Карнавал тлена

Аллен поежился, разглядывая крайне мрачный пейзаж, что окружал двоих всадников. Густые ветви голого леса, иссохшие и потрескавшиеся – словно кто-то неведомый выпил из них все соки, какие несли в себе жизнь. Причудливые изгибы веток и кустарников приобретали странные очертания, будь то уродливый зверь или кривые руки старухи-ведьмы, что тянется к своей жертве с намерением плотно пообедать. Именно сейчас, пожалуй, пара глупых кроличьих шуток пришлась бы как раз кстати, но «тупой ушастый» свернул на широкую тропу еще несколько часов назад, и теперь офицеров окружала лишь натянутая, как струна, тишина пустынного леса, изредка прерываемая конским храпом, треском сухих листьев под ногами и резкими вдохами Уолкера, когда где-то неподалеку раздавались странные звуки. Канда в такие моменты лишь подгонял своего жеребца и, якобы невзначай, сжимал руку на ножнах катаны – но Аллен прекрасно знал, что японец опасается вовсе не призраков или леших. Где-то в этих лесах находился штаб партизан, и, даже несмотря на мастерство Юу в бою, натолкнуться на отряд разъяренных поляков как-то не улыбалось. Да и к тому же, седовласому не представился еще шанс посмотреть на мечника в действии, а сам он, как ни умел метко стрелять, против толпы выстоял бы вряд ли. Почувствовав на себе чужое внимание, Аллен повернул голову и поймал внимательный взгляд серовато-синих глаз. - Боишься, Мояши? – спросил, ухмыльнувшись, Канда, вполоборота смотря на лейтенанта. - Военные ничего не боятся, - высокомерно парировал Уолкер, заткнув ехидный голос внутри, говоривший совсем об обратном. Японец хмыкнул. - А стоило бы. Мало ли. Знаешь, я много историй от местных слышал. Якобы, двести лет назад тут жил один пан Твардовский. Чародеем и магом слыл в народе. И захотел этот пан как-то раз черта себе в слуги – долго постигал науки и таинства, и вот, поднялся в одну из ночей на гору, там на перекрёстке четырёх дорог три раза назвал чёрта по имени, обернулся на четыре стороны света и стал ждать. Ровно в полночь явился к нему чёрт. Сам сатана, говорит, служить тебе послал. Подписал пан договор с чертом, а была там лазейка одна, чтоб от черта уйти – покуда не войдет Твардовский в Рим, не имеет черт на его душу никаких прав. – мечник многозначительно кашлянул, - И вот, начал черт служить пану. То серебро со всей Польши прикажет тот ему свезти на гору да спрятать, то утес с горы скинуть, то дом из маковых зерен построить, то петуха летучего доставить. Много о Твардовском, о его проделках и забавах рассказывали люди. Знали его не только в Кракове, но и в маленьком городишке Кельцах: там он не раз с ведьмами на Лысой горе отплясывал. И так черта гоняет, и так, и эдак – несладко рогатому жилось у пана, совсем зачах. Время шло, и надоело нечистому за душой хитроумного волшебника гоняться. Вот однажды, обернувшись дворянином, явился он к Твардовскому и с низкими поклонами стал его просить, умолять к своему хозяину, знатному вельможе, в замок пожаловать. Травами да заклинаниями смерть от него отогнать. Так искусно прикидывался чёрт, что не заметил волшебник подвоха и поддался на уговоры. Поехали они, да прибыли в избу у дороги. Только переступили порог, как со всех сторон на крышу старые вороны, совы и филины слетелись. Закаркали, заухали, закричали, да так громко, что гости от страха чуть под стол не попадали. Понял Твардовский, что беда ему угрожает, а какая — не ведает. Но только смотрит, а вместо учтивого дворянина перед ним его старый знакомый — чёрт. Из-под фрака хвост торчит, из-под шляпы рожки выглядывают, сам стоит — руки в боки да ухмыляется: - Ну что, прибыли мы с тобой в «Рим». А Твардовский схватил ребенка из колыбели, что возле двери стояла – и бежать, ведь знают все, что черт младенца не тронет. А черт как заголосит: — Так-то ты, пан Твардовский, своё слово держишь? А ведь слово для благородного человека - закон. Вздохнул пан, но не поделаешь ничего. Отдал ребенка матери перепуганной, да и пошел с чертом. Подхватил его рогатый, и понес к самым небесам – а пан посмотрел на землю, на город, на королевский замок Вавель, на старую рыночную площадь с её каменными башнями, которые сверху показались ему такими красивыми, и сердце у него сжалось от боли. Вспомнил он свои молодые годы, те времена, когда он ещё не вступил в сделку с чёртом и был свободен и счастлив. Глубоко вздохнул он и решил, что коль ни черту, так никому свою душу не отдаст – рванулся что есть мочи, да упал на землю так, что расшибся на смерть – а душу его забрал молоденький чертенок, что мимо пробегал. И до того разозлился старый черт, что до сих пор, обозленный паном, летает по округе да собирает души всех, кто пойдет по тем тропам, где он за Твардовским гонялся.* – полушепотом закончил Юу, исподтишка поглядывая на спутника в ожидании результата своего рассказа. Уолкер вздохнул и, слегка ударив жеребца поводьями по шее, поравнялся с мечником. - Знаешь, я давно вышел из того возраста, когда следует бояться подобных баек. Бояться нужно живых людей, а подобные сказки, пожалуй, прибереги для тех трусов, что отсиживают задницы в теплых креслах берлинских штабов вместо того, чтобы идти в бой со своими солдатами. - В кои-то веки, и стручок может что-то умное сказать? Аллен развел руками: - Ну, у меня ведь, в отличии от некоторых, мозги есть, могу позволить себе поумничать. - На сколько мне позволяют судить познания в ботанике, у растений, в данном случае, семейства бобовых, орган под названием «мозг» отсутствует. - Что еще раз доказывает твою тупость, даже растение от человека отличить не можешь. - Мояши, что у тебя в жратве было? Что я съел такого, от чего теперь вижу говорящий горох? - Охуеть, Канда, ты научился составлять сложноподчиненные предложения? - Еще слово, и… - И что? На меня обрушится гнев всея остолопа? Поверь, манера решать все силой ума тебе не прибавляет. Канда скривился. - Еще одно подобное заявление, и ты расстанешься со своими, так называемыми, «мозгами»… Как и со всей головой, впрочем. - сказав это, он ударил коня пятками по богам и пустил галопом вперед, окатив Аллена пылью от взметнувшихся вверх листьев. - Тоже мне, нашелся тут Икобот*, - буркнул Уолкер, но лошадь быстрее пустил. Кони легко перемахнули через канаву, и хвост волос Канды сверкнул ярко-аквамариновым бликом, поймав отблеск внезапно выглянувшего солнца. Пустили лошадей на шаг – дорога превратилась в узкую извилистую тропинку, затемненную множеством кустарников и размашистых деревьев, вдоль и поперек изрытую широкими кривыми корнями. Быстрый аллюр грозил переломанными ногами жеребцов, а добираться до места назначения пешком совсем не хотелось. - Кстати, Канда, а зачем мы туда вообще едем? - Только дошло спросить? – мечник чертыхнулся – лошадь споткнулась и чуть не вышвырнула зазевавшегося юношу прямо в огромную лужу грязи, копытами в которую, смачно хлюпнув, наступил конь Аллена. Уолкер поджал губы, но нарываться на ссору не стал – обстановка вокруг была угнетающей и без оскорблений Канды, да и вообще… Находиться в подобном месте, как Аушвиц, не имея рядом никого более-менее близкого (даже такого, как Юу), было бы для Аллена истинной пыткой. Не дождавшись ответа, японец фыркнул. - Тупица. Мне нужно кое-какие документы передать, и провести что-то вроде проверки, - внезапно, его лицо исказила гримаса отвращения, - Короче, будем таскаться по лагерю и слушать завывания начальника, как у них там все заебенно. - Мерзавцы, - так громко и резко выплюнул седовласый, что жеребец под ним испуганно шарахнулся назад – пришлось успокаивающе похлопать его по шее, чтобы конь, всхрапнув, снова шел вперед. - В кои-то веки, я с тобой согласен. Снова повисло молчание. Аллен сжал руку на нагрудном кармане, и в ладонь четко впились края фотографии. «Держи, я её не заслужил.» Он даже не успел ничего возразить, как рыжий всплеск исчез меж деревьев. Единственное напоминание – и Уолкер лишь сильнее сжал губы, посылая коня на галоп. Тем временем, они были уже недалеко от лагеря. Темная тропа сменилась широкой проселочной дорогой; деревьев стало значительно меньше. Слабый солнечный свет скользил по крохотным лужам во вмятинах и следах от колес машин, и вскоре лес сменился редкими домиками полупустого селения. Сутулые жители спешно прятались в первые попавшиеся двери, стоило на дороге появится двум всадникам в форме Вермахта. Когда показались ворота, Аллен впился пальцами в поводья и тихо зашипел – Канда это заметил, но, в удивление седовласого, не проронил ни слова. Закрытые шлагбаумом, два железных черных столба с сигнальными фонарями на шпилях, они держали на себе широкие «двери», состоящие из нескольких железных балок, креплений и прочной сетки. По вершине тянулась колючая проволока, уходящая вдаль по всему ограждению в обе стороны. Завершали картину четкими, немного изгибчивыми буквами кованого черного железа начертанные всего три сулящих страдание и смерть слова: «Arbeit macht Frei*» - Оставь надежду всяк, сюда входящий. – прошептал Аллен. - Вот именно, - так же тихо ответил ему мечник, легко спрыгивая с лошади и направляясь к будке смотрителя, по пути доставая из кармана кителя удостоверение. Уолкер, пару секунд помедлив, двинулся следом, держа жеребца за поводья. Долго им у входа ждать не пришлось – приземистый солдатишка, бегло окинув взглядом бумагу, что протянул ему Канда, кивнул и бросился открывать; через пару минут, после громкого скрипа ворот, от которого у лейтенанта внутри все стянуло в тугой узел, они вошли на территорию лагеря. Юноша осмотрелся – ряд невысоких построек, в этаж или два, из красно-серого кирпича, с замызганными крохотными окошками, тянулся вдоль вытоптанной дороги вглубь Аушвица. Из-за покатых крыш кое-где виднелись пыхтящие темным вонючим дымом трубы – о том, каким помещениям они принадлежали, думать не хотелось. Пара лысых деревьев и желтая, почти бесцветная мертвая трава завершали мрачную картину, вплетая в песнь отчаяния, что играла в этом месте, минорные ноты безвыходности. Чья-то ладонь легла на плечо юноши, и он резко обернулся – Канда стоял рядом, угрюмо оглядывая раскинувшийся вокруг пейзаж. На какое-то мгновение его пальцы сжались сильнее, а затем он убрал руку. - Дальше будет только хуже. Постарайся, чтобы тебя не стошнило. - Не маленький уже, не… - под холодным взглядом синеватых сапфиров Аллен осекся. - Если я говорю, значит, не просто так. - Подождите пару минут, сейчас подойдет комендант лагеря. – Это подбежал тот самый солдат, что впустил их на территорию, - Позвольте мне взять ваших лошадей? Уолкер, с явной неохотой, протянул парню поводья, Канда сделал тоже самое. - И посмотрите левую переднюю ногу Цвая, он прихрамывает, - добавил он, когда эсэсовец направился к вытянутому зданию в стороне от остальных построек – конюшня, как догадался Уолкер. В ответ на его вопросительный взгляд, Канда пояснил: - Это освенцимские кони. Я всегда беру Цвая, когда нужно куда-то ехать верхом, - он сухо усмехнулся и добавил, - Не беспокойся за Эриха, тут за лошадьми смотрят куда лучше, чем за людьми. - Не вижу ничего смешного. - Это был сарказм, тупой зернобобовый корнеплод. - У бобовых не бывает корнепло… - О, полковник Канда, вы, наконец-то, добрались? Вынужденные прервать свой едва начавшийся спор, юноши синхронно повернулись к источнику звука. К ним подошел темноволосый мужчина средних лет в форме; коротко стриженный, он имел квадратное, почти прямоугольное лицо с высоким лбом и залысинами по бокам, тонкими губами и вытянутым острым носом. Очень густые брови с опущенными вниз уголками, сведенные к переносице, делали его похожим на грустного бассет-хаунда, и Аллен с трудом сдержал нервный смешок. Мужчина окинул их внимательным взглядом и, довольно-таки тепло улыбнувшись, протянул Канде руку: - Давайте обойдемся без официальных приветствий, полковник? Юу пожал протянутую ему ладонь и кивнул. Тем временем, мужчина повернулся к Уолкеру и, после небольшой паузы, так же протянул ему руку: - Будем знакомы? - Лейтенант Аллен Уолкер к вашим услугам, господин… - Оберштурмбаннфюрер Рудольф Хёсс. – добродушно улыбнувшись, представился комендант, пожимая ладонь Аллена. А у него перед глазами вдруг выросла картинa – Аушвиц в огне, повсюду тела – много тел, его жертв, и повсюду кровь. Все залито алым вином с металлическим запахом, а в центре всего этого стоит Хёсс и, так же добродушно улыбаясь, протягивает руку, испачканную в крови. «Похоже, Канда действительно говорил всерьез», - подумал Уолкер, удерживая подступившую к горлу рвоту. Перекинувшись с возвратившимся на свой пост солдатом парой слов на польском, Хёсс снова повернулся к юношам, уперев руки в бока, подмигнул Аллену («Черт побери, меня сегодня точно вырвет!») и громко заявил: - Ну что ж, добро пожаловать в Аушвиц и начнем нашу экскурсию! – с этими словами, он развернулся по направлению дороги и пошел чуть впереди, напевая себе под нос какую-то песенку то ли на английском, то ли на французском – произношение с ужасным немецким акцентом не давало определить. «Гости» уныло поплелись следом. Уолкер с трудом сдерживал в себе порыв догнать коменданта и залепить ему хорошего пинка, но пристальный взгляд японца выбил эту мысль из головы с корнями, и все, что осталось делать – шагать следом за немцем, стараясь не отставать далеко от мечника. Пока эта компания шла вдоль домов, Хёсс начал свое повествование. Он говорил о лагере тоном праздным, таким будничным, что можно было подумать, словно он рассказывал о том, как провел выходные, а не о месте, где ежедневно умирали тысячи людей. - Всего лагерь делится на четыре строительных участка. В первом, где мы с вами сейчас и находимся, - он махнул рукой влево, и Аллен покорно повернул голову. Они вышли на открытое пространство, так же огороженное колючей проволокой. По периметру были расставлены эсэсовцы с ружьями на плечах. В отдалении виднелись одноэтажные деревянные бараки – жилые, но ни одного заключенного не было видно на этой «площади». Дождавшись, пока седовласый осмотрится, подполковник продолжил: - Здесь у нас находятся женский и мужской лагеря, а так же 2 газовые камеры и 2 крематория. Недавно были отданы в эксплуатацию лагеря, находящиеся на втором строительном участке – это цыганский лагерь, мужской карантинный, мужской, мужской больничный, еврейский семейный лагерь, складские помещения и «Депотлагерь», то есть лагерь для венгерских евреев. Хёсс свернул вправо; миновав небольшие ворота с надписью «Zwei*», офицеры вышли на площадку, подобную первой. Те же одноэтажные бараки, что и на первом участке – разве что, здесь их было на порядок больше, и эсэсовцы с ружьями. Но были и различия – между бараков располагалось несколько двухэтажных зданий из белого кирпича, с железными дверями и решетками на крошечных окошках. Крыши двух из них разбивались на равные сегменты широкими закопченными трубами. - Это остальные два крематория? – сухо спросил Канда. - Да, а вон там газовые камеры, - кивнул подполковник, продолжая улыбаться. - Сукин сын. – выдохнул Аллен, закусывая нижнюю губу. Чудо, что его никто не услышал. - Хорошо, что вы спросили, полковник – во время вашего последнего визита они еще не были сданы в эксплуатацию, так что у вас не было возможно… - А это что за хрень? – взгляд Уолкера зацепился за белый домик, стоявший в стороне от всех других. Его почти ничто не отличало, кроме большого красного креста на двери. Но медицинская часть в лагере? Аллен был уверен, что комната медиков для сотрудников лагеря находилась в штабе, а лечить военнопленных – с какой радости? Хёсс удовлетворенно кивнул, мигом позабыв о Юу. - Польщен вашим вниманием, лейтенант Уолкер. Сюда у нас отправляется третья группа [прим. Автора: заключенных делили на 4 группы], в основном близнецы и карлики, на различные медицинские исследования для создания новых лекарств и тому подобного. Здесь работает доктор Йозеф Менгле, но мы к нему сегодня заходить не будем – у него идет операция. А мы с вам, пожалуй, пойдем и посмотрим, как работает новый крематорий, – и, снова улыбнувшись, двинулся дальше. «Йозеф Менгле» Седовласый слышал это имя. В армии его называли просто – «ангел смерти». Доктор Менгле прославился на весь Рейх экспериментами, что ставил над заключенными. Будучи в Мюнхене, от Альфонса Аллен был осведомлен об этом. Опыты с цветом глаз, воздействием холода и давления на человека, опыты по стерилизации человека, опыты с близнецами по пересадке органов и переливании крови, и многие-многие другие. Уолкер искренне содрогался, когда Хайдрих, кусая губы, рассказывал ему все эти ужасные вещи – но и возразить против он никому ничего не мог, потому как на руках у Ала была больная мать и младшая сестренка. Осуждение осуждением, но попасть на место узника не хотелось никому. Вдруг, Аллен ощутил несильный удар в плечо – Канда поравнялся с ним и шепнул на ухо, обдав его горячим дыханием, от чего по телу лейтенанта прошлась стройная рота мурашек: - Задержи дыхание, когда мы войдем в крематорий. Пояснять, зачем, необходимости не было – парень кивнул и надвинул на глаза фуражку, закрывая лицо волосами. Хотелось сейчас оказаться дома, залезть под теплое одеяло и не вылезать оттуда, пока не придет Рагнарок – как минимум. Тишину словно пустого лагеря разрезала отборная немецкая брань. Аллен поднял взгляд и повернулся в сторону, откуда исходил звук, и замер. Куча – нет, толпа – бледных людей была выстроена вдоль одного из бараков. Белее снега, осунувшиеся, худые до такой степени, что торчащие кости были видны даже сквозь драные тряпки, похожие на мешки и по недоразумению зовущиеся одеждой; эти несчастные люди напоминали скелетов, с ввалившимися глазами и огромными тенями вокруг них. Мужчины, старики, женщины и – сердце Уолкера болезненно сжалось и забилось в груди, как раненная птица – дети. Держась за руки, они испуганно смотрели на троих мужчин в форме, что наблюдали издалека. В них не было ни капли той детской умильности, что бывает в каждом ребенке – лишь серая, печальная обреченность. Такая обреченность отражается лишь в глазах пожилых больных людей, которые доживают свои последние дни в мучениях от ужасной хвори. Аллен покачнулся и отступил назад на пару шагов, случайно задев руку Канды. Она дрожала. Ругались эсэсовцы, что ходили вдоль этого ряда, пиная всех, кто вышел за его границы; изредка, когда от их пинков кто-то падал, они заливались хохотом, похожим на свинячье хрюканье. Седовласого начало трясти, а губы приоткрылись в немом крике – но на плечо легла ладонь мечника и сжала так крепко, что чуть не выступили слезы. - Постарайся выдержать. – Выдохнул Канда так, чтобы его слышал один лишь лейтенант. - Не стоит их жалеть, - сахарно протянул Хёсс, подходя к юношам – руки в замке на груди, на губах – все та же улыбка. Аллен судорожно вздохнул. - Но ведь они же тоже… - Они не люди. - Как вы можете так говорить… - МОЯШИ, НАКЛОНИСЬ!!! Аллен сработал чисто на автомате, нежели осмысленно, но крик Канды был весьма кстати – если бы не он, то в голову седовласому прилетел бы внушительный осколок стекла. Блеск стали, приглушенный свист - он не успел и моргнуть, как перед лицом на землю упали два осколка, рассеченных точно по середине. - Да будьте вы все прокляты!!! Кричала женщина. Её волосы были почти седыми, хотя лицо, несмотря на морщины и темные пятна вокруг глаз, говорило о её молодости. Они кричала надрывно, вкладывая в крик все оставшиеся силы; левая рука женщины была испачкана в крови – это она швырнула в Аллена стекло. - Что бы все сдохли!!! Убийцы, мрази, твари, ненавижу!!! За что, за что???!!! Моя дочь, моя малышка, суки, твари, сдохните все-е-е… - крик перешел в рыдания, и она рухнула на колени, сотрясаясь в плаче и закрывая лицо ладонями. Рядом с ней упал истощенный мужчина, приобнял её за плечи – чтобы затем смерить седовласого взглядом, полным слепой боли и ненависти. - Расстрелять обоих, - холодно и громко произнес Хёсс – так, чтобы слова донеслись до всех. Аллен услышал свинячий смех, грохот выстрелов, крик Канды – и все исчезло. *В Польше действительно есть такая легенда о пане Твардовском. Правда, я её слегка изменила - на самом деле, когда черт потащил Твардовского на небо, он запел; черт сгинул, а пан так и остался висеть рядом с луной. Икoбот - Всадник без головы. Отрубал головы, пока искал свою. (кэп с вами) Arbeit macht Frei (Арбайт махт фрай, нем.) - Работа делает свободным. Zwei (цвай, нем.) - Два. Рудольф Хёсс и Йозеф Менгле - реальные исторические личности. З.Ы. Я прошу прощения за такую главу. Писалась она очень трудно, а точнее, просто давилась из меня ввиду ухудшившегося состояния. тт И к тому же, пока читала материалы по Освенциму - знаете, стало так же плохо, как и Аллену. Даже хуже.