Мёртвый лес

Сергей Владимирович Шнуров смотрел на телефонную трубку с обалдевшим видом. Он несколько раз пытался набрать нужный номер, но писклявый женский голос во время каждой попытки с издевкой ставил его в известность, что "вызываемый абонент вне сети обслуживания", и просил перезвонить позже. Он был сбит с толку, как, впрочем, и сидящий рядом с ним Глеб. Несколько минут назад они вышли на связь со Шмелем, и разговор получился такой: С. В. – Алло! Алло, Шмель?! Ш. – Я слушаю. С. В. – Шмель, какого хрена происходит?! Где ты? Какие новости? Ш. – Да, конечно. С. В. – Что "конечно", осел?! Я же приказал тебе возвращаться! Где ты? Где Федя с Фимой? Ты вообще слышишь меня?! Ш. – Все, как и было решено. С. В. – Решено?! Шмель, что, твою мать, решено?!! Ш. – Да, да. На этом их первый разговор окончился, так как Шмель отключил телефон. Проклиная все на свете, Шнуров снова набрал номер своего подчинённого. Глеб выжидательно смотрел на него. – Шмель?! – яростно задышал в трубку Шнуров. – Да, я слушаю, – послышался спокойный голос Шмеля, и Шнуру показалось, что он сходит с ума. – Я жду тебя, Шмель, немедленно, – с неприкрытой угрозой сказал он, – где Фима? Передай ему трубку! – Что? – спросил Шмель, и Шнур аж заскрежетал зубами от ненависти. – Хорошо, можешь не возвращаться, – завопил он, – но я сам найду тебя и накормлю твоими же кишками! – Нет, – невозмутимо ответил Шмель, и связь снова прервалась, – нет. – Идиот!!! – заорал пунцовый от злости Шнур и изо всех сил швырнул телефон об стенку. Глеб без лишних слов подошел к бару, вытащил початую бутылку текилы, нервным движением сорвал крышку и плеснул напиток в бокал. – Что-то случилось? – коротко спросил он. – Шмель, черт его дери... – скрипнул зубами Шнуров. – Глеб, я ничего не понимаю. Кажется, он совсем рехнулся. – Ты на нервах, – отметил Голубин, – может, тебе нужно забить на Шмеля и расслабиться? Однако предложения такого рода интересовали одного из крупнейших наркодельцов Сибирского округа сейчас меньше всего. – Помолчи хоть минуту, – рявкнул он на любовника, – лучше подумай, что делать! Все катилось к черту. И это было только начало – в Сергее с гибельной неизбежностью росло ощущение, что скоро всему наступит конец. Предчувствие редко обманывало его. И все началось с этого проклятого кейса, который как в воду канул! Все сделки, намеченные после этого события, проваливались с торжественным треском, его стали донимать менты, здоровье тоже стало пошаливать, и это не на шутку пугало. Ко всему прочему пропал Шмель и его двое лучших ищеек – Фима с Федей. Шнуров внимательно отслеживал хронику событий, происходящих в Кемерово, и сразу понял, что дело попахивает жареным. Он неоднократно выходил на связь со Шмелем, приказывая тому вернуться, но, похоже, у того явно поехала крыша. И теперь Сергей Владимирович Шнуров искренне не понимал, что делать. – Тебе надо уехать за границу, – подал голос Глеб, – желательно как можно быстрее. – Умно, конечно, – хмыкнул Шнуров, – но как я это, по-твоему, сделаю? – Я поговорю об этом с Ильёй, – предложил Голубин, – я думаю, что он не откажет помочь нам. – Ничего не выйдет из твоей затеи, –возразил Глебу Шнур, – этот твой Айзенберг, старый хитрый лис, слишком привязан к своим деньгам, чтобы раздавать их налево и направо. На минуту на смазливом личике Глеба отразилось раздумье, однако он быстро вернулся в реальность и резко вскочил из кресла. – Я еду к Илье, – безапеляционно заявил он, – и еду немедленно! И уже через полчаса Глеб ураганом пронёсся по двухэтажному дому и ворвался в небольшую тёмную комнатку, называемую "кабинетом". Рыжий Илья сидел за столом и копался в ворохе каких-то бумажек. Увидев Голубина, он лишь поднял на него уставшие воспалённые глаза и коротко кивнул ему, а потом вновь принялся изучать бумаги. – Ну что, старик... – заговорил было Голубин, но Илья оборвал его на полуслове, вслепую швыряя ему стопку каких-то бумажек: – На, разложи по алфавиту. Глеб взял в руки одну из бумаг, пробежал её быстрым взглядом и поднял на друга удивлённые глаза: – И как я разложу по алфавиту какие-то счета? – Блять, – Илья выругался, ударяя по столу тонкой ладонью, и его перстни жалобно звякнули о столешницу, – я не те бумаги тебе дал. Как же я заебался уже с этой работой! Он встал из-за стола, задвинул кресло и тяжело плюхнулся на чёрный кожаный диванчик. Глеб наблюдал за его неожиданным психозом с ироническим выражением лица. Его всегда забавляли такие проявления характера его друга, хотя тот очень редко нервничал. – С чем пожаловал? – чуть придя в себя, полюбопытствовал Илья, хотя по нему видно было, что он и так догадывается. – Я только что был у Шнура, – вкрадчиво начал Глеб, – и он рассказал, что ситуация крайне сложная, Шмель, кажется, сошёл с ума, их экспедиция находится неизвестно где, а Сержа в то время уже начали пасти легавые... – Та-ак, – жёлтые глаза Айзенберга недобро сверкнули, – ты резину не тяни, а сразу выкладывай, чего требуется от меня на этот раз. – Илья, – Глеб заискивающе посмотрел на своего друга, – помоги, пожалуйста, ему уехать из России. Только прошу, обставь это так, чтобы... Чтобы никто не знал об этом, хорошо? И чтобы о нём здесь больше никто не слышал. Я же знаю, что ты можешь это сделать. Рыжий Илья вымученно вздохнул и прикрыл глаза, откинувшись на спинку дивана. Его серые веки с просвечивающими лиловыми венками нервно подрагивали, а на мертвенно бледном лице отражались какие-то тяжёлые размышления. – Ладно, – вымолвил он наконец, тяжело отрываясь от спинки дивана, дабы взять со стола позолоченный портсигар из слоновой кости, – так уж и быть, Глеб. По старой дружбе. Хотя сколько же убытков я понесу от этого... – Да ладно, – Голубин, доселе напряжённый, заметно оживился, хлопнул Айзенберга по плечу, – не убудет с тебя, рыжий. А если и убудет, ты же деньги лопатой гребешь. Илья лишь хмыкнул. С минуту оба молчали, а потом Айзенберг вымученно спросил, затягиваясь сигарой: – Ты ещё что-то от меня хотел? Я дьявольски устал, Глеб, поэтому сразу говори, что ты от меня хочешь, и можешь проваливать. – Че ты такой злой, а? – Голубин хитро прищурился, глядя прямо Илье в глаза. – Вообще-то я у тебя здесь всю ночь собираюсь провести. – С хуя ли? – дёрнул бровью Илья. – Ты даже не соизволил узнать, согласен ли я с этим... заявлением. – Во-первых, я знаю, что ты будешь не против, – Глеб самоуверенно сверкнул глазами, – во-вторых... "с хуя ли" – это уже новость номер вторая. Артём с утра вернулся и устроил мне истерику. – Где он пропадал на этот раз? – поинтересовался Айзенберг. – И позволь уточнить, как это связано с тем, что ты заявился ко мне? – Где он пропадал, меня не касается, – злобно зыркнул на друга Голубин, – главное, что он провел это время с пользой. – Это прекрасно, Глеб, – хмыкнул Илья и как-то по-змеиному прищурил свои жёлтые глаза, –однако ты не ответил на второй мой вопрос. Голубин с минуту что-то обдумывал, а потом нехотя сказал: – Это не столь важно. Он просто устроил истерику на пустом месте, а я заебался это все терпеть. Хочу хоть несколько часов прожить в относительном спокойствии. – Ла-адно, – снисходительно протянул Айзенберг и вальяжно развалился на кожаном диванчике, закинув на подлокотник ноги в неизменных чёрных мартинсах, – оставайся уж. Не выгонять же тебя. Только достань из вон того шкафа что-нибудь выпить, раз уж так. Глеб просиял, чуть ли не по пояс изчезая в домашнем баре. – Вермут, как в старые добрые! – провозгласил он, извлекая из шкафа бутылку. – Вспомним зиму тысяча семьсот шестнадцатого? Илья блаженно кивнул, закуривая сигару и щуря на Глеба свои жёлтые глаза. Голубин бесцеремонно плюхнулся на диван рядом с мужчиной, открывая вермут и уютно пристраиваясь под боком Айзенберга. – Как там сын? – полюбопытствовал Илья спустя пару минут гнетущего молчания. – Да вроде бы ничего нового, – Глеб пожал плечами, отхлёбывая вермут, – мне кажется, с Владом неплохо ладит. – Влад в целом хороший парень, – пожал плечами Илья, забирая у Голубина бутылку, – если мой отпрыск пошёл характером в папашу, он это чувствует, несмотря на то, что Влад всегда всеми усилиями лепил из себя говно. Глеб согласно кивнул, разглядывая веснушки на мертвенной коже собеседника, залпом хлещущего алкоголь. Уже который раз за многие тысячелетия он чувствовал невероятную моральную близость, чуть ли не единство, с этим вечно усталым, но чертовски красивым мужчиной, который всегда был для него идеалом во всём. – Помнишь, как тогда зимой так же сидели у камина с бутылкой вермута? – спросил он на всякий случай, прекрасно зная, что Илья всё помнит. – Конечно, помню, – приятное воспоминание заставило Айзенберга улыбнуться, – мы тогда вернулись с охоты. Ты весь промерз, и хотя ты и так мертвый, как и я, но тогда вообще был как ледышка. – Ты грел мне руки, – сказал Глеб, –а ещё был сильный снегопад, и у тебя все волосы были в снегу. Я носил плащ с капюшоном, а вот тебе не повезло. Когда мы вернулись домой, затопили камин, и снег начал таять, ты напоминал мокрую кошку. – И мы грелись у камина уже вместе, – подхватил Илья, – и пили. Знаешь, современный вермут не сравнится с тем самым, который мы пили тогда. – Вермут был прекрасен, – согласился Глеб, – а ещё ты накрыл меня какой-то дурацкой шубой и сам под неё залез, и я пригрелся, напился и уснул прямо в кресле на твоём плече. – Тогда я впервые подумал, что когда ты спишь и не разговариваешь, ты похож на ангела, – усмехнулся Илья, получая лёгкий тычок под ребро. Вермут снова перекочевал к Глебу, который запрокинул голову Илье на плечо и погрузился с головой в далёкие воспоминания, периодически поглядывая в жёлтые глаза Айзенберга. Им были не нужны слова – проведя вместе не один век, оба порой понимали друг друга без слов.

***

Глеб вспоминал ту холодную зиму, заснеженные поля где-то под Таллином, огромный уединенный замок, где жили тогда они с Ильёй, и почти божественный образ рыжеволосого графа на вороном коне. Они вдвоём скакали верхом по покрытым саваном снега полям и лесам, ветер трепал их волосы и конские гривы, и белые снежинки отчётливо вырисовывались на фоне пламенно-рыжих кудрей Айзенберга, а его кожа почти сливалась с пеленой снега. Глеб тогда буквально был влюблен в этот образ и помнил, что при езде верхом смотрел всегда не на дорогу, а на чёткий профиль своего попутчика, его обескровленные губы и глаза цвета осенних листьев. Илья Айзенберг был фактически единственным созданием, с кем Глеб несколько веков подряд плотно контактировал. Он был бы для Голубина всем, –отцом, другом, братом, первой любовью, – если бы Глеб умел испытывать человеческие чувства. Однако он, как и Илья, был, как они сами думали, воплощённым демоническим отродьем, обречённым на вечную жизнь, поэтому чувствовать особо не умел, да и к жизни в социуме, по большому счету, адаптирован не был. С Айзенбергом он сошёлся, наверное, лишь в силу видовой принадлежности. Вообще-то Глеб и сам не понимал, что он такое, да и Илья, живший на Земле на пару веков дольше, не мог ответить ему на подобный вопрос, поэтому раньше они оба сходились в мнении, что они – изгнанные из Ада демоны, воплощенные в людей. Сейчас эта теория казалась обоим бредовой, и они её перевели в шутку, однако во времена Ивана Грозного подобная мысль была для них вполне логичной и целесообразной, даже естественной. – Мне кажется, что мы спим, – сказал как-то Илья, когда они сидели в каком-то ресторане и пили, – или в коме. – Сомневаюсь, – ответил тогда Глеб, проводя ладонью по его щеке, – ты же чувствуешь, как я касаюсь тебя? – Это не гарантия того, что мы не во сне, – усмехнулся Айзенберг, – потому что наша жизнь слишком странная и долгая, чтобы быть реальной, так? Это Глеб уже не мог не признать, но с тех пор перестал искать оправдания своему бессмертию. К тому же, вечная жизнь в обществе Ильи Айзенберга его вполне устраивала. Все те столетия, что они провели вместе, Глеб и Илья, пожалуй, дополняли друг друга. В этом нерушимом союзе переплетались жестокость и коварство, вспыльчивость и спокойствие, поверхностность и вдумчивость, расточительность и скупость, прямота и скрытность. Многому они научились друг у друга, многое переняли, и Голубин понимал, что без Ильи ему было бы гораздо труднее жить. Айзенберг всегда ненавязчиво подталкивал его к верному решению проблем, учил реже идти напролом и хотя бы иногда думать о последствиях, помогал адаптироваться среди людей и приспосабливаться под окружение. А ещё, кажется, немного заставил чувствовать. Глеб не мог охарактеризовать, что он испытывает к Айзенбергу. Возможно, это из-за него Голубина никогда не тянуло к женщинам, но он, впрочем, никогда не задавался таким вопросом. Он всегда хотел быть как можно ближе к Илье, хотел быть как Илья, хотел, наконец, быть с Ильёй. Айзенберг для него был неповторим и недосягаем, скорее даже божественен. Возможно, это было то, что люди называют любовью, преданностью, поклонением. Глеб таких подробностей не знал, да и не хотел усложнять себе жизнь. Не хотел он и знать, воспринимает ли он Илью как брата, друга или любимого человека. Ему было достаточно удушающей ревности к бесконечным жёнам и девушкам Айзенберга, бывшего всю жизнь тем ещё ловеласом. Неприязнь к этим особам он в определённый момент начал душить беспорядочными связями с мужчинами, что ему вполне удавалось. Так и было, пока Глеб не встретил Сергея Владимировича Шнурова.

***

Паша шёл по освещённому лучами утреннего солнца лесу. Кругом царила благодатная тишина, прерываемая лишь щебетанием птиц, кроны смолистых деревьев ласково прикрывали путника от лучей небесного светила, однако это почему-то не убавляло в его душе тревоги. Он словно знал на подсознании, куда его ведёт эта извилистая дорожка, вьющаяся прямо перед ним, хотя его ноги впервые ступали по этой земле. Его вела куда-то незнакомая девушка в свободном белом платье, чем-то похожая на какую-то лесную нимфу, и он верил ей, даже не спрашивая особо, куда они идут. Тропинка вела в лес все глубже и глубже, сужалась, теряясь в изумрудной мягкой траве, а потом опять расширялась. Мрачные вековые деревья словно расступались перед Пашей и его спутницей, а потом опять смыкали свои цепкие ветви между собой, будто готовясь схватить неосторожную жертву. Вскоре растения и вовсе разошлись в каком-то жутком хороводе, открывая вид на большую поляну. Посреди неё тускло поблескивало мутное заросшее озеро, а на одном из берегов деревья склонялись и сплетались кронами, образуя своеобразную пещеру. Проводница Паши скрылась в ней, и он поспешил за девушкой не раздумывая. Преодолев узкую лазейку между деревьями и оказавшись в тускло освещённой маленьким факелом пещере, он содрогнулся. На плетеном ложе из ароматных трав, прикрытый еловыми ветками, лежал мертвец, при чем ему был явно не один день и даже не неделя. Кудрявые длинные волосы, некогда имевшие цвет осенних кленовых листьев, свалялись и потускнели, очерченные скулы впали, покрытая веснушками кожа посерела, пухлые губы с давнишними остатками чёрной крови окрасились мертвенной синевой. Тление не трогало тело молодого мужчины из-за окружения душистых лесных трав, однако было видно, что труп лежит здесь уже очень давно. Паша огляделся и понял, что его спутницы уже нигде нет. И, к своему ужасу, он услышал среди звуков леса чьи-то шаги. Приближающиеся шаги. Он огляделся ещё раз и увидел единственное возможное убежище – под корнями огромного поваленного дерева. Без промедлений Паша шмыгнул туда, не пугаясь запачкать одежду, и притаился. В ту же минуту в пещере появился юноша. Вернее было бы даже назвать его подростком, ибо выглядел он не старше пятнадцати лет. Зеленоглазый беловолосый мальчик с пухлыми щечками никак не вписывался в мрачную атмосферу пещеры, и Паша про себя удивился, что здесь делает такой ребёнок. – Ты всё ещё спишь? – спросил мальчик, опускаясь на колени рядом с трупом и нащупывая холодную сероватую руку. Мертвец, естественно, хранил молчание. – Я так жду, когда ты наконец сумеешь поговорить со мной, – продолжал говорить мальчик, – ты ведь мой единственный друг. Я делаю все, чтобы ты проснулся как можно скорее, но чего же не хватает, чтобы ты наконец смог быть рядом со мной? Он потянул руку к лицу мужчины, попутно ободрав палец об задетую им ветку. Кровь хлынула из раны, однако мальчишку это не заботило – он нежно гладил мёртвого по слипшимся кудрям, шее и скулам, обводил большим пальцем белые ледяные губы. Алая кровь капала на тело, пачкая ледяные щеки, смешиваясь с давно застывшими чёрными пятнами на губах, а мальчик шептал, склонившись к умершему: "Проснись, пожалуйста". Пашу и так сковал страх, поэтому он и не упал в обморок, когда труп постепенно открыл глаза и начал принимать сидячее положение, при этом расплываясь в жутковатой улыбке. Пронзительные янтарные глаза сверкнули во тьме, и мужчина промолвил: – Спасибо, что разбудил меня своей кровью. Я вечно буду помнить твою заслугу. Его загробный голос звучал чарующе, и Паша невольно засмотрелся на его красивое мёртвое лицо. Проснулся он от шороха в коридоре. Разлепив глаза, он долго не мог вспомнить, закрывал ли он на ночь дверь. У него под боком тихо сопел Влад, отвернувшись лицом к стене, и Паше не хотелось будить его, хотя было довольно страшно, учитывая ещё и жуткий сон. Ему казалось, что вчера перед сном они с Владом вообще-то вроде как закрыли чёртову дверь, однако реальность говорила об обратном: в дверном проёме был виден тёмный коридор. "Надо спать", – подумал Паша, но шорох в коридоре снова привлёк его внимание. Он вновь глянул в темноту и содрогнулся: во тьме коридора ярко тлели два алых огонька. И это были чьи-то глаза, смотрящие на Пашу жутким немигающим взглядом. Словно под гипнозом, он не мог ничего сделать собой. "Если долго смотреть в темноту, то скоро темнота начнёт смотреть в тебя, – мелькнуло в его уставшем мозгу, – завтра нужно спросить у Глеба, что здесь происходит за чертовщина."

***

– Ещё бутылочку? – забрасывая руку на плечо Глеба, заискивающе промурлыкал Айзенберг. – Спрашиваешь, – откликнулся тот, выскользая из цепких объятий друга и вновь открывая домашний бар.