к львам. Оставшуюся часть танца Тэхён не смотрит, он погружается в свои запутанные мысли и пытается придумать, как из всей этой ситуации выйти живым. Чимин невероятен, это понимают все присутствующие, поэтому с замиранием сердца любуются на то, как он аристократично выступает для римской элиты. Золотоволосый юноша смотрит на Намджуна, и в его взгляде читается: «Это для тебя». Легат почти срывается с места, когда Чимин падает спиной в бассейн и вода окрашивается в цвет свежей крови. — Успокойся, это шоу, — шепчет Джин и держит обезумевшего друга. — С ним всё в порядке. Намджун вздыхает и расслабляется только тогда, когда замечает в другом конце бассейна выплывающего Чимина. Из-за воды повязка полностью промокла и прилипла к ягодицам идеальной формы. Намджун снова тяжело сглатывает. Он вытирает рукой выступающий из-за сильного возбуждения пот и на секунду прикрывает глаза, чтобы навечно оставить столь желанную и в то же время столько запретную картину у себя в памяти: его большие ладони на ягодицах Чимина. Все гости хлопают, что-то воодушевлённо обсуждают и, не отрываясь, любуются на трёх гладиаторов, вошедших под звуки труб. Они обмазаны маслом, чтобы при свете огней их кожа блистала и были видны все рельефы тел. Они останавливаются на небольшой мраморной площадке, окрашенной в черный цвет. Для них теперь это арена. Гости начинают ставить ставки и бурно обсуждать, кто будет противником, но их разговоры прерывает сильный удар в барабан вместе с появлением альф только в набедренных повязках. Они жонглируют чашами с огнём, а кто-то даже выдыхает пламя, которое разгорается с бешеной скоростью, принимая различные формы. Омеги испуганно хватаются за своих спутников. — Невероятно, — хлопая в ладоши, произносит Тэхен. — Спасибо Чимину, что рассказал, как развлекаются фараоны, — с удовлетворением отвечает Сокджин, любуясь восторженными гостями и попивая вино. — У нас арены, а у них голые омеги танцуют, — фыркает легат, ещё сильнее забавляя и так довольного Сокджина. Сенатор направляется в глубь зала, чтобы долить себе вина, ибо Нисан куда-то запропастился. Но замирает от увиденной картины. Он нервно сжимает свои длинные пальцы в кулак так, что подушечки моментально становятся белыми, а его лицо приобретает багровый оттенок от злости. Нисан стоит в центре зала, рассыпая лепестки роз. Он одет в черную полупрозрачную длинную тунику с золотым украшением в виде венка на голове. Золотые длинные нити спадают на его лицо, акцентируя внимание на изумрудных глазах, которые тоже подчёркнуты черной краской. Его сочные губы подкрашены, поэтому они блестят от огней и манят альф. Среди присутствующих проносятся вздохи, и Сокджин улавливает часть диалога: — Кто он? — Какой-нибудь омега, привезенный легатом в личный гарем сенатора. — Его можно купить? Или хотя бы взять на время? — Эх, если бы эти губы на моем... Сокджин не слышит конец предложения из-за яростной ревности, которая накрывает его от кончиков пальцев и до макушки. Его зверь готов вырваться наружу и порвать глотки всем присутствующим. Он готов лично удушить то ли тех грязных альф, то ли Нисана за эту выходку, то ли себя за то, что готов схватить омегу и прилюдно поставить метку со словами: «Он мой! Только мой навечно!». — О Великий, явись ко мне, — громко кричит омега, нанося кинжалом тонкий порез на ладони. Он сжимает руку в кулак, кровь начинает стекать по запястью и падать на пол, усыпанный белыми розами. Когда пара лепестков окрашивается в алый цвет, то музыканты со всей силой ударяют в барабаны, заставляя гостей посмотреть в противоположную от бассейна сторону. Именно оттуда величественно выходит Хосок с маской шакала на голове. — Анубис, — радостно пропел Нисан. В зале все замирают из-за невероятно красивого гладиатора. Хосок облачён только в штаны из кожи быка, а на груди два ремня. На нём та самая маска, которая закрывает бордовые волосы и заднюю часть головы, но не лицо. Он вальяжно подходит к омеге в центр зала: — Ты звал меня, и я пришел. Именно эти слова, произнесённые басом, оседают в голове Тэхена. «Если бы я тебя позвал, ты бы пришёл?», — только губами шепчет влюблённый омега и с печалью в глазах смотрит на своего истинного. — Убей их, — произносит иудейский юноша, указывая рукой, на которой так символично для него надет браслет раба; драгоценные изумруды в золотой оправе прекрасно украшают молочную руку и связываются тонкой цепочкой с кольцом на безымянном пальце. — С удовольствием. Но какую плату ты мне предложишь? — театрально говорит Хосок. Он рукой проводит по скулам омеги, и Сокджин срывается, но чья-то сильная рука хватает его за плечо. Стражник, тот самый, который помог советом Чимину, сильней нажимает на плечо, оставляя на нём синяки, и произносит только два слова: «Господин, гости!». Но этого достаточно, чтобы Джин моментально взял себя в руки, и он выдыхает: — Ты прав. Руку убери, иначе я её отрублю, и так мне чуть плечо не сломал, — стражник сразу же убирает тяжёлое запястье с широкого плеча и бормочет извинения. Нисан, томно прикрывая свои зелёные глаза пышными чёрными ресницами, встаёт на носочки и еле заметно касается губ гладиатора. По плану Хосок должен был прикрыть его и сделать вид, что они целуются. Но альфа захотел посмотреть на реакцию Тэхёна. Он неожиданно углубляет поцелуй, удивляя не только голубоволосого омегу, но и своего господина. Хосок долго и со страстью целует Нисана, обнимая его за пояс, прижимая к своей груди. Он слышит, как все гости восторженно ликуют. И именно в этот момент один из гладиатор решает нанести смертельный удар своим длинным клинком со спины, но Хосок, даже не отрываясь от сладостных губ, одной рукой вытаскивает свой гладиус из-за пояса и отражает удар. На помощь к первому нападавшему спешат еще двое, поэтому египтянин на прощанье чмокает Нисана, и омега покидает поле битвы. Для того, чтобы набраться опыта в боях, порой уходят не месяца, а годы. Но Хосока определенно благословили Боги, ибо альфа за пару месяцев научился потрясающе драться. Знания египетского солдата вместе с тактикой римской армии и парой хитростей от Юнги подарили Хосоку свой неповторимый стиль ведения боя. Ему надо сдерживаться и растянуть бой, но желание убивать очень сложно контролировать, особенно когда дико хочешь поиздеваться над жертвой перед её жалкой кончиной. Наиграться, налюбоваться на мучения и почувствовать превосходство. Он сам не понимает, почему именно такие мысли стали заполнять его голову, стоит ему скрестить с кем-то мечи. Неужели желание стать любимчиком публики настолько сильно, что он готов стать зверем и отбросить всю свою человечность? Гладиатор задумывается, поэтому противник задевает его плечо. Не сильно, всего лишь тонкая красная линия, но этого достаточно, чтобы вывести альфу из себя. Зверь снова одерживает верх над ним как тогда в Колизее. Хосок отпрыгивает на пару шагу назад, кидает свой гладиус в спину одного из фракийских гладиаторов. Меч отлично попадает в предплечье, ломая кости, и полностью обездвиживает рослого альфу. Хосок знает, что этот фракиец не может держать меч левой рукой, поэтому целился именно в правое плечо. Египетский воин бежит к бортику бассейна. Именно там Чимин оставил свои кинжалы, поэтому, взяв один из них, он валит галльского раба на пол, после чего вонзает острый конец в глаз. По залу эхом проносится истошный вопль, а кровь пачкает смуглое лицо. Зверь, почуствовав крадущиеся шаги сзади, выдергивает кинжал и ловко, словно молния, втыкает в сонную артерию третьего противника. Тот хватается руками за шею, словно рыба на суше открывает рот в немом крике. Из его шеи, горла и рта бьёт фонтаном кровь. Публика аплодирует, а Хосок спокойно возвращается за своими мечами и наслаждается предсмертными хриплыми стонами. «Двое мертвы, поэтому пора сделать, как велел хозяин». Хосок снимает свою маску шакала. Гладиатор с красными словно сама кровь волосами, с острыми словно клинки скулами, с глазами цвета горького шоколада смотрит на толпу. Он пристально, даже изучающе обводит своим взглядом всех присутствующих, задерживаясь на пару мгновений на Тэхёне. Он боится смотреть дольше из-за страха снова утонуть в нём, поэтому стирает пот со лба, зачёсывая своей окровавленной рукой волосы. Омеги томно вздыхают от столь сексуально движения и гладиатор, замечая это, решает еще больше подразнить толпу. Он медленно берет свои мечи, смотря из-под чёрных ресниц на омег, стоящих ближе к нему, и ухмыляется, когда они готовы подраться друг с другом за внимание альфы. — Что вы пожелаете? Сохранить жизнь или убить раненого? — громко произносит Хосок. Толпа яростно гудит, показывая большой палец вниз. Гладиатор склоняет голову в бок, облизывая свои губы. «Хозяин прав, Рим любит кровь. Ну тогда я лично их утоплю в ней. Всех утоплю ради свободы Чимина. Ради нашей свободы. Ради Фив» Альфа подходит к раненому гладиатору, который пытается отползти, закрывая окровавленной рукой глаз. — Мне жаль, — произносит Хосок и разрубает несчастного пополам так, что кровь вместе с остатками органов пачкает его тело. Он взмахивает своим мечом ещё пару раз, чтобы полностью смешать свой чистый запах гладиолуса с грязной кровью. После чего поворачивается к ликующим гостям. Рим счастлив, Риму нравится кровь, им нравится Хосок. — Поприветствуйте моего нового гладиатора Хосока из Египта, — объявляет Сокджин. — За сенатора и его дом гладиаторов, — торжественно выкрикивает Намджун с бокалом вина. — За сенатора, — эхом вторят все гости и, подняв кубки, выпивают до дна. — Ты хорошо справился. Возвращайся к себе. — Слушаюсь, хозяин, — Хосок поклонился и направился к выходу, даже не взглянув на Тэхёна, окончательно испортив настроение омеге.

***

— Сенатор Сокджин, Ваше представление было великолепно, — произносит альфа с каштановыми волосами и с золотым перстнем на мизинце, который показывает его высокий статус в сенате. — Благодарствую. Я счастлив, что Вам, Регулус, понравилось. — Я бы хотел видеть Вашего гладиатора на главном бою в честь праздника урожая. — Для Юнги это будет большая честь. — Не Юнги. Я хочу видеть гладиатора с маской шакала. — Хосока? — удивлённо переспрашивает Сокджин с веточкой тёмно-фиолетового винограда в руке, от неожиданности, что его нового гладиатора так высоко оценил сам Регулус, альфа забывает, что хотел съесть виноград, поэтому снова кладёт его на золотой поднос. — Он неопытен, поэтому я ещё не выпускаю его на арену, а тут главный бой. — Жаль, придётся попросить дом Калькутия, чтобы они дали мне Вонхо. — Хотя знаете, если сам императорский советник желает видеть Хосока, так и будет, — быстро исправляется Сокджин и, вспомнив о винограде, снова протягивается за ним. — Рад слышать, — произносит альфа и, подняв свой бокал в знак успешной сделки, отпивает вино. — Юнги уже немного всем поднадоел за шесть лет. — Рим его обожает. — Надо дать Риму мясо посвежее, не думаете, Сокджин? — альфа противно обводит пару раз по контору кубка, после чего немного наклоняется и чуть тише продолжает. — Я бы хотел попросить у Вас уединиться с одним из Ваших омег. — Конечно, кого мне подготовить? Или Вы желаете нескольких? — Хочу омегу с зелёными глазами. На мгновение Джин теряет свою привычную любезную маску, и на его лице отражается гнев. Он отпивает глоток вина и, стараясь сдержаться, чтобы не задушить старого извращенца, немного резче отвечает: — Прошу прощения, но омега с зелёными глазами, а также омега с золотыми волосами не продаются. — Жаль, тогда всё же Вонхо будет на главном бою. — Как пожелаете, — равнодушно кидает сенатор. — Жаль, что Рим не увидит восходящую звезду Хосока и короля арены Юнги, сражающимися в паре, закованными вместе по одной руке. Такое зрелище! Сокджин театрально вздыхает, разводит руками и уже разворачивается, дабы покинуть неприятного ему гостя, но на секунду замирает, стоит ему услышать голос пожилого альфы: — Ирий, передай всем, что главный бой за домом Сокджина. — Благодарю, Вы не разочаруетесь.

***

Чонгуку неспокойно весь вечер, он просит у проходящего в одной набедренной повязке слуги принести ему холодной воды. Зверь внутри альфы требует найти Юнги. Внутренняя необоснованная тревога за мелкого гладиатора нарастает с каждой секундой. А ещё Чонгуку плохо от сладкого запаха, который преследует альфу с того самого момента, как его ноги перешагнули через порог дома сенатора Сокджина. «Наверное, из-за вина у меня болит голова», — думает Чонгук, медленно попивая холодную воду: сегодня он отказался от вина. Не найдя Юнги в гдоме, он решает прокрасться к домику гладиатора. Сокджин, как и положено хозяину вечера, занят, развлекая гостей, Намджун выпивает и получает поздравления от сенаторов, а Тэхён покинул зал пару минут назад, сославшись на сильную головную боль. Альфа тихонько проскальзывает в кухню, пользуясь моментом, пока все слуги находятся в главном зале, и оттуда выходит в просторный двор, освещённый только полной луной. Он вдыхает свежий ночной воздух и на его лице появляется улыбка. Подходя к маленькому серому зданию с тремя деревянными дверьми, Чонгук забеспокоился. Стоило ему почувствовать запах свежей крови, он побежал к нужной двери, рывком открывая её. Замер. — Ты... — Чонгук в шоке наблюдает как по гладиусу течёт кровь. Разрубленное тело лекаря лежит на полу. Юнги еле стоит на ногах и тяжело дышит. По его подкаченному торсу градом стекает пот, а по ногам медленно сочится смазка. Он свободной от оружия рукой придерживает пропитанные своей же кровью повязки на животе. — Аа... — гладиатор падает на пол, хватаясь за живот и роняя свой меч. — Ты омега? — Чонгук всё ещё стоит возле двери шокированный такой новостью. — Уходи, слышишь!? Убирайся вон! Иначе... — но омега не успевает договорить, так как теряет сознание от сильной боли в области живота. Чонгук наконец-то шевелится и подбегает к лежащему на полу парню: — Юнги... — он трясёт его за плечи. Прикладывает руку к горячему лбу и выбегает из домика. — Прошу... — начинает старший слуга, но Гук, словно обезумевший зверь, хватает Чимина и тащит во двор. Омега растерянно смотрит на нарезанные фрукты, оставленные на грязном полу. Он нес их к столу господ, но внезапно Латиклавий его выдернул из дома. Чем ближе они подходят к комнате Юнги, тем сильней альфа сжимает тонкое запястье омеги и прикусывает нижнюю губу до крови. Он разворачивает Чимина к себе лицом, хватает его за плечи и, прижавшись к самому лицу, рычит: — Поможешь ему! Понял? Но держи язык за зубами, иначе я обещаю, я убью тебя самой мучительной смертью, и брата твоего тоже, и Нисана. Всех убью! Понял? Ничего не понимающий Чимин лихорадочно кивает, и римский генерал подталкивает его к домику из серого камня. Омега нервно стучит в дверь, но, не услышав ответа, решает зайти. Приоткрыв дверь, он жалобно зовет: «Юнги!» Но стоило лунному свету проникнуть в каморку, он видит гладиатора в луже крови. Чимин зажимает рот руками, лишь бы не закричать. Он обернулся, но Чонгука уже не было, поэтому парень, посчитав до трёх, дабы не допустить начинавшуюся истерику и взять себя в руки, всё же переступает деревянный порог и плотно закрывает дверь. Проверив пульс и дыхание Юнги, омега облегченно выдыхает: «Жив». Он осторожно осматривает гладиатора и пачкает руку в вязкой жидкости. Он принюхивается и вскрикивает. Перед ним не альфа, а омега, так еще и течный. — Невозможно. Чимин моргает и смотрит на Юнги, которого трясёт из-за жара. Опомнившись, он решает потом узнать, как всё это время омега мог спокойно скрываться под маской лучшего гладиатора империи. Омега роется в мешке лекаря и, найдя нужные порошки, разводит их в воде, затем осторожно облокачивает тело Юнги к стене, приоткрыв ему рот, медленно вливает содержимое кружки. Он, надрываясь, затаскивает раненного из-за наказания омегу на кровать. После чего, смочив тряпочку, протирает бледное лицо с лихорадочным румянцем и, видя, как омега беспокойно мечется по кровати, напевает ему песенку. Снимает пропитанные кровью повязки. Некоторые из них приклеились к ранам, поэтому Чимину приходится помучиться с ними. Протирает глубокие раны от кнута и посыпает порошком, затем, взяв свою накидку, накрывает спину Юнги. Жар потихоньку спадает, но Чимин продолжает протирать холодной тряпкой уже запястья омеги, как когда-то делал ему Хосок в Фивах. Чимин устало стёр со своего лба пот и выглянул во двор. Стража сегодня не делает обходы из-за пира хозяина, поэтому Чимин вытаскивает тело лекаря из комнаты гладиатора. Он пытается подавить свой рвотный рефлекс, но у него не получается. Желудок требует избавиться от скудного ужина, поэтому его рвет возле кустов акации, и только потом он возвращается к брошенному трупу. — Вот же, — ругается Чимин, замечая большую полоску крови на песке. Он оставляет труп за кустами и бежит в дом за тряпками. Радостный, что все гости отлично проводят время, он умудряется проскользнуть на кухню незамеченным. Взяв всё необходимое и порошок от течки, осторожно заглядывает в зал из-за статуи, ища глазами Чонгука. Латиклавий непринуждённо с кем-то общается, но стоило ему заметить обеспокоенного омегу с сильным румянцем на лице, он спешно покидает помещение. — Что? — нервно спрашивает Чонгук, уже стоя во дворе. — Помогите спрятать труп. Я не могу, он следы кровавые оставляет. — А как сенатор Сокджин отреагирует на исчезновение лекаря? — Это я беру на себя. Потом придумаю. Сейчас надо избавиться от тела. Чонгук удивляется находчивости Чимина, он всегда считал, что тот слишком глуп для слуги, и Джин взял его за красивое лицо. Но сегодня ночью у него кардинально поменялось отношение к низкому светловолосому парню. Подходя ближе к кустам, Чонгук зажимает свой нос. — Я дам сейчас ему порошок, и через пару часов течка прекратится. А так же спадет температура. — Спасибо. Чимин резко останавливается. Он впервые услышал слова благодарности, так ещё от врага, который захватил его страну и убил семью. Хоть и лично Чонгук этого не делал, но Чимин его ненавидит так же, как и легата. При том, что вроде ему стал нравится Намджун, а от этой мысли Чимину хочется утопиться, но жаль, что Нил слишком далеко. Противоречивые чувства всегда убивают изнутри. Любовь и ненависть идут слишком близко к друг другу и порой они переплетаются. — Почему Вы благодарите меня? Я ненавижу Вас. Я ненавижу весь Рим, — срываясь, говорит Чимин. — Я желаю, чтобы вся империя вместе с легатом сгорела в адском пламени, поэтому ночами молюсь, чтобы Вашу страну настигли египетские проклятия. Так почему Вы говорите мне спасибо? Чонгук видит в глазах цвета сладкой карамели всю кипящуюся ненависть. — Потому что я люблю Юнги и хочу ему помочь, но не могу, в отличие от тебя. — Любите? — Что? Удивлен? Думал, мы, римляне, не умеем любить? — Чимин опускает взгляд на песок, который в свете серебряной луны приобретает тёмный оттенок рыхлой кладбищенской земли. — Если желаешь так сильно отомстить нам, то, пожалуйста, — спокойно говорит Чонгук, но всё ещё зажимая нос рукой. — Только тебя раньше прибьют к кресту, чем подумаешь об этом. Мой тебе совет: если не можешь стать египетским проклятием, то никогда не произноси всё, что ты сказал мне сейчас. — Меня могут казнить за эти слова? — омега удивленно распахивает глаза. Наивный ребёнок, думающий, что римляне звери. Он не знал и никогда не видел, как его отец, фараон, убивал только за один неверный взгляд, а он сейчас признался в ненависти к Римской империи. — Ты слаб, — слова, произнесённые латиклавием, больно бьют и застревают в голове. — Это потому, что я омега? — Нет. Юнги тоже омега, и видишь, он отличный гладиатор. Ты просто слаб, глуп, наивен, и у тебя нет власти. Чимин качает головой в знак согласия, после чего рукой указывает на труп лекаря и молча уходит к Юнги. Латиклавий, осмотрев идеальный разрез на теле, улыбается, проводит своей рукой по ещё тёплому телу и, только налюбовавшись работой своего любимого, уносит останки со двора дома сенатора Сокджина. Египетский наследник, напевая песенку, убирает следы убийства, моет Юнги и там же, в маленькой каморке, встречает чарующий рассвет. Проверив гладиатора и убедившись, что запаха и следов течки на его теле не осталось, покидает комнату, тихо прикрыв дверь. Солнце полностью встало, окрасив Римское небо в теплые цвета, подул осенний ветерок, и Чимин вздрогнул от него, словно очнулся от своего сна. Слова Чонгука не выходят из его головы, постоянно крутятся, больно отдавая в сердце, поэтому, стоя посреди пустого двора, наследник фараона решает для себя, что будет делать дальше. «Великий Бог Амун-Ра, я обещаю, что стану для Рима египетским проклятием. Прошу тебя, Великий Бог мудрости Тот, пошли мне нужные знания, помоги научиться разбираться в стратегии, плести интриги и управлять людьми. Помогите мне, Боги моего любимого Египта, взойти на престол, свергнув всех врагов, и я обещаю», — омега задумывается на пару секунд, немного колеблется, кусая нижнюю губу. Но, сжав кулаки, он уверенно продолжает молвить: «Ради престола я заплачу Вам любую цену, которую Вы пожелаете» Мимо Чимина пролетает птичка с веточкой в клюве и роняет её у ног омеги. Юный принц бережно поднимает веточку маслины и благодарит Богов за благословение.