Мёртвый лес

Глеб вернулся через день, ещё до восхода солнца. Паша услышал шум подъезжающей машины и спросонья схватился за оружие, однако потом понял, что это всего лишь Глеб. Ему открыл заспанный Артём. Славы что-то не было видно, скорее всего, он ещё спал. – Ты обещал вернуться ещё вчера, – с самого порога обрушился на блондина Артём, – ты вообще где был, а? – Да колесо у меня спустило, – беззаботно отмахнулся Голубин, – вот чинил. Его прямо-таки цветущее лицо сияло счастьем и радостью, и он уж совсем не был похож на человека, который задержался именно потому, что у него по дороге спустило колесо. Его глаза блестели и были полны жизнью и энергией. – А у вас тут как дела? – полюбопытствовал он. Влад, следивший за этой сценой из дверного проёма, с удивлением подметил, что Глеб напоминает сейчас не психопата и жестокого убийцу, а маленького весёлого ребёнка. – Да всё в порядке, – пожал плечами Артём, принюхиваясь к воздуху и недовольно морщась, – Глеб, от тебя перегарищем несёт за пять километров. Ты пьяный ехал, что ли? – С чего ты взял? – сверкнул глазами Голубин, повисая у парня на плечах, и прыснул со смеху. – Ой, Тёма, у тебя такой вид бестолковый! – Как там поживает наша любимая доблестная милиция? – полюбопытствовал Паша, с присущим скепсисом наблюдая за бешено весёлым Глебом. – Да думать про вас забыла! – зыркнул в него блондин, продолжая самозабвенно обнимать Артёма. Паша не слишком поверил в эту информацию, однако ему ничего не оставалось, кроме как пожать плечами и направиться в комнату, почувствовав себя лишним. Краем уха он слышал, как Глеб звал Славку, прося его разгрузить багажник, а потом, повиснув на плечах Артёма, говорил ему про какой-то подарок. Тихий голос Артёма Паша не особо разобрал, но потом понял, что это был за сюрприз: запястье этого странного мрачноватого юноши украсили золотые швейцарские часы с бриллиантами. Откуда их взял Глеб – чёрт его знает, однако Пашу это и не волновало. Весь день небольшая компания провела дома. Глеб и Артём почти не выходили из комнаты первого, но когда Славка приготовил жаркое, которое, кстати, имело отменный вкус, ни с чем не сравнимый, они с удовольствием присоединились ко всем. Обычно язвительный и до противного холодный Глеб на этот раз был довольно мил, дружелюбно улыбался и шутил вместе со всеми. В таком настроении он был несколько дней подряд, и Влад подмечал, что явно что-то случилось. Как-то он сказал об этом Паше, но тот сморщился и фыркнул. К Голубину он испытывал искреннее отвращение. Да и Арсен не питал особой симпатии к своему спасителю, по максимуму стараясь избегать встречи с ним и почти все время сидя в своей комнате в обществе Библии. Вниз он почти не спускался, а в подвал его было не затащить ни за какие коврижки. Единственным контактом с окружением по его инициативе было то, что он выпросил у Глеба толстую тетрадь и ручку для того, чтобы начать вести какие-то записи. Паша тогда с иронией спросил, не конспектирует ли он случаем Библию, но тот явно был не настроен на ведение переговоров, и Паше пришлось уйти ни с чем, недоумевая и не узнавая своего брата. Он искренне не понимал, как из законченного наркомана Арс стал религиозным божьим одуванчиком, которому сейчас претила даже мысль сказать, к примеру, слово "пизда". Паше даже казалось, что дело в том странном пойле, которым пичкает его брата чёртов Глеб, иных объяснений таким метаморфозам найти он просто не мог. По непонятным причинам такие перемены, происшедшие в его брате, его напрягали и очень уж не нравились. Сам Паша изрядно устал сидеть в четырёх стенах, поэтому однажды утром, позавтракав, предложил Владу сходить на пруд. После недолгих уговоров тот согласился. Арсен наблюдал в окно за тем, как они скрылись в лесу, и его не покидало липкое чувство, что за ними всеми следит кто-то ещё. Он проводил пару взглядом, закрыл тетрадку и спустился вниз. На крыльце сидел Глеб и курил. Он усмехнулся, увидев гостя, и проследил глазами за Арсом, как мать следит за шалящими детьми. В чаще Арсен достал из кармана коробку. Это был контейнер со Спартаком. Его любимым пауком. – Давай, выходи, – ласково сказал он, видя, что паук не спешит покидать родное местечко, и подталкивая его пальцем. Спартак недовольно шевелил мохнатыми лапками, цепляясь за руку хозяина и стенки контейнера, но в итоге сдался и выполз наружу. – На воле тебе будет лучше, – грустно сказал Арсен, крутя в руках контейнер и искренне не зная, что с ним делать. Паук смотрел на него из-за изумрудных травинок с человеческим укором в глазах, и Арсен почувствовал, что сейчас заплачет. – Прощай, Спартак. С этими словами Арсен встал и направился к дому. На душе было ужасно. Даже поднимаясь по лестнице, он все ещё держал в руках контейнер, где раньше жил Спартак. Глубоко вздыхая, юноша посмотрел на дом. Этот дурацкий ярко выкрашенный дом. "Паша, Влад и я – мы все пауки в коробке", – пронеслось в его мозгу, и по спине пробежали мурашки. Арсену казалось, что этот дом следит за ними, словно живёт ещё и сам по себе, без участия его обитателей. В то время Паша и Влад беззаботно шли по лесной тропинке. Точнее, не так уж и беззаботно – выражению лица Влада мог бы позавидовать любой кирпич. Наконец его игнор изрядно задолбал Пашу, и тот резко развернул к себе Влада за плечи: – Что случилось? Я тебя чем-то обидел? – Ничем, – холодно сказал Влад, – отпусти, ты делаешь мне больно. – Извини, – Паша разжал пальцы, – мне просто кажется, я такого не заслужил. Влад промолчал, продолжая идти. – Да чем я тебе не угодил, черт тебя дери, Влад?! Кожихов, так же молча, развернулся к нему. Его глаза метали молнии. – Я не узнаю тебя последние дни, Паша! Ты ведёшь себя как... Как... Я даже не знаю, с чем это сравнить! Почему ты не хочешь слушать меня и Арсена? Почему не хочешь уйти отсюда? – У нас нет выбора, Влад, – отрезал Паша, – нечем заняться – помогай по хозяйству Славке или... Или иди трахайся с Глебом, вот! Отличная идея, не правда ли? Влад побледнел, предпринимая попытку что-то сказать, но Паша не дал ему слово. – И заткнись, – рявкнул он, – знал бы ты, как меня заебало твоё постоянное нытьё и гляделки с этим ебаным Глебом! Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, и Влад понял, что ещё немного – и Паша поднимет на него руку. Ком подкатил к самому горлу, и Влад, не выдержав, зашёлся в рыданиях.

***

Глеб не мог уснуть с того самого дня, как вернулся от Ильи. Он осознавал, что даже для бессмертного существа это не совсем нормально, но иначе не мог. Каждую ночь ему снился один и тот же сон, которого Глеб до чёртиков боялся. – Не бойся кошмаров, – говорил Илья, вплетая в его волосы свои длинные пальцы, когда Глеб пьяный засыпал у него на плече, – я рядом. Всё хорошо. И блондин спокойно засыпал в его объятиях. Он верил, что Илья, если что случится, спасёт его от всего. Но это и было его главным кошмаром. Он не помнил точно, когда это было. Кажется, до Великой Отечественной. В его памяти это сохранилось как события тридцатых годов – времен сталинских репрессий. Наверняка он помнил лишь то, что это было в Ленинграде. В те времена они с Ильей промышляли воровством, грабежами, наркоторговлей и контрабандой, что для них было уже привычно за годы вечной жизни. После крупного ограбления ювелирки ими очень уж заинтересовался уголовный розыск. Жили они тогда в просторной и уютной квартире недалеко от Невского, которая была их маленькой крепостью. Илья уверял Глеба, что в розыске работают одни недотепы, и их никто не найдёт, и Глеб, как обычно, безоговорочно его слушал. Это и породило ужас всей его жизни. – Просыпайся, – одной холодной осенней ночью Илья поднял его с маленького диванчика в угловой комнате, – мы уходим. Открыв глаза, Глеб увидел, что Айзенберг полностью одет. Он точно запомнил, что на том был чёрный кожаный плащ и белая наглаженная рубашка, а под воротником висел наспех завязанный бархатный галстук. Свет Илья почему-то не включил, и комнату освещал лишь попадающий из окна свет уличных фонарей, подсвечивая магическим сиянием рыжие кудри Ильи, спадающие на широкие плечи, да мерцающие в полутьме янтарные глаза. – Что случилось? – спросонья спросил Глеб. Он действительно не понимал, в чем дело и почему Илья будит его среди ночи полностью собранный и говорит, что надо уходить. – Легавые приехали, – сказал ровным голосом Илья, – у тебя две минуты. Он был спокоен, его лицо ничего не выражало, однако Айзенберг был бледен, как мел, да редко подрагивали его длинные пальцы, обтянутые чёрными кожаными перчатками. Глеб вскочил с постели. – Не паникуй, – бросил Айзенберг, подходя к окну, – нет на это времени. Одевайся и бежим. С минуту, пока Глеб наспех одевался, он, видимо, оценивал обстановку на улице. Глеб наспех накинул пальто, обулся, еле зашнуровывая ботинки, и Илья молча схватил его за руку, утаскивая в другую комнату. – Слушай меня и молчи побольше, – сказал он, открывая настежь окно, – тогда все будет хорошо. Глеб кивнул. Признаться, ему было очень страшно. Внизу хлопнула дверь парадной. Илья забрался на подоконник. Их квартира была на третьем этаже, и под окном со стороны внутреннего двора росло какое-то дерево. Айзенберг, прицелившись, ухватился за ветку, ловко запрыгивая на соседнюю, а потом сделал Глебу знак, чтобы он сделал так же. Голубин боялся сорваться, но, превозмогая страх, полез на дерево следом. – Прыгай, – тихо сказал Илья, – не думай о высоте. Прыгай, если что, упадёшь в кусты. И бежим. Глеб не помнил, как прыгал с чёртова дерева, но зато помнил, как Илья взял его руку в свою, и они куда-то побежали. А потом их заметили чёртовы мусора. Глеб этого не понимал, он тогда не понимал вообще ничего, и ему казалось, что он спит или бредит. Зато Айзенберг понимал и чувствовал абсолютно всё. И именно он понял, что за ними уже гонятся. Илья метался по каким-то дворам, петлял лабиринтами, надеясь оторваться от погони, и продержались они довольно долго. Однако Айзенберг знал Ленинград не очень хорошо, как и Глеб, потому они в итоге и забежали в тупик, осознав это слишком поздно. Дальнейшие события Голубин запомнил на всю жизнь. Илья резким движением впечатал его спиной в какую-то стену, всем своим весом прижимая к ней, и зажал рукой его рот. Его янтарные глаза безумно сверкали в темноте, а сероватое лицо было бледнее, чем когда-либо. Глеб искренне не понимал, что происходит. Когда он попытался спросить что-то у Ильи, тот лишь шикнул на него, свободной рукой грубо хватая за шею и прижимая к себе, заставляя уткнуться в его плечо лицом. Глебу осталось лишь зажмуриться, вдыхая духи Айзенберга и упираясь руками куда-то в его ребра. А потом он услышал выстрел и почувствовал, как снова ударяется об стену после того, как Илья со всей силы резко отбросил его в сторону. А ещё ощутил на своих руках что-то холодное, вязкое и липкое. Кровь. Ему не было больно, а значит... Последним его воспоминанием перед тем, как он потерял сознание, был Илья. Он стоял чуть в стороне, чёрный плащ был расстегнут, рыжие растрепанные волосы колыхались на ветру, по синеватым губам вниз стекали багровые струйки, а белая рубашка была почти полностью залита кровью. И самым жутким во всем этом было то, что он счастливо улыбался. А потом Глеб очнулся в каком-то подвале, уже немного осознавая ситуацию. Он лежал на коленях Ильи. Рубашки на том уже не было – она успешно трансформировалась в перевязку, скрывающую практически все рёбра, и на плечи Айзенберга был накинут на голое тело плащ. На губах все ещё багровели следы крови. Чуть в сторонке лежали чьи-то истерзанные трупы. – Очнулся наконец, – мягко улыбнулся Илья, проводя рукой по волосам Глеба, – ты целый день был в отключке. – Илья, – только и мог промолвить Глеб, порываясь встать, – что... что случилось? – Ничего особенного, солнце, – Айзенберг аккуратным движением уложил его обратно на свои колени, – лежи пока. – Я так боялся потерять тебя, – прошептал Глеб, протягивая руку к лицу мужчины и проводя по его щеке, – что ты вообще сделал и зачем? – Я бессмертен, – рассмеялся Илья, и его жёлтые глаза засветились сильнее, – ты никогда меня не потеряешь, не переживай. – Я тоже бессмертен, – нахмурился блондин, – но ты зачем-то закрыл меня собой. – Я не хотел, чтобы тебе было больно, – смеясь, Илья наклонился к нему, и концы его длинных волос приятно коснулись щёк Глеба, – решил принять все на себя. – Зачем? Глеб точно помнил, что хотел услышать признание в любви или что-то хотя бы подобное, но Илья промолчал, глядя ему в глаза, и Голубин растворился в его чарующем взгляде. – Знаешь, что я сделаю со всеми, кто обидит тебя или хотя бы попытается? – ласково улыбаясь, спросил его Илья после нескольких часов молчаливых объятий. – Что? – спросил одними губами Глеб. И тогда Илья молча кивнул на те два трупа. Очаровательная улыбка, предназначенная одному лишь Голубину, не сходила с его окровавленных губ. Опираясь на плечо Айзенберга, Глеб встал и подошёл поближе. Через секунду его, признаться, слегка замутило от увиденного, хотя он видел и делал всякое. У первого трупа была скальпирована голова, кожа по всему телу будто слоилась, кое-где обнажая куски розового мяса, из разодранного живота омерзительно свисали сизые внутренности. Конечности, как и шея, были неестественно вывернуты, почернели и опухли. Пустые глазницы трупа смотрели на Глеба с молчаливым мёртвым укором. Лицо второго было не то изорвано, не то изрезано, глаза буквально размазаны по лицу, а грудная клетка вскрыта по всем анатомическим канонам. Сердца там не наблюдалось. Ноги и руки трупа были буквально перемолоты в кашу из крови, мяса и костей, горло перерезано. – Я съел его сердце, – мягко сказал Илья, обнимая Глеба сзади, – вырезал и съел. Его друг тогда был ещё жив. Он видел это. Глеб посмотрел на его руки. На чёрном кожаном плаще следов было не видно, однако все руки Айзенберга были запачканы кровью, она забилась даже под его ногти. – Я сделал это ради тебя, – продолжал Илья, – ведь они хотели сделать тебе больно. И так будет с каждым, Глеб. Голубин не знал, что и сказать, просто развернулся к Илье лицом и уткнулся в его плечо, крепко обнимая. От Ильи пахло чем-то новым, кроме привычного парфюма, и Глебу тогда казалось, что это запах смерти. Даже во снах теперь этот запах преследовал его. И самым страшным для Глеба было то, что успокоить его мог лишь виновник его самых ужасных кошмаров.