Карнавал тлена

Канде снился сон. Впервые за многие месяцы, а может, даже и годы – но юноше снился сон. Странный, непонятный, но это был сон, и он опустился в него с головой - как опускается в прохладное море человек, только что вышедший из пустыни. Юу шел по занесенной снегом дороге. На небе не было ни единой тучи, и на аквамариновой сини ночного небосклона сияли тысячи звезд, бликами отражаясь на острых гранях снежинок, что укрывали плотным ковром узкую тропинку. Дорога была пустынна и тиха; ни одной души не видел Юу – ни человека, ни животного, ни птицы – никого и ничего не видел перед собой юноша. Лишь тихий треск снега нарушал ватную тишину, да редкое тихое дыхание самого мечника. Все вокруг было таким белым, что эта белизна, этот ослепительный блеск – он резал глаза, и Канда недовольно щурился, закрываясь рукой от этого света. Почему-то, Юу вспомнил седые волосы Мояши – они тоже были совершенно бесцветными, но совсем не делали больно, наоборот. Эта мягкая белизна, почти серость выцветших прядей, была такой приятной, что Канда мог смотреть на неё долго-долго – пока этого не замечал сам Аллен, или же, громким мяуканьем не отвлекал Мару, которому внезапно захотелось, чтобы его почесали за ухом. Место переменилось… Канда стоял посреди детской площадки, полностью заваленной снегом. Несколько круглых турникетов с облепившейся краской, глупые качели в виде зверей, пара голых деревьев. Юу поежился. Ему чудились отзвуки детского смеха, что когда-то звучал в этом месте, ныне одиноком, пустынном и мертвом. Ему внезапно захотелось оказаться как можно дальше отсюда, и он даже развернулся в ту сторону, откуда пришел – как в затылок прилетело что-то твердое, а потом… Потом кто-то громко засмеялся, громко и счастливо. Мечник обернулся. Посреди площадки, заливисто хохоча, стоял Аллен. Глаза его сияли, щеки забавно раскраснелись на морозе, и он прятал нос в какой-то дурацкий оранжевый шарф и лепил новый снежок. - Эй, глупый ДураКанда! – снова засмеялся он и запустил в Канду белый шарик. Юу увернулся и бросился к мальчишке, собирая ладонью снег. Да-да, к мальчишке – этот Аллен не был тем юношей в печальными глазами и горечью в голосе; этот Аллен был ребенком, чистым и наивным, и глядя на то, как он уворачивается от снежного снаряда, Канде безумно, просто до дрожи захотелось засмеяться вместе с ним. Потом они качались на качелях – вернее, качался Аллен, а японец лишь отталкивал качели от земли, чтобы мальчишка, с визгом и улюлюканьем взмыл вверх, вцепляясь руками в ручки – и внезапно их отпуская, и Канда кричал ему что-то злобное, чтобы он так не делал – и седовласый послушно сжимал руки на железных опорах, лукаво улыбаясь. Канда был счастлив, счастлив безумно. Когда они лазили на дерево, потому как шарф Аллена забросил туда игривый ветер. Когда Канде что-то взбрело в голову, и он залез на большую горку, невесть откуда там появившуюся, и начал петь какую-то старую японскую песенку, а Уолкер сидел внизу на качелях и громко смеялся, потому что петь Юу не умел совсем. А потом – потом они стали носиться по площадке, падая в сугробы, крича и смеясь. Да, Канда смеялся, потому что он хотел смеяться – и потому что здесь не было всех этих каменных лиц, что угрюмо смотрели на него всегда, свысока и надменно. А затем, когда Аллен поскользнулся на заледеневшей корке сугроба, а Юу упал рядом, зацепившись ногой за упавшую ветку – он вдруг притянул мальчишку к себе и начал осыпать поцелуями его лицо – лоб, брови, виски, глаза, замерзший нос, красные щеки, сухие губы. Просто невесомо, но до одури нежно касаться губами мягкой кожи – а Аллен смеялся, потому что ему щекотно, потому что холодно, потому что Канда – дурак, ну а Юу… Ну а Юу просто уже не мог оторваться от шелка этой бархатистой кожи, от пьянящего сладкого запаха его волос… Но, как известно всем, ничто хорошее не длится вечно – и Канда чуть было не убил на месте этого тупого кролика, когда он разбудил его своим идиотским смехом, но тут же растеряв весь пыл от того, что до него внезапно дошло, кто, собственно говоря, ему приснился и что он с этим «кто» вытворял. «Вот же приснится иногда», - подумал Юу, спешно вышагивая по коридору спящего вагона и благодаря небеса, что краснеть и смущаться он разучился еще будучи совсем-совсем ребенком…