Мёртвый лес

Утро началось с неожиданного визита. Влад, вышедший на крыльцо покурить, неожиданно столкнулся нос к носу с Ильей Айзенбергом. – Какими судьбами? – хмуро спросил он. В его памяти жив был разговор Ильи и Глеба той памятной ночью. Илья окинул его критическим взглядом и сказал ровным голосом: – Я к Глебу. Он просил приехать. – Так рано? – Я выехал ночью и хочу спать как собака. Оба умолкли, и в воздухе повисло неловкое молчание. – Закурим? – первым прервал тишину Илья, протягивая Владу сигару. – Спасибо, Илья. – Глеб еще спит? – Вряд ли. Что вообще случилось? – Не может спать без меня, – усмехнулся Айзенберг, – у него нервный срыв, похоже. Ты не замечал за ним странностей? Влад пожал плечами: – Прости, но я ничем не могу тебе помочь. Я не слежу за ним. Он лгал, но не был настроен на откровения с Рыжим Ильей. Тот его напрягал одним своим взглядом и видом и что-то не располагал к общению, так что Глеб явно разрешил ситуацию своим появлением. – Приехал, – выдохнул он, вешаясь Илье на шею, – я так ждал тебя! – Не виси на мне, Глеб, я мертвецки устал. Уложи меня спать, только дай сначала хорошего виски и обеспечь полный покой и уединение. – Я составлю компанию? – Хорошо, только дай выпить. Влад молча наблюдал за этой сценой и начинал смутно догадываться. Что ж, Глеб явно влюблен в Илью, и это не делает ему чести, учитывая, как явно пренебрегает его чувствами Айзенберг. Глупо со стороны Глеба, но сердце такая штука, ему не прикажешь. Илья же не пользуется вроде его чувствами, так что о нем слова плохого не скажешь. Пренебрегает – да, но в этом нет для него никакого интереса, просто он не любит человека и не дает ложных надежд. Это естественное поведение в его положении. Хотя он не бросает Глеба , приехал же к нему по первому зову, да и явно считает его не последним человеком в своей жизни. Впрочем, какое ему, Владу, дело до их отношений, если его собственные рушатся, едва начавшись… – Влад, сгоняй за Славкой, пусть приготовит еду, – окликнул его Глеб, – он на втором этаже у Дани. – Хорошо, – сухо сказал Влад и не удержался от колкости, – не буду вам мешать. Он поднялся наверх. Его занимало одно: почему у всех в этом доме такое положение «принеси - подай - иди нахуй - не мешай»? Только Глеб выглядит при этом узурпатором. Дверь в Данину комнату была прикрыта, и Влад постучался. – Кто? – спросил заспанный мужской голос. – Это я, Влад. – Ну заходи уж. Влад вошел в маленькую тесную комнатку, очень тёмную, зашторенную. В углу комнаты стояла большая кровать, на которой лежал собственно хозяин комнаты. Его черная шевелюра была разметана по его обнаженным плечам и подушке, под боком Бумагина приткнулся Слава, явно желая спастись там от этого мира. – Доброе утро, – сказал Влад, – Слава, тебя Глеб просил приготовить завтрак. Илья приехал. – Илья Абрамович к нам зачастил, – хмуро сказал Даня, – иди, Слава. Влад, вы сможете задержаться? Поверьте, я не отниму у вас много времени. – Конечно, могу. Слава вылез из-под одеяла, неловко, но быстро оделся, искоса смотря на Влада, и вышел из комнаты. – Влад, скажите, – сказал Даня и прокашлялся, – вы не знаете цель приезда Ильи? – Его вроде бы звал Глеб еще ночью. У Глеба нервный срыв или вроде того. – Видите ли, Влад, – хмуро и подбирая слова заговорил Бумагин, – как вы поняли, я в отношениях со Славой. Айзенберг его отец, поэтому каждый его приезд для меня большой стресс. Сами понимаете, какая судьба может ожидать сына не только сутенера, но и беспринципного мерзавца, готового на все ради денег. Да и Славе лучше не знать о таких родственных связях, как Илья Абрамович. Мало ли как может это повлиять на мальчика. Знаете, детская психика – нежная вещь. Я нечаянно травмировал его, но теперь желаю все исправить. – Я понимаю, конечно, – сказал Влад, – мне самому Илья никогда не внушал доверия, в отличие от Лили. Слава знаком со своей мачехой? – С Лилей, новой женой Ильи? Да, знаком, но не знает, кто ему эта женщина. Он не знал и своей матери, она умерла. Полжизни он провел с бабушкой по ее линии, и имя отца в той семье было запретным. Потом Илья решил разыскать сына, но не брать к себе, а отправить на воспитание к Глебу, сюда, в глушь. Слава, знаете, взрослел среди нас, нелюдей, наркоторговцев и убийц. Глеб убивал при нем, да и мало ли чего тут насмотрелся ребенок, знаете, мы же не лучшие воспитатели для мальчика. – По нему видно, что воспитан он дурно, но раз уж так решил отец… – Отец не чает, когда Слава вырастет, чтобы приучить его к профессии, сами знаете. – Вы уверены в этом? – Он говорил прямо. – Какой ублюдок! – вырвалось у Влада. – Тише, Владислав, тише с эмоциями. У стен есть уши. Однако вы в некоторой мере правы, Илья Абрамович специфический человек. Я не знаю, что мне делать. – Может, Глеб замолвит за вас словцо? – Для Глеба воля Ильи – всё. Даже на физическом уровне он не сможет ему противиться. Впрочем, этого вам уже не понять. – Поговорите с самим Ильей. – Было бы все так просто, Владислав. Илья самодур и человек настроений, поэтому он не станет меня слушать. Впрочем, я и так вас неожиданно загрузил. Вы свободны, милый мальчик. И знайте… Слава говорил мне о вас, и мне вас жаль.

***

– Тёма, – сказал за завтраком Глеб, – освободи комнату на какое-то время. Мне надо побыть с Ильей с глазу на глаз. Шатохин с нескрываемой враждой посмотрел на Илью, потом перевел взгляд на Глеба. – С какой целью, дорогой? – довольно жестоким тоном спросил он. – Это сугубо лично, Тёма. Прошу, мы с Ильей хотим побыть одни. – Хорошо, – ответил Артём, явно готовый перегрызть Илье глотку прямо сейчас, – я оставлю вас. Влад наблюдал за этой глупой сценой сквозь муки осознания ситуации. Ему не давало покоя то, что Слава, оказывается, сын Ильи, которого тот долго и тщательно скрывал и продолжает скрывать. Мотивы этого теперь были ясны как день – мальчик с фамилией матери, не знающий, кто его отец, конечно, выбрал бы из общества убийц или борделя второе, и никто не узнал бы, что Айзенберг торгует собственным сыном. Однако дальнейшие события, которые развернулись в столовой, привели Влада в состояние ступора. Слава, которого до сих пор не было видно, вошел в столовую быстрым шагом, почти вбежал. Его глаза были заплаканы, носик распух, а лицо покраснело от соленых слез. И при всем при этом он гордо обратился к Голубину: – Глеб, вы с Ильей Абрамовичем не хотите мне ничего рассказать? – Что, милый? – Глеб поднял на него голову, ласково улыбаясь, но от Влада не скрылось, что он напряжён. – Кто мой отец, Глеб? – прямо спросил юноша, глядя на Голубина в упор. Илья, сидевший слева от Глеба, побледнел еще сильнее и зашёлся красными пятнами. – Кто этот мужчина? – шепнул Паша Владу. – Почему он так странно выглядит. – Отец Славы. Не задавай лишних вопросов, Паша. Это не те люди, которых стоит обсуждать. – Твой отец, Слава? – выдавил из себя Глеб. – Откуда же мне знать, дорогой. Из твоей семьи мне известна только бабушка. – Ты врешь, Глеб, – жестко сказал Слава, – ты знаешь моего отца. И знаешь очень хорошо, Глеб, настолько, что вешаешься на него. Мой отец – Илья Айзенберг, Глеб, и ты всегда знал это, только зачем-то скрывал от меня факт его отцовства. – Кто тебе об этом сказал? – меняясь в лице, прошипел Голубин. Он сжал локоть Ильи под столом, но тот сбросил его руку. Сам он то краснел, то бледнел, нервно грыз нижнюю губу и сжимал скулы так, что по ним ходили желваки. – А почему я не должен был об этом знать? – Отвечай на вопрос, Слава! – прорычал Глеб. – Тише, – одёрнул его Илья, чуть придя в себя, – не кричи на него, Глеб. Разве он виноват, что так вышло? – Мне никто не говорил об этом, Глеб, – с улыбкой сказал Слава, – я просто услышал несколько разговоров. Совершенно нечаянно услышал. Зачем ты делал из этого тайну? – Послушай, сынок, – мягко сказал Илья, видимо, окончательно очухавшись, – Глеб не мог знать, как ты на это отреагируешь, как и я. Представь себя на моём месте, когда твоя бабушка забрала тебя к себе после смерти твоей матери и категорически сказала, что не желает, чтобы я общался с тобой, потому что я якобы сгубил ее дочь и потому что я преступник. Знал бы ты, какими усилиями Глеб забрал тебя к себе. Я решил, что будет лучше тебе пока оставаться в неведении. Я же ведь не мог угадать твою реакцию. Позже я забрал бы тебя к себе, Слава, но пока я думал, что лучше будет так. – Я не в обиде на тебя, отец, – сухо и едко проговорил Слава, чеканя каждую букву, – тебя хотя бы можно понять, но я не могу понять Глеба. Он всеми силами делал из этого тайну и зачем-то врал. Я спрашивал его о семье, и в те моменты он мог сказать мне, что отец у меня есть, и я скоро узнаю его, но он упорно врал, что я сирота, а сам в то время вешался на тебя, как подзаборная шлюха, дорогой папа. – … – Илья явно не ожидал такого поворота событий и смотрел на сына во все глаза, не зная, что и ответить. – Или ты не замечаешь этого? – продолжил нападки на отца Михайлов. – Или не знаешь, что Глеб виновен в том, что у меня нет матери? – … – Зато я все знаю и все замечаю, отец. В общем, держу тебя в курсе… – Я так и знал, – упавшим голосом сказал Артём, – Глеб, в таком случае я могу уйти насовсем? Глеб сидел с видом затравленного зверька. Впервые его выбрали объектом травли, и даже Айзенберг не спешил за него заступаться. – Послушайте, – сказал Влад, – может быть, вы будете проводить ваши разборки вне нашего с Пашей присутствия? Мы можем уйти. – Нет, отчего же, – улыбнулся Слава, – сидите и слушайте. Так вот, ввожу в курс дела: Глеб из-за ревности… – Заткнись! – взвизгнул Голубин, вскакивая с места. – Сейчас же заткнись! – Тише, Глеб, – резким движением руки Илья усадил его на место, – Слава, и ты успокойся. Не переживай, я знаю все то, что мне нужно знать. Не стоит прилюдно позорить бедного Глеба, зная, что между нами никогда ничего не будет. Впрочем, у него есть Артём, к которому он питает чувства. Глеб уже большой мальчик, сынок, и волен сам разбираться в своих симпатиях. Мы с ним просто старые друзья, и порой наша дружба выглядит слишком интимно, но Глеб не виноват в этом. Я человек не слишком общительный и люблю проводить время с ним наедине не потому, что в этом есть какой-либо подтекст, но потому, что мне комфортнее с глазу на глаз с человеком, с которым я знаком очень давно. Верно, Глеб? – Верно, – буркнул Голубин, однако он явно был доволен, что Илья все же заступился за него.

***

После завтрака они остались одни в комнате Глеба. – Боже, – потирая виски пальцами, Глеб уселся на кровать рядом с Ильей, – откуда он узнал? Как он мог слышать эти разговоры? – Не парься теперь, – хмуро отозвался Илья, – я не буду читать нотаций, что просил тебя быть осторожнее, ты ведь и так всё знаешь и понимаешь. – Какой позор, – обречённо выдохнул Глеб, – прости меня, Илюша, я так перед тобой виноват… – Не кори себя, – сказал Илья, расшнуровывая мартинсы, – ты этим ничего не изменишь. Впрочем, ничего страшного не случилось. Всем свойственно ошибаться и срываться, как Славе. Скорее виноват я перед тобой. – Не думаю. – Значит, вообще больше не думай. Ложись и успокаивайся. Ты весь на нервах, это вредно. Он сбросил с плеч кожаный пиджак и улёгся на кровать, привлекая Глеба к себе за плечи. – Теперь я буду долго думать над словами Славы, – усмехнулся Голубин, – видишь, я вешаюсь на тебя. – Не переживай, – Илья провел тыльной стороной ладони по его щеке, – просто постарайся уснуть. Всё будет хорошо, я рядом. Слава молодой и порет горячку, не думай о его словах. Спи. Глеб уткнулся в его плечо. Сон не шёл, и он просто лежал, чувствуя, как рыжие кудри длиной до середины шеи щекочут его лоб. Ему хотелось плакать от безысходности. – Ну чего ты? – тихо спросил его Илья, аккуратно поднимая его лицо за подбородок и заставляя смотреть себе в глаза. – Рубашку мне промочишь. – Я люблю тебя, Илья, – так же тихо ответил ему Глеб, не зная, что развязало ему язык, – а ты отвергаешь меня. – А кто сказал, что между нами ничего не будет? – усмехнулся Айзенберг, отодвигая с лица Глеба мешающие прядки. Голубин посмотрел в его глаза. Зрение было мутным, как сквозь стекло, перед глазами плыли цветные пятна, но сквозь муть глаза Ильи сверкали радужками, как драгоценные алмазы, из-под тьмы расширенных зрачков. Его ледяные пальцы скользнули на шею Глеба, сдавили горло, притянули ближе, и Голубин, закрывая глаза, почувствовал на своих губах чужие, бархатно мягкие, но холоднее самого твердого гранита. Илья был с ним крайне нежен, то сдавливал его шею, то отпускал, осторожно прикусывал губы, ласкал языком немеющие, как под кокаином, десны. Его левая рука скользнула ледяным холодом Глебу под одежду, лаская уставшее тело. – Я закрыл комнату, – шепнул Илья ему в губы, убирая хватку с шеи Голубина и расстегивая на нем рубашку, – сюда никто не войдёт, не бойся. Просто будь очень тихим. – Хорошо, – выдохнул Глеб и снова потянулся к желанным губам, – я так тебя люблю, Илья… – Я тебя тоже, – перед тем, как поцеловать его, ласково улыбнулся рыжеволосый, и Глеб почувствовал, как рубашка скользит по его плечам. Воздуха катастрофически не хватало, и Глеб отстранился от Ильи, откидываясь на подушку и вплетая пальцы в его волосы. Илья воспринял это как знак и моментально оказался сверху, начиная вылизывать тонкую молочную шею Глеба и лаская его тело ледяными ладонями, постепенно расстёгивая ширинку его брюк и мягко касаясь бёдер пока что сквозь одежду. – Боже мой, Илья, – Глеб почувствовал, что его тело начинает предательски дрожать, – так хорошо мне не было ни с кем… – Я знаю, мой мальчик.

***

Артём психанул. Психоз у него был жесткий, и Славе снова пришлось убирать гору битых тарелок. Влад и Паша решили ему помочь. – Слава, – сказал ему Паша, – расскажи, что случилось. Если это, конечно, не секрет. – Отчего же секрет, – усмехнулся юноша, – отнюдь. Я расскажу свою историю. Свою мать я не знал, она умерла, когда я был совсем маленьким. Жил я с бабушкой, Татьяной Ивановной Михайловой. Когда я пошел в школу, я узнал, что у всех детей есть мать и отец, и спросил у бабушки, почему их нет у меня. «Слава, – сказала она мне тогда, – твоя мама умерла, когда ты был крошкой.» «А отец?» «Отца у тебя нет. Он был ужасный человек. Продавал наркотики и убивал людей.» «А куда он делся?» Я хотел хотя бы такого отца. «Исчез, Славушка. Не задавай вопросов о нем, хорошо?» И я больше не задавал вопросов. А потом, когда мне было тринадцать, в наш дом пришли парни с пушками. Один из них был харизматичным блондином с зелеными глазами. Он закрылся с бабушкой на кухне и долго говорил с ней. Потом она вышла ко мне и сказала: «Слава, собирайся. Теперь ты будешь жить с этими людьми.» Я был послушным ребенком , быстро собрал вещи, сел в черный джип. Мы приехали сюда после долгой дороги. «Ну, – сказал блондин, – время знакомиться. Меня зовут Глеб, и мне девятнадцать лет.» Чем дело кончилось, вы оба знаете. – Странный у тебя папаша, – сказал Павел, пристально глядя на Славку, – кто он? – Илья Абрамович Айзенберг, сутенер и владелец героиновых торговых точек. – Сутенер?! – заинтересованно спросил Паша. – Да, у него несколько борделей. Паша присвистнул: – Ну и отец у тебя. Нам бы с Арсом такого батяню… Жили бы мы безбедно. А через что он связан с Глебом? – Он его старый друг. Впрочем, это разве важно?..

***

Глеб проснулся от головной боли и первым делом оглянулся по сторонам. Рядом с ним спал Илья, приобняв его за плечи и легко прижимая к себе. Как ни странно, вопреки воспоминаниям Глеба, оба они были одеты, хотя Голубин четко помнил все бывшее до этого. В памяти осталось все в подробностях: как Илья целовал его горячо и трепетно, как снимал с него одежду, как ласкал холодными руками обнажённые бёдра, целовал всюду, где раньше никогда не касался, игриво прикусывал за соски и шею; особенно Глеб запомнил, как плавно и неспешно снимал с себя одежду, и он следил за каждым движением, наслаждаясь каждым изгибом желанного тела, каждым шрамом на коже любимого; как Илья аккуратно раздвигал коленом его ноги, плавно входил в него, не желая причинить боль. Глеб изгибался под ним, как последняя шлюха, тихонько стонал, просил быстрее, но Илья мучил его своими нежностями. Всё это отразилось в памяти очень уж ярко. «Надо же, – подумал Глеб, – и такое возможно.» Он осторожно поцеловал Илью в губы, и от этого касания его обдал гранитный лёд. – Боже мой, Глеб, – прошипел Илья, открывая дрожащие ресницы и сверкая из-под них янтарными глазами, – что ты придумал на этот раз? Будить меня поцелуями, как спящую принцессу? Это ты уволь, друг мой, такие штучки демонстрируй своему Артёму, а я хочу спать. Глеб опешил, сел на кровати: – В смысле – демонстрируй на своем Артеме? А как же то, что между нами было? – А что между нами было? – недоуменно спросил Илья. – Что за фокусы, Глеб? – Мы же с тобой переспали… – Чего?! – рассмеялся Айзенберг, встряхивая рыжими кудрями. – Тебе это приснилось, наверное. Ну и фантазии у тебя, Глеб. – Не приснилось, Илья, я уверен. – Глеб, я же не сплю с мужчинами. Ты это знаешь, я думаю. И особенно с тобой не стал бы. Зачем мне использовать твои чувства, глупенький? Я же хочу как лучше… – Но мне не могло это присниться, – настаивал на своём Глеб, – всё было так… реально. – Подробности попрошу опустить. Это был сон, Глеб. Всего лишь сон. Ложись, ты устал. И я тоже. Я никогда не воспользуюсь тобой, помни. Но ты не слишком лезь ко мне, хорошо? Глеб кивнул, снова укладываясь на плечо своего лучшего друга. Что же, выходит, и правда ничего не было? Что это тогда? Сон? Нет, точно нет. Наваждение? «Нет, Глеб, – сказал из глубины сознания какой-то жуткий ледяной голос, – не будь таким наивным. Твой друг некромант, он умеет навевать на людей иллюзии. А ты, хоть и не человек, самое подвластное ему существо. Он играет с твоим сознанием, как обычно. Только вот зачем? Одному ему известно.» – Илья, – шёпотом сказал Глеб, – это всё твои штучки… иллюзии, да? – Может быть, – ответил Илья неопределенно и тихо рассмеялся, – не морочь себе голову, расслабься. Тебе было хорошо? Вот и славно, что хотя бы во снах. Я всегда делаю всё, что для тебя лучше, милый. Спи. Глеб уткнулся в его волосы и закрыл глаза, вдыхая родной запах дорогого парфюма. С Ильей словно и правда было лучше, хотя Глеб знал, что стоит ему уйти, и его сразу начнет трясти от боли. Впрочем, Илья пока никуда не собирался, а дверь комнаты была заперта на ключ.