56.
18 сентября 2022 г., 18:29
Примечания:
вроде бы постаралась по максимуму не задерживать проду
и сегодня мы продолжаем раскрывать психотравму глеба голубина, ура!
только пожалуйста, заранее запаситесь носовыми платками и не бейте меня тапками за обилие стекла(((
Москва. 1969. 19 марта. 04:17.
Я больше так не могу.
Пока не в силах осмыслить сегодняшние, точнее, уже вчерашние события, решил записать их на бумагу. Должно как-то помочь, ведь этим мне не с кем даже поделиться.
Даже не понял, из-за чего вообще возник этот сыр-бор. Мы с Ильёй вернулись домой часов в семь, до этого с утра успели подзаработать, если так можно выразиться, сходили в ресторан, выпили. По дороге разговор зашёл о том, как мы живём с ним, и Илья сказал, что хочет уехать из этого города. Ему, как он сказал, осточертела столица, к тому же, по его словам, муровцы могут скоро напасть на наш след после того, как он по пьяни устроил резню. Честно говоря, больше всего боюсь МУРа, тот случай в Ленинграде ещё жив в моей памяти, и второго подобного я не выдержу, но очень боюсь пока уезжать из Москвы, почему – не знаю. Вообще ловлю себя на мысли, что мне всё страшнее становится находиться с Ильёй, хотя я понимаю, что он вряд ли причинит мне существенный вред. Правда, сейчас пишу это перевязанной рукой.
Не понимаю, что иногда в него вселяется. Дней пять назад, например, он ни с того ни с сего в кабаке вскрыл глотку какому-то домушнику, который, по словам Ильи, как-то не так смотрел на нас. За того вступились дружки, официантка побежала вызывать милицию, и в него словно демон вселился. Я порой правда не понимаю, как Илья, такой разумный и спокойный, может без сожаления хладнокровно убивать случайных людей, оставляя после себя горы трупов. И откуда порой в нем берётся такая страшная сила? Впрочем, наверное, я тоже могу стать таким.
Самое страшное – это когда он во время таких приступов причиняет вред самому себе. Пару раз были уже подобные случаи, но сегодня Илья превзошёл самого себя. Вроде бы я понимаю, что он по сути уже давно мёртв и вообще абсолютно бессмертен (знаю, звучит глупо), но всё же страшно, что какой-то раз может стать для него последним. Вообще не могу смотреть, как ему причиняют боль или как он сам это делает.
Мне кажется, я и правда испортил ему жизнь в какой-то мере. Он сегодня как раз начал вроде бы с того, что если бы он не был бессмертным, то давно прожил бы свой короткий срок, как все люди, честно работая, женился бы, завёл семью, но бессмертие гарантирует ему безнаказанность, и он не может не использовать это. Я ответил на такое заявление, что не могу понять, что его не устраивает. Действительно не понимаю, ведь при жизни, он, помнится, буквально бредил бессмертием и из-за этого ударился в некромантию, а теперь получил свое и недоволен. В ответ услышал, что Илья рад бы жить как все люди, а не блуждать всю жизнь лишь со мной напару, не испытывая никаких привязанностей к местам и людям.
Честно скажу – это было обидно. Я сразу вспомнил его нежные объятия, слова, доброту ко мне. Неужели это была ложь, актёрская игра, и он не питает даже никакой привязанности ко мне? Слезы навернулись на мои глаза в ту минуту, но я сдержался. Просто сказал:
– Неужели тебе так плохо со мной, Илья?
То, что я услышал... Пожалуй, убило меня, даже уже долгие годы мёртвого. До меня сразу дошло, что я зря спросил его об этом.
– Я просто ненавижу тебя, Голубин, – холодно сказал он мне, и его глаза сверкнули злостью подобно горящим углям, – и ты даже не представляешь, насколько. Ты последняя тварь, потому что испортил всё, понимаешь? Из-за тебя, по твоей воле, я стал бессмертным. Во всем виноват лишь ты. Такое ощущение, что ты сделал это специально, вот правда. Из эгоизма, наверное, ведь ты же так хотел всегда быть со мной, а при жизни...
– Илья, – я попытался остановить его, потому что мне стало очень страшно, – перестань, пожалуйста...
–... Я не мог уделять тебе абсолютно все свое время, – проигнорировав меня, он продолжал говорить, – но вот теперь я уже давно мёртв, ты тоже, и мы вместе уже несколько сотен лет. Я, ты и моя ненависть к тебе. Теперь ты доволен, чёртова тварь, а?
– Успокойся, Илья, – я рванулся к нему, мы стояли в коридоре лицом друг к другу, и я кинулся к нему, хватая кисти его рук – мне показалось, что он сейчас на меня набросится, – не надо говорить такое...
– Не надо?! – прошипел он, и из ярко-жёлтых светящихся глаз на меня словно посыпались искры. – А жизнь мне портить надо, да, сука?
Я стоял между Ильей и стеной, сжимая пальцами его холодные руки, и с ужасом глядел в его сужающиеся зрачки. Тогда Илья напоминал мне змею перед смертельным рывком. "Он меня убьёт, – мелькнула мысль, – точнее, убил бы, если бы я был смертным."
– Что я тебе сделал, Илья? – прошептал я одними губами, и наши взгляды встретились. Я ощутил, как обострились все мои чувства. Янтарные глаза Ильи манили, и я буквально растворялся в его взгляде, родной запах духов и алкоголя обволакивал меня, а бледные синеватые губы были так близко, что я ни с того ни с сего начал терять голову. Если бы у меня было сердце, наверное, оно бы забилось быстрее, но это ощущение я вспомнить никак не могу.
– Что ты мне сделал? – переспросил он рассеянно минуту спустя, отстраняясь от меня и вырывая руки. – Действительно, mon ami, пора бы мне перестать устраивать цирк.
Я смотрел на него, не сводя глаз. Он небрежным движением сбросил пальто, и я наблюдал за грацией этого развязного жеста, а потом вытащил из кобуры на боку сияющий в неверном свете небольшой лампочки швейцарский нож.
– Мне всегда было интересно, Глеб, – закатывая рукава рубашки, сказал он, – смогу ли я сам себя убить. Меня не берут чужие кинжалы и пули, не жгут костры и не топит вода, но уничтожит ли меня собственная рука?
Словно под гипнозом, я пялился на плавные движения красивых бледных рук, оголённые ключицы, не скрытые чуть расстёгнутым воротником рубашки, раскиданные по плечам огненные пряди и никак не мог отвести взгляд и начать анализировать ситуацию. Илья улыбался своей самой обаятельной и прекрасной улыбкой, какая только имеется у него в арсенале, и я слишком поздно осознал всё, что происходило. Поначалу я глупо смотрел, как сияющий наточенный нож рассекает белую кожу тонкого запястья, проходя вдоль по напряжённым сиреневым венам, но когда лезвие прислонилось к изящной шее, упираясь в острый кадык, я рванулся к нему, словно опомнившись, и метнулся к нему, снова хватая за руки. Я пачкался его кровью, она мешалась с моими слезами, капающими на его запястья, но мне было в тот момент плевать на всё. Я просто ни за что не хотел терять того, кому отдал свою жизнь в буквальном смысле, того, кто был мне дороже всего в этом мире.
– Что ты творишь, Илья? – плача, шептал я ему. – Не смей этого делать, пожалуйста, не бросай меня, я прошу тебя, я... Я...
–... – он молчал, недоуменно глядя на меня. Правая рука его сжимала рукоять ножа.
– Илья, – говорил я ему, зарываясь носом в рыжие кудри, проводя носом по его шее, – ты так дорог мне, я не смогу жить без тебя, веришь? Я люблю тебя, ты для меня весь мир...
–...
– Я готов на всё, лишь бы ты был счастлив, – от слёз меня мучало удушье, но я через силу говорил, – ради тебя, ради того, чтобы был со мной. Я всё сделаю, Илья, что ты захочешь. Я буду целовать твои руки, встану на колени перед тобой, только пожалуйста, пожалуйста, прекрати, не надо... Не делай себе больно...
–...
– Илья, пожалуйста, умоляю, прошу, не надо, – я уже захлёбывался в рыданиях, из глаз и носа лило ручьём, но слёзы никак не могли остановиться, –ты можешь уйти от меня куда угодно, я не буду больше держать тебя, если ты этого не хочешь, но только не причиняй себе вред, не надо, пожалуйста...
Я так хотел, чтобы он, как обычно, успокоил меня, прижал к себе покрепче и не отпускал бы часа три, но вместо этого я почувствовал на своей шею мёртвую хватку, а за спиной – бетонную стену.
– Что ты делаешь? – всхлипнул я.
–...
– Илья?...
Он просто смотрел мне в глаза. Смотрел в глаза и душил. Его радужки напоминали кипящую от каких-то странных чувств смолу, а узкие змеиные зрачки чернели углями на фоне этого пламени. Я не понимал, чего он от меня хочет, и не понимал бури в его глазах, но меня больше занимало другое.
Его губы. Такие бледные, нечеловеческого трупного оттенка, но такие красивые, нежные, манящие. Я частенько рассматривал каждую трещинку этих прекрасных губ, так что даже проснувшись среди ночи, сразу же вспомнил бы их, ведь мечтал, чтобы именно обладатель этих губ каждое утро будил меня своими поцелуями.
Не знаю, зачем я поддался этому безумию, но тогда мне пришла в голову мысль, что он, возможно, хочет того же, что и я. Руководствуясь именно этой мыслью, я потянулся к Илье за поцелуем, рискуя, что он свернёт мне шею своей рукой.
Мы почти соприкоснулись губами. Я даже ощутил чуть уловимый запах алкоголя и холод его кожи, но Илья в мгновение ока отступил от меня, притягивая изо всей силы к себе за шею и резко отпуская. На лету я впечатался в стену и, ударившись об неё затылком и спиной, отлетел в другой конец коридора и упал мешком на пол. И уже лёжа на холодном паркете и глотая кровь и слёзы, как в замедленной съёмке, я наблюдал, как Илья, весь в крови, бледный и растрёпанный, кидает в меня остро заточенный швейцарский нож.
Мою правую руку пронзила резкая боль. Я даже не пытался её отдёрнуть, хотя понимал, куда направлен полет оружия. Нож с мерзким хлюпаньем вошёл в предплечье почти насквозь. У меня сложилось такое ощущение, как будто я чувствовал, как мучительно рвутся одна за другой ткани, впуская ледяное лезвие в моё тело.
Илья подошёл поближе ко мне. На глаза накатывала темнота, и я видел только то, что его высокая фигура заслонила слабый свет лампочки, и единственным источником света были его горящие адским пламенем безумные глаза.
– Знай свое место, щенок, – процедил он, – и помни, что мне похуй на тебя и твои никчёмные чувства.
Я всхлипнул, из последних сил глядя на его безупречное лицо.
Он такой красивый, когда злится. Так же, наверное, выглядит сам Сатана.
Примерно с такой мыслью я и потерял сознание от болевого шока. Очнулся через пару часов, наверное, а может, и меньше, всё там же, в коридоре. Уколола обида, потому что я все же надеялся, что очнусь уже в объятиях Ильи, как обычно после всех моих сильных потрясений.
Он пришёл в мою комнату, до которой я с трудом сам добрался, уже часа через полтора, когда я успел вынуть нож из раны и обработать поврежденное место. Из одежды на нем были только чёрные брюки, и у меня неприятно закололо в висках, когда я зацепил взглядом среди прочих повреждений и шрамов старый след от пулевого ранения на его груди. Я сразу вспомнил его происхождение, и мне снова захотелось плакать. На левую руку Ильи я вовсе старался не смотреть, но две глубоких ужасных резаных раны, проходящих от запястья до локтевого сгиба, невольно привлекали взгляд.
Илья молча лёг рядом со мной, прижал меня к себе. Он не смотрел на меня, и его длинные тёмные ресницы нервно дрожали. Илья явно хотел скрыть, что его глаза светились грустно и даже немного виновато.
Я положил голову ему на плечо и подумал, что никогда не смог бы полюбить кого-то так же, как его, будь я даже человеком.
– Как твоя рука? – спросил Илья, и его бледные тонкие пальцы аккуратно скользнули по моей щеке.
– Немного болит, – приуменьшил я, – а ты в порядке?
– Не совсем, – продолжая гладить мою щеку, ответил он, – я был слишком зол сегодня. Ты... Прости, что ли.
– Я не обижен на тебя, – сказал я и спрятал лицо на его плече, чтобы он не видел выступающие на моих глазах слезы, –со всеми происходят срывы. Просто не делай больше так.
Мы ещё немного поговорили, выпили по бокалу вина, и Илья уснул, обнимая меня. А вот я почему-то не смог уснуть даже рядом с ним. Мне было как-то страшно засыпать, поэтому сначала я сидел, перебирая пряди его волос, а вот сейчас дотянулся до тетради и ручки и взялся за писанину.
Надеюсь, то, что я это всё изложил в письменном виде, хоть как-то поможет мне. Во всяком случае, пока записывал, начал понимать одну вещь: эта ночь сделала меня другим. Кажется, таким же, как Илья, но точно я пока не могу об этом судить. Я смотрю на каждый его шрам, на раны на его руке, и меня уже не мутит от этого. Наоборот – я понимаю, что хочу видеть такие же, точнее, нет, более страшные раны на каждом человеке, кто коснётся его. И неважно, чего будет желать ему этот человек, зла или добра.
Немного успокоился в процессе написания и созерцания Ильи. На него можно смотреть бесконечно, настолько он прекрасен. Завтра при нем растерзаю ту певичку из кабака, эту бестолковую шлюху, которая клеится к нему, и принесу к его ногам её голову. Надеюсь, этот подарок его обрадует.
Пока не понимаю, откуда такие мысли, но уверен, завтра они не покинут меня. Я хочу крови. Человеческой крови. Хочу пить кровь этих жалких людей, купаться в ней. Мне надоело страдать – пусть теперь страдают от моих рук другие.
И всё же, пожалуй, надо поспать хотя бы часок. Устал за эту ночь чертовски, как никогда в жизни и после смерти не уставал.
***
Горько усмехнувшись, Глеб закрыл импровизированную книгу, сшитую из нескольких тетрадей, открытую им на случайной странице. Рядом с ним спал Артём, и Голубин почувствовал у горла комок, ведь это было совсем не то, чего он хотел. Встав с кровати, Глеб убрал тетрадь с записями в тумбочку, а затем вышел на крыльцо, достал телефон и набрал номер Ильи Айзенберга.
Примечания:
мне самой жалко глеба 😭😭😭😭
