Градусник отношений

      В полуоткрытое окно автомобиля врывается сплошным потоком холодный воздух, едва лишь скорость на спидометре достигает разрешенных 60 км/ч. Этери жадно дышит, не замечая, как краснеют щеки и вечно мерзнущие пальцы на руках. Слишком холодно для этого времени, чересчур. Она уже в пальто, в раскрытый ворот которого устремляется холод.       Нельзя закрыть окно, иначе можно задохнуться. И только звуки вечерней Москвы заглушают голоса в ее собственной голове. А в последнее время их стало еще больше, чем обычно. Этери слышит не только себя, но и всех вокруг, кто говорит ей, как лучше, советует, как правильно и упрекает в том, что она должна была сделать и чего не должна была говорить.       Воздух. Только он спасает.       Заезжая в спальный район, Этери немного снижает скорость. Едет по знакомым с детства переулкам, в которых прячутся ее воспоминания: вот за тем деревом она пряталась от брата; на сохранившейся детской площадке, правда уже с другими качелями, она играла с девочками, которые вечно ее дразнили; а на лавочке под ивой она часто сидела с мамой и разговаривала.       Призраки прошлого просыпались и вставали перед глазами на каждом углу. От этого губы стали предательски дрожать, а дыхание вновь перехватило. Сколько можно притворяться сильной, казаться сильной, когда так хочется стать маленькой девочкой, которую любят, о которой заботятся…для которой у родных есть ответы на все вопросы.       Остановившись на последнем светофоре, Этери бросает взгляд вправо: там все еще стоит небольшой киоск, в котором продаются разные сладости. Мама так любила эклеры из этой небольшой кондитерской, открывшейся несколько лет назад, что Этери каждый раз покупала их, когда приходила в гости. И сейчас, направляясь в квартиру, которая некогда была ей домом, Этери хочется повторить это, хоть что-то оставить прежним. Сворачивая к тротуару, она паркуется, выходит из автомобиля, и направляется к киоску.       — Мне банановый эклер, пожалуйста, — просит, при этом прячет глаза, чтобы не узнали лишний раз.       — Один? — услужливо спрашивает молодая румяная девушка.       Этери ненадолго задумывается и просит.       — Два, — робко улыбается.- Возьму для мамы.       Уже сидя в машине со свертком в крафт-бумаге на соседнем сидении, Этери понимает, что она просто не смогла купить один эклер. Это как окончательно проститься со всем — с мамой, детством, остатком прошлой жизни.       И одна она быть тоже больше не может.       Новый лифт поднимается на десятый этаж слишком медленно. Когда наконец механический женский голос сообщает: «Десятый этаж», Этери вылетает из металлической коробки, радуясь вновь обретенной свободе.       Женщина делает пару шагов и замирает у знакомой двери. Ей не хочется ни с кем встречаться из соседей, но, как назло, пальцы не слушаются и ключи находятся лишь спустя несколько минут. Старый кожаный брелок привычно крутится вокруг своей оси, пока открываются замки.       Дверь распахивается и оттуда веет духотой. Слишком долго она здесь не была. Слишком долго она не могла сюда зайти. Уверенным жестом Этери нащупывает выключатель справа на стене и темнота, наполненная пустотой и ужасом, медленно рассеивается. Пара лампочек перегорела, но все-таки уже светло.       Несмотря на новую квартиру, белую, светлую, просторную, по-скандинавски минималистичную, с автоматикой и современной техникой, именно эти комнаты, где прошло ее детство, Этери считает своим домом. Все знакомо, все привычно. Даже накопившийся слой пыли не смущает — слишком здесь было тепло. Тепло, до тех пор, пока мама была жива.       Квартира не изменилась с тех пор, как мамы не стало. Этери все оставила как было при ней. И продавать не стала. Иногда здесь могут остановиться родственники. И сама Этери порой сбегает сюда.       Этери сглатывает ком в горле, чувствуя, как подступают слезы. И зачем она снова здесь?       Точного ответа у Этери нет. Но иногда так хочется быть маленькой, иметь свое убежище. Спрятаться там, где ее никто не найдет. Исчезнуть для всего мира. Быть в безопасности.       Мягкий свет освещает кухню. Этери набирает воду в чайник, желая согреться. Замерзнув на улице, даже этого не заметив, она открыла все окна, желая проветрить квартиру. Ветер и холод быстро проникли внутрь, отчего сразу стало неуютно.       Чайник вскоре закипает. Со своей старой детской чашкой с гусеничкой, Этери идет в гостиную, где оставила пакет с эклерами. Здесь она устраивается у окна в любимом кресле: глубоком, высоком, в котором так удобно сидеть с ногами. В окне не спит Москва. Огнями светятся проезжающие машины, совсем недалеко подсвечены Лужники, о которых Этери мечтала, когда была маленькой.       Этери не успевает полностью погрузиться в себя, когда знакомой трелью звенит телефон. Чертыхаясь на себя, что она забыла выключить хотя бы звук, Этери берет телефон и видит сообщения в общем чате.       Как же она устала. Прежде всего, от публичности. От этой информационной войны, которую, она уже не верит, что можно закончить — лишь приостановить. Мир буквально сошел с ума, журналисты в погоне за хайпом и славой бьются в агонии, высасывая сенсации даже оттуда, где их нет. И вот снова…снова Плющенко. Тот самый, которого она раньше так уважала, настоящий артист, настоящий чемпион. Великий. Теперь Рудковский?..       Чашка оставлена недопитой. Эклер слишком близко, и горячий пар растапливает верхний слой шоколада и начинку. Этери крутит в руках телефон, раздумывая, и затем отвечает на сообщения, на которые нельзя не ответить. Резко, эмоционально. Слишком эмоционально. Эмоциональнее, чем стоило, чем хотелось бы.       Наконец, эмоции выплеснуты, и телефон можно отложить. Этери злится, что позволила соприкоснуться двум мирам здесь и сейчас. Миру светлого и настоящего, покоя и домашнего уюта, с миром, полного лжи и лицемерия, а не красотой и искусством, как она когда-то себе воображала, когда делала свои первые шаги на скользком льду.       Мама. Папа. Об отце она вспоминает реже, это боль не ушла, но рана уже не кровоточит так как раньше. С мамой не так. Ее здесь слишком много. Все еще. Даже аромат ее любимых духов пропитал подушки настолько, что до сих пор можно ощутить нежный запах фрезий, запах мамы. Папа спрятан лучше — так хотела мама, оставшись одна.       Этери скользит взглядом по силуэтам предметов в комнате. Взгляд цепляется за то, что она считала давно утерянным. Отцовские шахматы.       Женщина подходит к деревянному столу, оглядывает шахматную доску, цепляется взглядом за расставленные фигуры, задерживаясь на белых, а особенно — на притаившемся словно в засаде слоне. Рентген.       Маленькая Этери сидит напротив отца, болтая ногами, недостающими до пола. Перед ними раскинулось шахматное поле, и отец мягко рассказывает расстановку шахматных фигур.       Этери скучает, она заболела, и ее оставили дома, и вместо того, чтобы кататься на коньках, ей приходится размышлять над шахматами.       — Видишь, дочка, эти фигуры словно расступились, и поле так и просвечивается? — Это возможность атаки твоим слоном на моего ферзя. Ладья может отойти с шахом и ферзь теряется, понимаешь?       — Ага…       — Ты меня слушаешь? — взгляд отца серчает, и Этери поджимает губы, начиная их кусать. Как бы не было скучно, расстраивать отца ей не хочется. Он обещал купить ей ее любимую хурму. — Этери, видишь же, что нет пути отступления?       — Если нет путей отступления, нельзя отступать. Их надо искать или нападать, — уверенно говорит Этери.       — Какая ты смелая, — смеется отец, — ну давай попробуем разыграть эту партию…       — А потом ты купишь хурму?       Глаза женщины увлажняются от теплоты нахлынувших воспоминаний и щемящего ощущения в сердце. Этери поднимает голову от шахматной доски, ее глаза вспыхивают ярким блеском, что говорит о том, что решение принято.       В голове рождается план.