rA9

      Крис Миллер стоял, облокотившись на машину полиции, и просматривал бумаги. Чуть поодаль Гэвин Рид ругался с автоматом для кофе и пинал его ногой. Сосредоточиться на работе не получалось.       Виной тому был даже не напарник, закономерно прибывающий не в духе, — Крис спокойно относился к таким выпадам и уже принимал их как данность. На душе было просто не спокойно, и если бы он оторвался от бумажек, то понял — это потому, что он так и не смог отыскать в толпе лейтенанта Андерсона, когда полицию мобилизировали. Оно и не удивительно — столько народу в панике носилось туда-сюда, к тому же, вся система, в которую неплохо успели внедриться андроиды, соответственно пошла крахом.       Молодой полицейский испытывал глубокое личное и профессиональное уважение к Хэнку. Он часто наблюдал за его работой, чтобы набраться опыта, и почему-то чем дольше смотрел, тем тревожнее ему становилось. Крис знал о довольно грустной судьбе коллеги. Однако, он в принципе был в курсе о многих грустных судьбах, работа в полиции научила его тому, что нельзя переживать по каждому поводу и за всех людей вокруг — просто не выдержишь.       Было темно, совсем не видно неба. Снежинки, буквально появлявшиеся из ниоткуда, стелились по земле. Они заехали в какой-то зашарпанный спальный райончик, прочёсывая город. Работы оставалось всего ничего по мнению Миллера, но Рид взвыл, что больше так не может, и не собирается продолжать «шляться ночью чёрт знает где, вылавливая консервные банки с асфальта, как преступник на отработке», потребовав хотя бы остановиться где-нибудь и купить кофе.       Крис тихо вздыхает, закрывая папку с бумагами, уже мокрыми от растаявших снежинок, и вспоминает о семье, которая сейчас, очевидно, временно эвакуирована. Где они? Как они? Нужно бы побыстрее закончить и возвращаться. Он оборачивается на Гэвина. Тот, съёжившись, размашистыми шагами топает назад к машине. От него буквально веет раздражением, и, кажется, закипи он ещё чуть-чуть, снег вокруг начнёт плавиться. Эдакая грелка.       — Чёртов автомат, нихрена не работает, — пробурчал он сердито, как будто обращаясь в пустоту, но на деле ожидая поддержки от напарника. Крис не привык ссориться с коллегами, когда речь идёт о работе, он готов пожертвовать личными интересами.       — Да, мало приятного в ситуации, — вбросил Миллер. Кажется, для Рида это только и был сигнал к тому, чтобы начать извергать из себя негодование. А полицейский так надеялся, что говорить с Гэвином не придётся… но тот уже взрывался бурными речами, осыпая оскорблениями всех на свете. Но Крис его не слушал, внимание привлекло кое-что другое. На противоположной стороне, за детской площадкой, вдруг раздался грохот — коп сощурился. Ему показалось, или… только что кто-то чёрной тенью взлетел прямо по стене в окно! Крис настороженно, не шевелясь, смотрел распахнутыми глазами на трубу, которая, издавая противный скрежет, отрывалась от здания — крепление за креплением, пока не рухнула окончательно, перепугав примостившуюся на дереве рядом ворону. Полицейский сделал медленный шаг в сторону дома, накрывая рукой кобуру с пистолетом.       — …эй, ты меня слушаешь вообще?! , — Рид грубо дёрнул его за плечо, включая в список раздражающих вещей теперь и Миллера, который был последним оплотом чего-то нормального в картине мира детектива. Крис опустил голову, выразительно взглянув на напарника исподлобья, и почти шёпотом произнёс:       — Там труба без причины падает.       — Что? Да просто старая железка отвалилась, забудь, а? Поехали уже, не могу здесь больше торчать, хочу закончить побыстрее, да наконец домой, — фыркнул Гэвин. В его голосе теперь отчётливо слышалась обида.       Миллер в последний раз обернулся на здание: труба валялась под разбитым окном, которое, видимо, зацепила при падении. Но что-то в этом всём не давало покоя. Полицейский нехотя отвернулся и зашагал вслед напарнику, садившемуся в машину.

***

      Снег совсем затих, а чёрная ночь была почему-то особенно темной на взгляд Джеффри Фаулера, несмотря на обилие рассыпанных по замершему городу огоньков квартирных окон. Виной тому, наверное, совершенно не присущая мегаполису тишина. Однако кромку неба уже вскрывала консервным ножом заря. Джеффри закурил.       Последние события выбили его из колеи. Конечно, всё шло к этому, как бы давая время собраться с духом, однако не верилось до последнего. Сейчас, после заключительного обхода города со своей группой, ему, пожалуй, больше всего хотелось усесться с Хэнком в каком-нибудь обшарпанном баре и как следует напиться. Даже несмотря на то, что Фаулер был обижен. Мобилизировали все отделения полиции, привлекая к борьбе максимум сил, а он даже не соизволил явиться! Андерсон всегда так упрям и эгоистичен. У него ведь будут проблемы.       Выдыхая густой дым в уже светлое на горизонте небо, но пока не успевшее озарить улицы, капитан всё глубже погружался в свои усталые мысли.

***

      Пацан на ватных ногах шагал по мокрой от растаявшего снега брусчатке, устремя измотанный взгляд куда-то вниз. Его тепло чуть приобнимала женщина в возрасте с усталым выражением лица, которое было приобретено ею, скорее, от в целом нелёгкой жизни, а не только последних событий. Да, у Педро были плохие отношения с его довольно консервативной семьёй, не разделявший взгляды сына на жизнь: работы у того не было, а жил он деньгами от нелегальной продажи ставок на спорт, но они всё же любили его, и революция андроидов заставила семью вновь объединиться.       Аабдар встретил свою мать во время эвакуации, в процессе которой ей пришлось разделиться с мужем. Надо сказать, что муж, Мигель, был суровым мужчиной, жившим понятиями о достоинстве. Он считал, что порядочный человек должен иметь хорошую работу, заботиться о своей жене-домохозяйке и, ни в коем случае, не тратить время на какую-то несуразицу, к которой он относил любую творческую профессию или непривычный ему способ заработка. Педро побаивался своего отца, с которым они расстались особенно сильным скандалом, в отличии от его доброй и мягкохарактерной матери. Он непременно бы нервничал из-за предстоящей встречи, если бы у него остались на это силы. А Дориш Аабдар была просто рада, что всё наконец закончилось, и что её сын возвращается домой.       Ноги силились делать шаг за шагом, пока Педро, с мнимым интересом, разглядывал поверхность, по которой они шли. В голове звенела пустота, мысли не желали складываться во что-то ощутимое и бесформенными эмоциями оседали где-то на заднем плане. Он очень устал, и, казалось, лишь настолько яркое, что почти осознанное тепло объятий, да изучение плотно прилегающих друг к другу плиточек заставляли его мозг работать.       Вдруг он остановился и поднял взгляд, повернув голову куда-то в сторону потёртого киоска-автобуса, крышка которого сейчас была захлопнута. Он частенько приходил сюда в часы обеда, с хитрой ухмылкой, выбивающейся из полотна напускного дружелюбия на лице. Аабдар знал, что на Хэнке легко подзаработать. Лейтенант полиции, с виду вечно ощетинившийся, как разбуженный ёж, на деле легко открывал себя навстречу людям. Чуточка доброты в любом её эмоциональном проявлении, и он уже на твоей стороне. Торговец ставками не видел ничего подлого в своём таком использовании другого человека, тем более, что лицемерия почти не было, Андерсон ему нравился: смешной ворчащий старик, с виду признающий нестройные жестокость и нечестность жизни, но на деле постоянно требующей справедливости и как бы издалека, незаметно опекающий всех, гонимый этим требованием. Это всё — огромный детский каприз, и будь он чуть виднее, непременно бы отталкивал. Были в этом человеке ещё какая-то печаль и усталость, омывающие его лицо в перерывах между фразами, когда Хэнк Андерсон вдруг оставался наедине с собой посреди диалога. Педро открещивался от этой черты своего клиента, на подсознании считая, что та к его инфантильному образу совершенно не клеилась.       Аабдар вообще никогда не рассуждал о чём-то глубоком и был человеком довольно материальным, прагматичным — черта от отца. Окунаться в подобную мечтательность он мог только в состояниях помутнения рассудка (от усталости, алкоголя или, чего уж там, наркотиков), восхищённо наблюдая за бесконтрольно летающими мыслями в собственном черепе, которое становилось вроде и не его. Люди, как его отец, этого не переносили, и, если их и могло занести в подобное духовное путешествие, они испытывали лишь страх, изо всех сил вцеплялись в остатки реальности, боясь окончательно потерять контроль, а потом с ужасом рассказывали про такие ночи, как самые жуткие в их жизни. Педро же, изначально шедший в свою мягкую мечтательную мать, но отрёкшийся от этого на сознательном уровне под суровыми рамками воспитания, спокойно отдавался потоку, с интересом следя из-под прикрытых век, куда он его принесёт.       — Педро, — тихонько раздалось где-то над ухом. Дориш мягко потянула сына за рукав, — пойдём.       Педро сморгнул странную накатившую на него картину, отвернулся от всё так же стоящего, совершенно обычного ларька, и они пошли дальше.       Было уже светло, но ночная темень с её же холодным воздухом и тишиной до сих пор витали где-то здесь. Утренние сумерки — это всегда странное и вдохновенное время, когда ничего непонятно. Даже то, что тебе стоит делать. Когда ты замираешь где-то, лёжа в кровати или стоя посреди своей комнаты, не думая ни о чём. Когда всё кажется каким-то не таким, привычные формы никак не войдут в свои контуры, на фоне светлого неба стоят тёмные улицы.       В таком же состоянии возвышался кирпичный многоквартирный дом. Он приобретал странную форму, будто находился не на твёрдом фундаменте, а был живым, на реальных ногах, которые то и дело рассеяно подгибались, в такт ногам Педро. Дом прятал свою сущность он людей и дня в сумраке.       Мать с сыном поднимались по ступенькам. Дориш дёрнула за ручку, второй рукой придерживая Педро, которого ощутимо трясло. Обнаружив, что дверь не заперта, она прошла внутрь.       — Мигель? — звучно окликнула она, шаря по квартире глазами в поисках супруга. Ей никто не ответил.       Педро тихонько снимал обувь и отставлял её в угол, желая, на самом деле, и себя туда отставить. Мялся, как мнётся каждый, впервые пришедшие к кому-то в гости.       — Мигель, дорогой? — помягче повторила женщина, быстрым шагом двинувшись за угол в гостиную. Руку она всё ещё направляла в сторону сына, не смотря на него и больше не придерживая, но как бы продолжая вести за собой бесконтактно.       Мигель и правда оказался в гостиной. Мужчина сидел на пуфике, который стоял рядом с диваном, жёстко выпрямив спину и повернув голову в сторону зажжённого камина, смотря куда-то в пустоту. Он был крайне напряжён, не мигал и не шевелился. Так, что, из-за плотно стиснутых челюстей, на шее проступали сосуды. Казалось, находился старший Аабдар совершенно не здесь, а глубоко внутри самого себя и своих переживаний, так что пропустил оклики жены, которые, будто рябь, прокатились по омуту его мыслей. Лишь заслышав шаги за спиной, он обернулся, сначала медленно, поднимаясь со дня, а потом резко, окончательно вынырнув в реальность. Он смотрел в глаза Дориш с необычайным волнением, молча и плотно сжав губы. Спустя две секунды он заметил несмелую фигуру, робко трущуюся за спиной женщины, заторможено перевёл на неё взгляд, словно выцепляя из воздуха. На лицо его накатило изумление, широко открытые глаза открылись ещё шире, а тонкая нить губ задрожала. Он привстал.       Педро открыл было рот, но, будучи без понятия, что говорить, бесцельно забегал по комнате глазами. Сердце билось быстрее и быстрее от волнения, пока резко подошедшая фигура вдруг не обняла его. Отец обхватил чужие плечи, шумно вдыхая носом воздух и пряча намокшие глаза за головой сына. Простояв так пару мгновений, Педро постарался потише выдохнуть, поняв, что задержал дыхание.       — Добро пожаловать домой, сынок, — произнёс папа шёпотом.

***

      Пахло знакомо, терпко, но к этому запаху ещё примешивался какой-то новый, кисло-солёный. Всё это совсем не было приятно. Причём, если сначала второй запах лишь разбавлял первый, то вскоре полностью поглотил его, расползаясь повсюду мерзкой жижей. Привычные силуэты казались громадными, прямо как ночью, прямо как когда ему страшно, несмотря на то, что стоял ясный день. Он блуждал, всё зовя и зовя своего защитника, но тот упорно его игнорировал. Почему, почему с ним так поступают? Всегда ведь прятали ото всех чудовищ, неужто он сделал что-то не так? Ну простите его, простите, он всё сделает — вылижет лицо и руки, позволит вымыть себя, даже поедет к тому страшному человеку в белом халате, только спрячьте его сейчас! Сумо издаёт короткий громкий вой, пускаясь вновь обходить хозяина, нервно обмахиваясь хвостом. Утыкается носом в чужую руку, поднимает её — «Ну же, погладь, погладь меня! Улыбнись, встань, как всегда это делаешь, ну же!..». Но рука с холодным стуком падает на пол. Сумо громко дышит, фыркает, трясёт головой. Снова обходит хозяина, коротко поскуливает и ложиться под боком.       Ничего, ещё через час он попробует снова.

***

      Мэри Крейт убито шагает по улице. Однако тот, кто сидит внутри неё, ни разу не опустошён. Он вздрагивает от каждого шороха, его безумные глаза испуганно мечутся в темноте чужого черепа. Ноги сами несут его в сторону нужного дома. Небо какое-то оранжевое. Неужели уже вечер? Сколько он просидел на месте, прячась и пытаясь запихнуть куда-нибудь подальше, туда, где не видно, свои испачканные руки? К чёрту. Ему нужен Хэнк.       Пока небо струится отвратительной ржавчиной сточной воды, Коннор открывает чужую дверь. Пока небо струится отвратительной ржавчиной сточной воды, Коннор отпихивает собаку, безудержно взволнованную и радостную его приходу. Пока небо струится отвратительной ржавчиной сточной воды, Коннор быстрыми шагами проходит дальше, к столу. Пока это небо проникает в комнату сквозь брешь окон, пока оно затапливает помещение, наполняя воздух затхлым смрадом, пока оно становиться всё рыжее и рыжее, смешиваясь со встречными жидкостями, Коннор смотрит на Андерсона.       Кажется, они расстались не на самой лучшей ноте. Кажется, Хэнк выгнал его. Кажется, Коннора это не сильно-то и беспокоило. И кажется, дело не в том, что на беспокойство он не способен. Да, чёрт возьми! Ему абсолютно плевать! Всё, чего он хочет — это спастись, и он знает, что лейтенант поможет ему. Потому что этот человек всегда пойдёт на жертву, потому что он нелепый защитник справедливости, потому что он непроактивен, нерационален и не способен сделать очевидный выбор в сторону благополучия масс! И потому что он не имеет ни капли самоуважения. Да. В этом окровавленном теле нет никакой гордости. Ни в одном из этих тел, нет в них и жизни больше. И не должно быть.       Коннор смотрит до нелепого странно. Приседает на корточки. Ему чудится, что Андерсон ещё жив. Ему чудится, что грудь его волнисто вздымается. Ему чудиться это в преломлении света, проходящего через толщу вечерней воды, поднимающейся уже под самый потолок, смыкающейся высоко над головой андроида и насмешливо плещущейся там, в вышине. Его глаза режет — зрение помутнело в такт волне. Его руки замедленно движутся — труднее преодолевать плотность среды. Его скользкие от воды пальцы сжимаются на чужой шее.