Love story

Вторая по криповости сцена для меня – это сцена с водолазами. Невольно ставишь себя на их место и понимаешь, насколько это храбрые и самоотверженные люди. Начало третьей серии полностью сосредоточено на них, и вполне справедливо, хотя на фоне этого ужаса стоит Валорис, одновременно наблюдатели и ответственные за жизни водолазов люди. И между ними тоже происходит несколько важных моментов. Борис всё ещё в упор не видит (или не хочет видеть), как Валерия ломает тяжесть катастрофы, более того, добивает его вопросом: «Могла ли радиация уже убить их?» Зачем, Борис?! А потом, когда водолазы выходят на свет божий, он будет выжидательно смотреть на учёного, ожидая хотя бы намёка на радость от того, что масштабная катастрофа миновала. Но потом, когда Легасов, несчастный и сломленный, несмотря на успех, удаляется от общего ликования, Щербина смотрит ему вслед, и в его глаза закрадывается понимание. Как минимум, он замечает, что чего-то не догоняет (ну да, сбросил всю ответственность на плечи умника, из эгоизма ли, из благородства ли... А потом думает, что же здесь не так). *** И эта важная мелочь – с этого момента, с первого проблеска начинается долгий процесс по пробуждению Щербины. Если до этого у него на всё была одна реакция – как у устрицы, захлопнуть ракушку и не отсвечивать, – то теперь постепенно его поведение будет становиться всё более и более разнообразным. Внутренняя сила Бориса, несомненно, поспособствовала этому, но что подпитало её? Что стало катализатором? Как говорил Шерлок: «Горе – недостаточно сильная мотивация, а вот ради любви человек пойдёт на всё». Вполне вероятно, что именно чувства к Легасову, спонтанные и иррациональные, но такие неложные, всё-таки помогли Щербине очнуться и начать действовать. А вот Легасов уже вспыхивает. Их спор по поводу радиуса Зоны Отчуждения показывает, насколько учёный уже на взводе, насколько сильно давит на него тяжесть ответственности за жизни погибающих здесь людей, и этот спор мог бы набрать весьма серьёзные обороты, если бы не несколько весьма конкретных «но». Во-первых, Щербина всё ещё едва вылазит из раковины своего отчаяния и с трудом фокусируется на эмоциональном состоянии других людей. Или боится прочувствовать это, обнажив свои страхи и слабости. Возможно, поэтому он не переживает или пытается не переживать из-за тридцатикилометрового радиуса и даже пытается отстаивать это решение, хотя до этого во всём, что касалось ликвидации он так или иначе соглашался с Легасовым. А Валерию просто необходимо быть услышанным, и теперь у него, под гнётом обстоятельств, уже не хватает терпения постучаться в его раковину и проникнуть под неё осторожно, поэтому он пытается пробить её жёсткими словами об «аппаратчике, партийном карьеристе». Надо сказать, удар достигает цели лучше, чем профессор думает. Вместо того, чтобы по-настоящему оскорбиться, Щербина снова принимает стойку «агрессивного павлина», и за его высказыванием: «Следите за языком, Легасов», – скрывается уже суть их будущей ночной прогулки. Уже сейчас Борис пытается (невольно, скорее всего, или как минимум неожиданно) защитить Валерия от самого себя перед лицом политики, системы, которая легко перемалывает кости таких, как Легасов: искренних, отчаянных и несогласных. И теперь, постепенно, Борис не просто смотрит на того, кто перед ним и почему, а присматривается и прислушивается, заставляя себя понять его. А во-вторых, всю остроту конфликта сглаживает ракурс, с которого начинается эта сцена, и опять в центре композиции – кое-чьи аппетитные булочки, на которые Борис явно залипает, теряя нить разговора в момент, когда нам показывают их. Может, он вообще даже не понял возмущения Валерия, сосредоточившись на его конкретной части тела, теперь обтянутой не костюмной тканью, а грубыми штанами хаки? И его показушная ярость после выпада Легасова – попытка замаскировать возбуждение и смущение? Щербина, несомненно, очарован Легасовым с первого звонка, с первого собрания, и их противостояние только усиливает взаимодействие, а катастрофа заставляет пересмотреть ценности, срывает покровы и обнажает скрытое. Печально, но, встреться они в других, менее трагичных обстоятельствах, их ворчливые перепалки так и остались бы перепалками и не проросли бы во что-то бо́льшее. *** Стоит ли поблагодарить Дятлова за то, что у наших дедов ещё всё впереди?.. Здесь должно быть философское лирическое отступление по поводу того, ради чего стоит жить, и что всё происходит в своё время и в правильном месте, но, пожалуй, это сильно нас оттеснит от мэйнстрима рассуждений. Могу только выразить благодарность Алисе Ахмедовой за то, что недавно была донором подобных мыслей для меня. Они подогревают, как минимум, дальнейшее написание этой статьи. *** Борис ненавидит и обожает Валерия одновременно, когда тот, окончательно коллапсируя под тяжестью ужасов, которые он решил взять на себя в одиночку, ломает все возможные рамки и границы, которые Щербина полагал незыблемыми всю свою жизнь. И в этот момент он пробуждается окончательно, широко распахивает глаза, понимая, какой необыкновенный, чудесный безумец работает рядом с ним за двоих всё это время. Долго копившееся напряжение между ними двумя резко выплёскивается наружу, хотя и здесь создатели аккуратно обошли финальные моменты происходящего, в которых, как мы понимаем, скрывается самая суть. После этого момента Борис начнёт неуклюже заигрывать, пытаться по-дурацки загладить свою вину, и отношения Валорис в целом выровняются ещё нескоро (спойлер – до 4 серии). Но тот самый «перещёлк» происходит именно здесь. Да, я про момент ночной прогулки. Легасову уже и так много позволено. Похоже, они едва ли расстаются с Щербиной дольше, чем на час, потому что перед звонком Горбачёва они сидят в одном номере, несмотря на довольно позднюю ночь. Профессор также подслушивает их разговор, привычным жестом снимая трубку и не дыша в микрофон. Похоже, доверие Бориса к Валерию, несмотря на их постоянные стычки и отчуждённость самого Зампреда, поистине безгранично. И то, как Валерий по итогу вклинивается в разговор, фактически нарушает оказанное доверие. Любой другой на месте Бориса тут же бы сдал его в КГБ, благо поводов уже предостаточно. Вместо этого он ведёт своего сотоварища на ночное рандеву, во время которого раскрывает все свои карты и подводные камни их миссии по ликвидации. Эта прогулка не зря в моём понимании – полное пробуждение Щербины от шока. Именно в этот момент Борис демонстрирует самые лучшие стороны своей личности. Начнём с того, что он подкармливает бездомных и брошенных собак, зная, что они заражены, и скоро должны будут умереть от радиации или от рук солдат. Это необычное проявление мягкости к другим живым существам ВСЕГДА (запомните это, потому что оно будет не раз!) проецируется на его отношение к Валерию Легасову. Жалость, любовь, горькое восхищение в этот момент обуревают Бориса. Он заводит разговор о лучевой болезни неспроста. С одной стороны, осознание скорой смерти подогревает его сожаление и горечь, и, похоже, вместе с этим на политика нисходит понимание того, что он и вправду влюблён в мужчину, и пора ловить каждый момент, чтобы не жалеть ни о чём. С другой стороны, даже о таких ужасных вещах Легасов может говорить хладнокровно и уверенно, что в очередной раз доказывает его ум, смелость и адекватность. Таким образом Щербина понимает, что в противостояние с Горбачёвым по телефону Легасов вступил не по глупости, что наивность не равно глупость, а расчётливость часто соседствует с трусостью. И любовь рвётся наружу уже едва сдерживаемым потоком. Взгляните сами: Легасов идёт, рассуждает, а Щербина, не отрываясь, смотрит только на него и словно уже не может ничего с собой сделать, просто тонет в нём. Смотрит на его фигуру, на его лицо, а потом и пристально в глаза... И вот тот самый сладкий, самый душещипательный момент, когда голос Бориса резко падает на октаву вниз, становясь тише и глубже, и с губ словно само собой срывается: «Валерий...» Здесь, несмотря на трогательность момента, мне придётся отвлечься на лингвистические тонкости, которые отличают наше мышление от мышления создателей сериала. Мы редко когда называем чужого человека «господин», или, в совдеповском варианте, «товарищ». Некоторые зрители порицали сценаристов за слишком частое употребление этого обращения, которое, якобы, разрушало аутентичность обстановки. Но, на самом деле это вопрос различия «ты» и «Вы» в сознании англоговорящих людей. Местоимение «thou» в английском существует только в виде молитвенного обращения к Богу; и всё же они нашли тонкости в употреблении «you». Обращение мистер/мисс/миссис или звание (профессор/сэр/полковник и т.п.) + фамилия для них обозначает обращение формальное, официальное. Именно поэтому они так легко заменили «мистер» в этой формуле на «товарищ». У них нет отчеств, которые для нас прибавляют статусности, но даже если мы обращаемся к человеку просто «полным» именем, то чаще всего называем на «Вы» и обозначаем дистанцию между собой и собеседником. Проще говоря, для нас, русскоговорящих, разница между «профессор Легасов», «Валерий Алексеевич», «Валерий» гораздо менее существенна, чем между «Валерий» и «Валера». А для них огромная дистанция между «товарищ Легасов» и «Валерий», а вот нюанс между «Валерий» и «Валера» не столь значим (хотя бы потому, что английские имена в большинстве своём не имеют распространённой уменьшительной формы; встречала я даже немцев, с их-то суффиксами -lein или -chen, аналога которым нет в английском – и те маялись, отчего одного и того же человека называют то Евгения, то Женя). Поэтому можно с уверенностью сказать, что здесь Борис переходит ту самую черту между «Вы» и «ты», и интимность этого момента нереально зашкаливает. И именно поэтому я, сама того не понимая, так по-шипперски взвизгнула на этом моменте при первом просмотре сериала. О даааа, а потом взгляд Бориса, как уже было отмечено фанами ранее, чуть смещается вниз, будто он залипает на губы Валерия, но обратите внимание, что взгляд учёного тоже чуть опускается и приглашающе приоткрывается рот. Эти двое стоят прямо перед агентами КГБ и пялятся на губы друг друга, озаряемые в этот момент пониманием взаимности чувств друг друга. Наверное, ещё пара секунд – и Легасов бы кинулся на шею Щербине, но тот вовремя привлекает его внимание к тем самым агентам. И рассказывает о прослушке, невзначай добавляя: «Даже наши ванные комнаты». Более толстого намёка представить нельзя. А конец прогулки нам не показали, но, рассудите здраво, могли ли они после столь яркого откровения просто чинно разойтись по своим комнатам? У меня вот ощущение что после этого был как минимум страстный, долгий поцелуй на ночь, а то и тихий, тайный секс... Которому эта осторожность и тайность придавала остроты и искренности, наверняка. И от этих мыслей у меня каждый раз поджимаются кишки и мурашки бегут по спине. *** Дальнейшие скачки по ранее обозначенной «синусоиде» будут не столь крутыми, как предыдущие, но провоцировать их будет множество факторов: и решения, связанные с катастрофой, и неловкость советских дедов в выстраивании однополых отношений, и чувство вины Бориса, что бросил Валерия одного так надолго в жерло ликвидации, и неуклюжие попытки заигрывать вместо того, чтобы комфортить... В общем, обо всём этом поподробнее. Сцена перед прибытием шахтёров очень показательна. Вот она, попытка неуклюжего флирта со стороны Щербины. Легасов всерьёз расстроен и напуган предстоящей встречей с Глуховым, он не желает смерти под ядерным реактором никому из них, более того, он явно пасует перед жёсткой брутальностью представителей этой профессии. Щербина чувствует необходимость успокоить своего умника, но явно не знает, как это сделать, и вместо того, чтобы откомфортить его, снисходительно подкалывает. Это явно не улучшает ситуацию, но шахтёры уже прибыли, и разбираться с неловкостью некогда. Однако задним числом Щербина понимает, что это не сработало, и придётся изыскивать какие-то другие способы. Впрочем, его наверняка стопорит осознание, что обычные способы, которыми он привык руководствоваться по жизни, с Легасовым в принципе не работают. Особенно в сложившихся обстоятельствах. Так или иначе, теперь Борис начинает активничать, в некоторой степени воплощая в жизнь те штампы, которые прочно закрепились в фанфикшне, как то: пытается отвлечь учёного от работы, выводит из бездны отчаяния, в которую сам до этого позволил упасть, ухаживает и так далее. Но это не по причине слабости Валерия как таковой, а, скорее, по собственной инициативе Бориса, стоящей на границе между любовью и чувством вины. Впрочем, улучшившиеся отношения с Борисом не отменяют Валериного трудоголизма. Он всё ещё пытается победить катастрофу всеми силами, не ест и почти не спит, и в конце концов он вполне логично теряет силы и самоконтроль. Более того, Борис опять допускает ошибку, и вместо того, чтобы ободрить, добивает Валерия фразой: «Пожар потушен. Это начало конца». В этот момент мне просто хотелось Бориса стукнуть. Алё, ты совсем идиот?! Вы только-только вместе, и теперь ты почти прямым текстом говоришь усталому, бедному учёному, что вот-вот это всё кончится. Более того, с хитренькой ухмылочкой предлагаешь человеку водки, вместо того, чтобы ПРОСТО обнять, прижать к себе и посидеть в тишине. Само собой, Легасов не разделяет его торжества, и Щербина в последний момент догоняет, что сказал и сделал что-то не то... Но опять не успевает понять, что именно – их прерывает солдат с новостью о шахтёрах... Что, несомненно, бодрит Валерия лучше, чем неуклюжие попытки Бориса. Оооо. О. Толпа голых шахтёров действует на Легасова недвусмысленно возбуждающе: он застывает с металлическим блеском в глазах, а потом переводит этот полный обожания взгляд на Бориса, как бы говоря, кого он стопроцентно хочет видеть голым. Возможно, это аргумент в пользу того, что секса у них ещё не было, но Валера очень этого хочет. На вопросы Глухова он отвечает с таким трудом, словно забыл, как вообще произносятся слова. А Борис же, наконец-то, начинает осознавать, что его любимый нуждается в простой нежности, в тепле и добром отношении, приправленном страстью. Ему не нужно ни выпивки, ни шуточек, ни сложных заигрываний, ни широких жестов в виде «пяти тысяч тонн песка и бора и всего жидкого азота в Советском Союзе» (хотя последнее неизбежно, потому что, опять же, их любовь переплетена с катастрофой во всех аспектах). И вот опять то, что чувствует Борис к Валере выражается через его отношение к другим. Когда Глухов спрашивает: «Что будет дальше с моими ребятами, кто о них позаботится?» – Борис неизбежно проецирует это на Легасова. Как бы ни было им хорошо сейчас вместе, у них один лишь конец – мучительная смерть, и если Щербина – видный человек в высших кругах правительства и его связи и статус максимально могут облегчить его участь, то Легасов – совсем один. Некому будет о нём позаботиться. Запоздалое сожаление за фразу «начало конца» мелькает в глазах Бориса. И остаётся только вздохнуть: что ж, товарищ Заместитель Председателя, у Вас только один выход, как исправить ситуацию – срочно отвести профессора в гостиницу и максимально нежно заняться с ним любовью. Будем надееться, Борис так и поступил. *** Последний скачок вверх и вниз уже только утверждает отношения Валорис. Мы видим, перед собранием в Кремле, как Щербина научился быть с Легасовым мягким и предупредительным – в своём стиле, конечно. «Поправь свой галстук», – часть той чуть грубоватой, но неизменно заботливой внимательности Бориса по отношению к Валерию. И всё бы прекрасно, вот только новость об аресте Хомюк портит атмосферу, и её призрак впервые с тех пор, как она уехала, мелькает между ними. Борис понимает, что она важна для расследования причин катастрофы, но возникает внезапный вопрос: а важна ли она ещё в каком-то смысле? Для самого Валерия? Этот вопрос повисает в воздухе, густой, вязкий и удушающий. Именно поэтому Борис так активно изображает покровительство Валерия, раскидывает руки на спинку стула, всячески распространяя ауру своей авторитетности на всю комнату. Не хватает только неоновой вывески на лбу: «Легасов – мой!». И ловит ооооочень понимающий взгляд и милейшую ухмылочку от Чаркова, сидящего напротив – от главы КГБ сложно утаить что-либо. Но даже это не останавливает Бориса от его поползновений. Может, поэтому, Чарков, в конечном итоге, так снисходителен к дерзости Легасова? Потому что понимает, от кого он этой дерзости понабрался? Или хочет поддразнить Щербину тем, что Легасов открыто вступается за Ульяну? «Она нужна мне!» – произносит профессор, и лицо Бориса буквально искажается от ревности плюсом к тому, что он уже прилично перетрясся за тушку своего умника, так бесстрашно вступившего в разговор с главой КГБ. Впрочем, Ульяна выпущена на свободу и остаётся на расследование в Москве, а Валерий возвращается с Борисом в Зону Отчуждения. И у Бориса есть безотказный способ убедить Валеру (и себя) в том, что никакая Хомюк ему не нужна. И Валера явно не против. А вот Хомюк понимает теперь, что Валерий уже занят и постепенно становится для неё величиной недосягаемой, и с утроенной энергией берётся за работу. Выяснить истинную причину катастрофы для неё равно впечатлить Легасова в надежде, что ум и стальную целеустремлённость Ульяны в итоге, он может предпочесть этой грубоватой силе и ворчливой заботе Бориса. Но это мы ещё посмотрим. У Бориса в запасе несколько месяцев, в течение которых отношения с Валерой зацементируются накрепко.