Love story

Прошло несколько месяцев с тех пор, как закончились основные работы по ликвидации. Легасов и Щербина уехали из Припяти, наступил 1987 год. Прошла конференция в Вене. Как проводили это время наши деды? К осени уже график ликвидации разгрузился, а к зиме их непосредственное участие больше не понадобилось. Были ли они вместе? Урвали ли кусочек последнего счастья своих угасающих жизней? Праздновали ли дни рождения друг друга? День Октябрьской революции вместе? Как часто встречались по возвращении? Вспоминаю цитату из «Онегина»: «А счастье было так возможно, так близко!» И от этого больнее всего. Смею предположить, что их отношения упрочились, когда катастрофа наконец-то отошла на второй план. Создатели сериала вновь показывают это через окружающую их действительность – в Москве, когда Легасов отоваривается сигаретами и свежей газетой – яркое солнце и явно очень тепло, несмотря на март-месяц. Мы-то с вами знаем, что русский март, особенно в Москве, редко когда бывает таким благодатным, чтобы можно было джемпер с пиджачком и туфли носить. Обычно март – это тающий серый снег, гололедица, хмарь и прочее. Солнце в Москве с ноября по апрель вообще редкое явление, как живущий в Москве отвечаю (хотя в восьмидесятые, может, было и получше с этим, как знать). Хотя в целом атмосфера советской Москвы умиляет настолько, что, если бы не предшествующие трагические события, то можно было бы смело запеть что-нибудь из «Служебного романа» или других типичных советских фильмецов. Так что здесь НВО просто огромный лайк от меня. (Кстати, напишите кто-нибудь кроссовер Валориса со Служебным Романом, Легасова в роли Новосельцева, мне кажется это будет бомба. А то у меня и так список того, что надо написать, только растёт). У Легасова уже появляются первые, наверняка неутешительные признаки лучевой болезни – об этом мы узнаём в этой же сцене в разговоре с Чарковым. Но внешне пока это никак не проявляется, даже более того, он выглядит на солнечных улицах столицы лучше, чем в серых сумерках радиоактивной Припяти. Так выглядят по-настоящему счастливые люди, потому что любовь украшает лучше любой косметики и порой способна поддерживать здоровье лучше лекарств. Сравнить Валерия сейчас и его внешность (мастерам по гриму тоже огроменный плюс!!!) в сцене самоубийства... Честно, я его просто не идентифицировала поначалу. Это два разных человека с разницей всего лишь в год – болеющий, но вполне свеженький Легасов в марте 1987 и больной, умирающий старик в апреле 1988. Аж мурашки, и не знаешь, от чего сильнее: то ли от ужаса перед радиацией, то ли от благоговения перед силой любви, способной держать на плаву даже в таких ужасных ситуациях. Итак, вернёмся к марту 1987. Чарков хвалит Легасова за выступление в Вене, западная пресса довольна, а впереди маячат такие плюшки, как Герой СССР и должность директора в Курчатовском. На вопрос о модернизации реакторов Чарков не елозит, не уходит от ответа и вообще ведёт себя вполне здравомысляще: дадите «правильные» показания на суде – и тут же начнём. И честно, я не уверена, что он врёт. В силах КГБ скрыть истинную причину модернизации от запада, они ведь даже реальную катастрофу кое-как замять смогли. А после взрыва в Чернобыле как бы закономерно, что кто-то решит поковыряться в остальных АЭС, это в принципе любой здравомыслящий глава государства сделал бы, и нет в этом никакого унижения для нации, если это правильно преподнести. Уж СССР-то всегда был мастером создавать правильный антураж для чего бы то ни было. Чарков ни разу не показал себя до этого последней скотиной: Ульяну из тюрьмы выпустил, за дерзость Легасова не наказал, да ещё и их отношения с Щербиной почти что покрывал. Нормальный, в общем, дед, хотя и с идеологической выправкой. Стоило только ещё один раз выступить на суде без упоминания графитовых наконечников, м-да. Это даже не ложь, а полуправда, потому что персонал Чернобыльской АЭС тоже были несусветные «молодцы». Мне кажется (правда, как человеку, от ядерной физики далёкому, но всё-таки) что реактор даже без этой пресловутой АЗ-5 бомбанул бы – стержней было вытащено слишком много, вода испарялась слишком стремительно, мощность сама по себе взлетела до 300000 ватт при нормальной мощности в 32000 – разница почти в 10 раз. Кнопка просто ускорила это, ну и вызвала соответствующие вопросы к этому дефекту. И знаете что? Легасов, чёрт возьми, согласен с Чарковым. Он, может, не особо рад отсрочке модернизации, но он соглашается и готов дать те же самые показания, что и в Вене. «Я знаю о своём долге перед государством», – говорит он, но помимо этого у него теперь есть Борис. А кто в здравом уме откажется от таких отношений и прочих плюшек просто потому, что тебе устраивают небольшую проверку? Сомневаюсь, что со стороны Чаркова это был такой блеф, потому что этот блеф слишком громаден. В конце концов начать говорить правду и после суда, в случае чего, Легасов бы вполне смог в своём положении. И его наверняка бы послушали. Да, последствия бы и в этом случае были бы, но в конце концов, у него был бы зазор по времени привести свои рычаги в действие, прежде чем последствия начнутся. А не изобретать велосипед в виде подпольного распространения кассет и показного уползания в мир иной. И Легасов это всё прекрасно, блин, понимает. *** Вот скажите мне на милость, какой резон может быть у человека, вместо того, чтобы ехать на суд в Украину из Беларуси, что как бы намного поближе, переться часов десять на поезде в Москву с кипами своих записей и сразу с вокзала ехать в квартиру одинокого (нет) мужчины? Просто «по пути»? По-дружески? В качестве товарищеской поддержки, м? Если в четвёртой серии я ещё могу найти поведению Хомюк разумные доводы, то в пятой оно выходит за все возможные рамки. Окей, когда она информацию только насобирала, она была шокирована, ей не терпелось поделиться (в конце концов, поделиться с человеком, который сам и отправил её на это расследование – тоже окей). Легасов не просто выслушал, он прояснил ситуацию, добавив недостающих деталей в паззл. В струе всеобщего возбуждения от вскрывшейся правды, войдя в раж, можно сказануть иногда и неуместные вещи. Однако с тех пор прошло достаточно времени, и Валерий абсолютно ясно обозначил свою позицию относительно «говорения правды», выступив в Вене. И вот представьте теперь, что относительно молодая, умная, красивая и сильная женщина приезжает с вокзала к своему в некотором смысле наставнику, пожилому профессору не просто с разговором, а с требованием, и с каким! Пожертвуйте своей жизнью, говорит она! Ничего, что Вы умираете уже от радиации, этого мало! Ну же, Вас послушают! Пожертвуйте, что Вам стоит, Вы же можете! И вообще Вы мало сделали для ликвидации, можно сказать, это ничто по сравнению с тем, что Вы ещё можете сделать! И с такой уверенностью, почти наглостью говорит... Что просто уже даже сомнение возникает насчёт её вменяемости. Представляю себя, впаривающую своему худруку: да Вы никто, если не сделаете вот это! Представьте себя. Да, пусть ситуация с Чернобылем – из ряда вон, но основной кризис миновал. Или она думает, что, переваливши за полтинник, профессор Легасов без её вмешательства не разберётся, что ему делать со своей жизнью? Что ему, конечно, не хватало того, чтобы она прилетела и начала размахивать своими тетрадями перед его носом? Если она не сошла с ума, то у меня только один вариант, какие у неё мотивы. Только то, что она пытается придать себе значимости в его глазах, чтобы последнее слово обязательно осталось за ней. Любопытно, кстати, что в ней взыграло сильнее – ревность или гомофобия? Однако Валерий с ней в упор не соглашается. Он принял для себя решение, он хочет ещё провести время с Борисом. После этой сцены, конечно, остаётся осадок, но, пересмотрев, я убедилась, что Легасов здесь твёрд в своём намерении не геройствовать напрасно. В конце концов её главный аргумент заключается именно в том, что Легасов настолько важная личность, что его несомненно услышат и сразу засуетятся, начнут действовать, из уважения ли, из страха ли. «Будь у меня такое же влияние, как у Вас, я бы не задумываясь сделала это!» – бахвалится она. Цену этим её словам мы узнаем немного позже. Профессор же понимает, что силам, управляющим этой страной, плевать, какого ты ранга: вылезешь за рамки идеологии – заткнут и размажут по стенке, невзирая на чины и звания – история с Волковым тому доказательство. Легасов сам рассказывает её. Он понимает, что с ним поступят так же. *** Вся основная концентрация чувств Валорис происходит на суде. По сути этот суд стал цепочкой мелких случайностей, которые привели к фатальным последствиям. Прямо как и катастрофа в Чернобыле. Для начала, посмотрите, как они сидят. Хомюк как нарочно садится между возлюбленными, тем самым лишая Валерия непосредственной близости тепла и поддержки любимого человека, что заставляет его держаться в напряжении. Когда он всё же пытается посмотреть на Щербину через её плечо, Ульяна останавливает его просто убийственным взглядом. Она ревнует. Она ужасно ревнует. А Борис, сидя рядом, мог бы и незаметно погладить, приласкать, прошептать что-то на ухо Валере... Зная, что, хоть суд и показушный, его любимый умник всё равно волнуется, а присутствие Хомюк усугубляет эту ситуацию. Первым даёт показания Борис, опрокидывая арку с первой серии, о которой я говорила раньше: «как работает ядерный реактор». Он вещает твёрдо и уверенно, а Легасов расцветает в гордой улыбке. Мне кажется, пару раз Борис бросал на него такой же гордый взгляд. Их связь практически осязаема. Их любовь просто заставляет вибрировать воздух в зале суда. Атмосферу абсолютного счастья нарушают первые приступы кашля, но на них не акцентируется внимание. Драматическая развязка немного оттягивается смещением фокуса внимания – тоже весьма распространённый художественный приём. Пока выступает Ульяна, мы уносимся мыслями вновь в 26 апреля и прослеживаем путь, приведший к катастрофе. А потом «на сцену» выходит Легасов. Не знаю, был ли разговор о грядущем выступлении у Валерия с Борисом, но, несомненно, Щербина в любом случае волнуется за него. Он знает его идеализм, он знает, как его на нервах иногда несёт, он знает о чувстве вины, которое обуревает Валерия – и волнуется. Сначала Легасов не говорит ничего опасного. Немного умничает и даже наслаждается этим, потом тут же ставит себя в неловкое положение, роняя табличку, в общем, типичный Легасов во всём. Щербина в момент его дурацкой неловкости напряжённо смотрит по сторонам, готовый вступиться за любимого, если понадобится. К счастью, показания профессора интереснее, чем подобные моменты, и никто не обращает на это внимание. Но вот когда абсолютно поперёк показаний встрял Дятлов, Щербина ужасно разнервничался и оттого закашлялся. Он почувствовал, что Дятлов провоцирует Легасова – не зная, конечно, о дефекте АЗ-5, он просто пытается максимально дискредитировать Валерия, выставляя его чокнутым и клоуном, и оправдать себя. Я даже для себя нашла созвучность между персонажами Хомюк и Дятлова. Оба не в меру упрямы, и при этом абсолютно уверены в своей правоте, оба не брезгуют передёргиваниями. В общем, так или иначе, после заведомо ложных провокаций Дятлова Щербина начинает кашлять, и суд объявляет перерыв. Таким образом выступление Легасова делится на две части, и в первой ещё ни намёка на то, что профессор решился на отчаянный поступок. *** Одна из самых душещипательных сцен «Чернобыля» – это разговор наших дедов в перерыве. Май, лето, скамеечка во дворе, всё цветёт... Прошло чуть больше года с их первой встречи, и вот вместо двух яростно бранящихся в неосознанной страсти мужчин превратились в двух трогательных дедулек, которые нежно объясняются в любви друг другу, не произнося слова «любовь». В их разговоре столько бережности, нежности, трепета... Они и говорят-то практически шёпотом, и смотрят друг на друга с тихим обожанием аки милые муженьки, прожившие всю жизнь вместе. Но у Бориса плохие новости. Он показывает кровь на платке и исповедует Валере свои слабости, свои самые сокровенные мысли, которые, наверное, не открывал больше никому. И Валера принимает всё это с широко раскрытыми глазами: он не осуждает, не напутствует, не пытается как-то исправить это. Он снова, как и вначале, просто РЯДОМ. Оба произносят почти идентичные фразы в духе «ты сыграл очень важную роль в ликвидации катастрофы», но на самом деле мы помним, что катастрофа и любовь для этих двоих неотделимы друг от друга. Так завуалированно они признаются: «ты самый важный для меня человек». И от этого щемит сердечко. Они практически прощаются, потому что смерть уже дышит им в затылок, их отношения приходится скрывать, встречи будут случаться всё реже и реже. Это, конечно, сильно бьёт по Валерию, хотя он и знал, что так и будет, что это закономерно... И всё же это больно. Помните, я говорила, что отношение Щербины к другим живым существам – это всегда проекция на отношение его к Легасову? Гусеница, заползающая на его коленку, очень символична, она здесь не ради гусеницы как таковой. Щербина берёт её на палец, с придыханием горько произнося: «О, это прекрасно...» И в этих словах выражается его любовь к Валере – тихая, последняя любовь угасающей жизни, полная нежности и восхищения. Из «человекобыка», гордого политика, который брал штурмом человеческие сердца, Борис переродился в такого мягкого, любящего, ласкового человека. А Валерий любит его в ответ. Он преобразился из нелюдимого и нервного учёного-фрика в существо одновременно сильное и трогательное, он теперь гораздо лучше разбирается и в людях, и в политических играх, стал осторожнее в высказываниях и смелее в любви. И постепенно в его голове зреет фатальное решение. Он сам ещё в нём не уверен, не вполне готов последовать за новым внутренним импульсом, но сам факт, что он готов сделать подобное допущение... Лишь первое звено в той самой цепочке, о которой я упоминала ранее. Бориса я, конечно, не очень понимаю. Не мог он со своим признанием потерпеть до конца суда? Может, тогда бы он не пошатнул уверенности Валерия в том, что этого НЕ стоит делать. И тогда он не поддался бы на остальные подстёгивания. Но, к сожалению, боль, и любовь, и желание тепла и сочувствия от любимого заставили его признаться Легасову. А как бы вы отреагировали на заявление родного человека о том, что он умирает? Зная, что вы сами умираете тоже? И при этом через полчаса вам предстоит снова встать за трибуну, выставляя себя на посмешище и чувствуя себя бесполезным от того, что приходится скрывать важную часть правды о катастрофе? Конец этого разговора, правда, нам не показали. Возможно, деды нашли небольшой укромный уголок и немножко пообжимались перед возвращением в зал суда, и тогда же Борис мог отдать Валере окровавленный платок. Скорее всего, у Щербины был с собой даже не один платок, поэтому он отдал один из уже «использованных», тоже понимая, что их встречи уже лимитированы и их счастливое время позади. Вряд ли он знает, что за внезапная мысль зреет в его любимой голове (Легасов и сам ещё не вполне в этом уверен), но, как родная душа, не может не чувствовать изменившегося настроения. Вся эта сцена пронизана нежностью и печалью, когда мы понимаем, что, как бы ни сложилась их дальше, хэппи-энда у них не будет. Их отношения в СССР запретны. Их жизни закончатся не мирной смертью в супружеской постели, а мучительной агонией, долгим болезненным угасанием от радиации. Их будут до конца жизни преследовать кошмары о развороченном реакторе и опустевшем городе, будут разъедать боль и чувство вины. И всё же, суд ещё не окончен. Ещё есть шанс...