Карнавал тлена

омайнгот долбаная школа я её дописаал~ На следующее утро, Аллен проснулся рано. Он лежал, закутавшись в одеяло до самого носа, в соседней со спальней Линка комнате. Дом еще спал – не суетились беспокойные соседи, не плакал ребенок на первом этаже, молчала псина старика из мансарды, накануне не дававшая юноше заснуть – все вокруг спало, погруженное в зябкое утреннее спокойствие. Между плотными гардинами, в тонкой щели ткани виднелся кусочек неба. Холодная, чистая синева разведенных чернил, какая возникает лишь в такой предрассветный час промежутка между ночью и днем. Тишину нарушали лишь ритмично отмеряющие время часы и медленное, глубокое дыхание самого Аллена. Он повернулся на спину и закинул руки за голову: взгляд уперся в белый потолок с затянутой паутиной люстрой, постыдным пятном ложившейся на идеально-чистый силуэт этого жилища. Жилище, не более… Было такое чувство, что прошла целая вечность, наверное, даже больше, но ведь даже меньше суток назад Аллен спокойно спал, убаюканный догорающим камином, на мягком ворсе ковра в гостиной, под размеренные вздохи спящего рядом мечника. «Как будто минула целая жизнь». Аллен вытащил руку из под пледа. Повеяло неприятным утренним холодом, по коже прошлись мурашки. Он поднял ладонь вверх, рассеяно всматриваясь во что-то неопределенное, скользя взглядом мимо порезанных осколками пальцев. Что будет сегодня? Каким будет новый день в этом сером умирающем городе? Что он готовит ему, что прячет в закромах своих потаенных опасностей и неожиданностей? «Интересно, что сейчас с Кандой?» - подумал Аллен, проводив взглядом промелькнувшую в окне растрепанную синицу. Накатила волна одиночества и грусти; юноша закрыл глаза. Ощущение, что он испытывал с того самого момента, как на запястьях мечника с тихим щелчком захлопнулись наручники, а знакомый силуэт растворился в конце парковой аллеи, ведомый инспектором, теперь стало иным. Ранее, оно было словно несформировавшимся полностью. Призрачное, подрагивающее от слабого дуновения, туманно-молочное, это чувство в страхе ускользало, стоило юноше протянуть руку, чтобы спросить ответа, но не исчезало вовсе, а лишь пряталось за плотно закрытой дверью, останавливаясь на самом краю, беспокойно выглядывая в крохотную щель, и тут же, поскуливая, прячась назад, не давай себя даже увидеть: не то что коснуться. И вот теперь, застигнутое врасплох и уставшее прятаться, оно выплыло из-за своих замков, плотным саваном укутав растерянного Аллена. Пустота. Мертвенно-тихая, такая, какая бывает, если оказаться одному в пустой покинутой квартире, где еще совсем недавно фонтаном била жизнь. Улыбались взрослые, лаял щенок, бегущий за ярким мячом под звонкий хохот малышни; и вот теперь, пыльные клубки катятся по полу, глухим эхом забвения отскакивая от стен и взлетая в спертый воздух, исполненный застывшими призраками отзвучавшего детского смеха. Пустота, вгрызающаяся в сердце огромным голодным волком, раздирающим все до плоти – пустота потери, вырванного из сердца куска. Слова Линка поселились в голове больными существами, отравляя каждое мгновение памяти. «Так странно - будто бы, прошел не день, а несколько тысячелетий…» Неужели, Говард действительно прав? И Канда – вовсе не отражение того портрета и образа, что создал для себя Аллен? Неужели, и правда, заносчивый, эгоистичный и жестокий? И рука в Освенциме дрожала не от боли и ненависти, а от простого желания двинуть слишком чувствительному Мояши? Аллен думал о Юу. О том, что даже не знает, сколько ему лет, о его прошлом, ни разу даже не упомянутом, думал о его загадочных исчезновениях и странной песне, так крепко запавшей ему в душу, отложившейся оттиском на его сердце, и в душе нарастала обида. Почему Канда никогда не говорил ему об этом, ни словом, ни взглядом ни давая и призрачных намеков? Правда ли Аллен для него – лишь очередной плевок на подошве, недостойный ни внимания, ни уважения – стереть об асфальт небрежным движением, и забыть? А теперь – теперь седовласый был лишен и той малой возможности спросить обо всем этом, приоткрыть занавес хоть чуть-чуть. Гестапо никогда не отдавало тех, кто когда-то попадал в его стальные когти. Машина смерти, отлаженная до филигранной точности, беспощадная к любому, кто посмеет перечить режиму, создавшему саму её суть. Уолкер отчаянно зажмурился, зарывшись руками в волосы. Невозможно было больше лежать в постели, убиваясь отчаянием и перебирая горестные мысли. Захотелось что-то сделать, хоть как-то отвлечься, и, охваченный желанием действий, Аллен выпутался из одеяла и, осторожно соскользнув на паркет, поднялся и тихо вышел из комнаты. Дверь выходила в широкий коридор, что вел к кухне, где вчера и был устроен скандал. Юноша двинулся вперед, нечетко осознавая последовательность своих действий. Мозг находился в странном отрешении, и ноги шли сами по себе, действуя как будто по собственной, независимой от нервных окончаний, воле. Аллен заглядывал в комнаты, что попадались по дороге – и видел их будто в первый раз, словно и не ходил по квартире вчера достаточно. Проходя мимо комнаты Линка, седовласый взглянул на темные очертания майора, плохо различимые из-за задернутых темных портьер. Глубокое дыхание спящего наполняло комнату теплым воздухом из его груди, а одна рука безвольно свесилась на кроватью, видимо, во сне извлеченная Говардом из-под одеяла. Постояв мгновение у двери, Аллен развернулся и пошел дальше. Он осторожно ступал босыми ногами по паркету, краем эха вслушиваясь в гулкие шлепки пяток по лакированным доскам. Вчера он не заметил несколько тусклых портретов ближе к ванной – незнакомые бледные люди провожали его тяжелыми взглядами, и юноша невольно ускорил шаг, стараясь быстрее скрыться от их жгучих зрачков, оставляя позади мутные портретные фоны заляпанных холстов. Седовласый замер на несколько секунд у ванной, задумчиво рассматривая темную дверь с резной ручкой – наверное, ему следовало бы войти и охладить лицо ледяной водой, чтобы прийти в чувство хоть самую малость. Но, вместо этого, Аллен лишь раз крутанул ручку и повернулся в другую сторону, равнодушно окидывая взглядом представший взору коридор. Короткий, узкий и очень темный, он вел к одной темной дубовой двери. Накануне, выйдя из ванной, он совсем не заметил этого помещения – дверь открывалась как раз в его сторону. Немного удивившись, Аллен подошел к двери, толкнул её плечом, и, под тихий скрип старых петель, вошел внутрь. Комната была очень просторной, некогда, несомненно, очень красивой. Широкое окно размером почти на всю стену было задернуто длинными бархатными шторами бордово-рыжего, насыщенного темного оттенка с золотистым окаймлением на тяжелом подоле. Большая кровать с резной спинкой, украшенная латунными шариками на углах, – в детстве, еще живя с родителями, Аллен любил прятать в такие шарики конфеты – была застелена пледом необычно желтого, почти янтарного оттенка. В слабом свете проема штор ворсинки отливали алым, немного оттеняясь однако внушительным слоем пыли, и приглядевшись, Уолкер увидел, как её пушинки плавно скользят по душному воздуху. Тонкая нить паутины тянулась от прикроватной тумбочки, устланной толстой пыльной пленкой, к торшеру с кисточками на кремовом абажуре, оплетая крепкими сетями выцветшее, потускневшее ало-золотое полотно, небрежно накинутое сверху на большой шкаф, видимо, призванное заменить мебельный чехол. Не раздумывая долго, Аллен протянул руку и сдернул ткань. Перед ним предстал крепкий платяной шкаф типичного для берлинской квартиры вида. Из темного дерева цвета горького шоколада, он имел две узкие двери с вырезанными двойными рамами, изгибающуюся змеей панель наверху, и кривые короткие ножки. Лейтенант осторожно приоткрыл одну створку, слыша, как удирает потревоженная мышь. Внутри шкафа, на первый взгляд, было пусто. Старые облезшие вешалки на погнутых спицах, две запыленные полки, а паук растянул свою паутину широким кольцом почти на всю правую стенку, и кое-где в ней виднелись сгустки вокруг пойманной моли. Внизу шкафа, в самом углу, Аллен вдруг заметил небольшую картонную коробку с завязанной вкруг веревкой. Юноша наклонился, взял в руки находку – к счастью, она оказалась не очень тяжелой – и опустился на кровать, подняв в воздух внушительное облачко пыли. Когда же дымное облачко рассеялось, а Уолкер закончил чихать, он наморщил нос, стряхнул с пальцев ошметки скатавшейся пыли, окинул коробку долгим изучающим взглядом, снял крышку и тут же, не глядя, вытряхнул содержимое на плед. Перед ним оказалось стопка весьма обычных вещей. Игрушка йо-йо, пара потускневших от времени значков с поржавевшими иголками, золотистая ленточка тесьмы с лохматым распущенными концами, сломанный карандаш с кривой подписью на английском, засушенный лист в крошечном стеклышке и толстый конверт с печатью из сургуча. Освободившись из коробки, все это раскатилось по кровати в разные стороны и покорно замерло на тонкой ткани, словно внимательно наблюдая за Алленом. Наверное, в другой раз, в другом настроении и с другими мыслями в голове, Уолкер незамедлительно отправил бы вещи туда, откуда они были взяты, полностью следуя канонам собственного воспитания и моральных устоев. Но сейчас, именно в эти минуты, в обманчивой и шаткой тишине спящей квартиры находки манили необъяснимой прелестью запретного плода, притягивая к себе заветным таинством новых, неизведанных чужих секретов прежних хозяев – и Аллен оторвал печать вместе с куском бумаги. На колени выпала увесистая пачка пожелтевших, помятых, очевидно, старых писем; от силы, с которой юноша рванул бумагу их бывшего «убежища», истрепанные страницы ворохом усеяли пол и колени седовласого, ровным кадмистым ковром выложив своеобразный полукруг. Лейтенант окинул взглядом письма и, наклонившись, взял в руку один из листков и всмотрелся в почерк. Небо снаружи начинало светлеть первыми рассветными бликами, становиться ярче в своем ало-золотом сиянии: пробивавшийся в комнату луч солнца позволял хорошо разглядеть строчки, выведенные на письмах. На один из них, вероятно, что-то пролилось – чернила рваными подтеками расползлись по бумаге, делая её прочтение невозможным. Другой же был исчеркан рваными обрывками стихов, но, даже перечитав их все на три раза, Аллен вынужден был отложить и этот клочок, потому как общего смысла, как ни старался, найти не смог из-за дикой разрозненности словесных композиций. Третий лист был целиком исписан от руки и немного смят по краям, как будто во время прочтения его сильно сжимали пальцами, кое-где чернила расплылись и смешались, как на первом, но в целом было довольно ясно. Юноша разгладил его и, вздохнув, начал читать. «Дорогой рыжик! Спасибо за конфеты – в Лондоне их сейчас совсем не достать, нас бомбят каждый день. Братик, правда, сильно кричал и говорил, что ты решил нас отравить, но мы с Алленом спрятали конфеты под полом у Эда, пока он спал (надеюсь, он их не найдет раньше, чем мы решим их съесть). Искренне надеюсь, что ты не сильно утруждал себя, добывая их – очень страшно за тебя. Знаешь, здесь очень скучно. Целыми днями льет дождь, противный, липкий, грязный. И люди стали такими же – грубые, злые, ругаются и смотрят на каждого встречного так, словно это он виноват в этой войне. Не люблю выходить на улицу, не люблю смотреть в эти угрюмые лица. Неделю назад весь день просидели у открытого окна – бомбили северные районы. Странно смотреть в окно с кружкой чая в руках, а там, в другой стороне, куда ты смотришь, самолеты, взрывы, крики и дым. Это даже не странно, это просто… Страшно. И небо такое, серое-серое, как заплаканное, тоже страшное. Я ошпарила руки чаем, когда взрыв прогремел совсем близко, он почти задел нашу школу, как я узнала потом. Аллен простудился, пока бегал к соседям за полотенцем, ведь почти все наши сгорели во время того пожара в старой квартире, а то, что осталось, было мокрым – пытались готовить, но сожгли последнюю еду. Теперь он ужасно кашляет и у него жар, а я боюсь, потому что лекарства все в больницах и госпиталях, а настойки миссис Триши не помогают. Эд тоже боится, хоть и не подает вида, но я ведь вижу. Это похоже на один большой кошмар. Не ночной, а дневной, невыносимый кошмар, из которого мир не может вырваться, а этот кошмар каждое мгновение подгрызает его корни. Я вообще не могу понять, зачем это было начало – хотя, быть может, спросить у самого фюрера? Попахивает сарказмом, мне кажется, но все-таки. Для чего?! Я напрасно гружу тебя нашими проблемами, прости. Аллену, кажется, стало хуже, нужно идти, да и старушка Мириам обещала принести меда и молока, надеюсь, ему станет получше. Я постараюсь написать, как только смогу, но ничего не обещаю – достать бумагу тоже становится трудно.

Береги себя, Лави. Линали"

Аллен сжал письмо в ладони. По щекам скользнули две призрачные слезинки. Теперь он понимал, почему чернила потекли – тот, кто читал письмо, плакал. Он помнил все эти пасмурные дни первых месяцев военного Лондона. Помнил ежедневные бомбежки, неизменно окрашенные криками и кровавыми сгустками, помнил выцветшие и угрюмые лица несчастных обессиленных людей. Помнил темные переулки с вырезанными темными силуэтами в грязи, помнил окрашенные кистью тьмы беспросветно пессимистичных стариков на разбитых улицах. Помнил свой ужасный кашель, помнил конфеты, так заманчиво хрустевшие зелеными фантиками – он съел их за пару дней, а Лина решила, что это Эд. Игрушка йо-йо - старый подарок Маны, Аллен потерял его давным-давно. Ленточка и значки - с демонстрации, на которую бегали они с Эдом, прогуляв контрольную по математике. Карандаш был особенно ценным. Он был из России, куда как-то раз занесло отчима, и, чтобы никто не украл, Аллен подписал его своим паролем. Уолкер аккуратно сложил письмо пополам и спрятал в карман брюк. Хватило нескольких листов, чтобы понять простую истину – все эти письма принадлежали руке подруги. Кроме того, среди них оказалось несколько фотографий: Эдвард и Аллен, несколько фото, где все они вместе, дед Лави и фотография Линали. Юноша долго всматривался в лицо девушки – они виделись лишь день назад, но он уже успел снова и безумно соскучится. Она была одета в белое платье из легкого ситца с кокетливыми кружевными оборками на срезанных рукавах и подоле. Темные волосы были собраны от висков к затылку, контрастной тенью выделяя большую белую маргаритку, что вплела Линали меж прядей. Аллен помнил это фото. Лави умудрился стащить у деда-панды старый фотоаппарат, и весь день донимал друзей, заливисто хохоча и фотографируя все подряд. Их последний пикник перед тем, как… Не было никаких сомнений в том, что она прикладывала фотокарточки к письмам, отправленным Лави, но каким образом они оказались в этой квартире? Не обманывают ли его собственные глаза? Не сон ли это очередной? И как это можно объяснить? Схватив письма, Аллен стал судорожно распихивать их по карманам, лихорадочно соображая. Первое, что пришло ему в голову: да, на мгновение можно предположить, что послания перехватывали, и до адресата они так и не дошли. Значит, Лави подозревают, ему грозит опасность, и он должен… Парень хлопнул себя рукой по лбу, вскочив с кровати и бросившись к двери. Какой досмотрщик станет плакать, читая перехваченное и адресованное подозреваемому письмо? А значит, Лави держал эти крошечные крупицы близкого в руках, ронял слезы от боли, а потом… Толком не успевший проснуться мозг отказался выстраивать логическую цепочку далее, и, неспособный мыслить, Аллен выскочил в коридор. Он направился на кухню, теперь мгновенно осознав, что не ел уже почти два дня, а желудок требовательно заурчал, выражая права на получение пищи. Однако, добравшись до поворота, ведущего к необходимому помещению, Уолкер услышал короткий удар по двери, а следом – металлический лязг ключей и скрежет открываемого замка. Показалось, что каждый нерв натянулся до отказа, став похожим на тонкую дрожащую струну. Вытащив из обоймы отданный поздно ночью Линком новый Браунинг, Аллен сделал несколько быстрых шагов вперед, отступил в тень от приоткрытой двери, сжал палец у курка и замер в ожидании, дыша в половину того, сколько могли взять в себя легкие. Дверь приоткрылась, и на секунду лейтенант смог увидеть краешек лестничной площадки, освещаемой утренним солнцем. В коридор быстро вошел человек в военной форме, осторожно закрыл за собой дверь и огляделся. Здесь было мало света, и лица вошедшего Аллен различить не мог, мешала еще и тень от фуражки, падавшая на лицо мужчины. Едва он сделал первый шаг, Уолкер глубоко вдохнул, сделал длинный пас и направил пистолет на гостя: - Не… - Вашу мать, какого черта тут все в осколках?! Аллен хлопнул глазами, наблюдая за тем, как человек отчаянно костерит весь мир под мелодичных хруст следов истерики седовласого, пытаясь найти хоть один свободный участок. Вчера Аллен не стал утруждать себя заботой убрать мусор и остатки сгубленной посуды, ограничившись кружкой чая, он завалился спать. А Линк… Ну Линк, видимо, тоже. К слову сказать, разбуженный криками блондин уже вяло шлепал по полу, потирая ладонью заспанные глаза. - Эй, Уолкер, чего орешь с утра пораньше? – со слабыми недовольством произнес он и широко зевнул. - Ч-чего ору?! Да тут какой-то мужик вламывается в квартиру, а я виноват?! – гневно начал оправдываться парень, поворачиваясь к майору. Раздалось кряхтение, и Аллен вернулся в исходное положение, не опуская ружья и, мягко говоря, удивленно наблюдая за тем, как под свет, пробивающийся в кухонные окна, держа руки над головой, словно сдаваясь победителю, выходит Лави. - Да я это, я, успокойся, Ал. Не психуй, параноик. - Сам параноик, - ответил юноша первое, что пришло в голову. Вторым оказалось желание подойти и обнять друга. Лави, укутанный в пальто до такой степени, что был несколько похожим на пингвина, выглядел несколько усталым, но, судя по силе, с которой он обнял Уолкера, видеть был рад. - Значит, вот кого вместо Канды назначили? – присвистнул он, снимая фуражку и отправляя китель на стоявшую рядом табуретку. – Никогда бы не подумал, а вот же. - Жизнь – вещь непредсказуемая. – философский тон Линка заставил Аллена подавить смешок. - Ну, жизнь-то, может, и непредсказуемая. – Лави серьезно нахмурил брови и взял указательным и большим пальцем вздернутый вверх подбородок с видом крайне важного умственного труда. – Но вот мой желудок, в отличие от жизни, вполне предсказуем в своем безудержном желании пожрать. *** После получаса уборки, воплей Лави: "О боже, это же было итальянское стекло восемнадцатого века!!!" и жалких оправданий Аллена, глазунья аппетитно потрескивала на сковороде, плюясь маслом на чугунные стенки и весело булькая надутыми пузырями. Аппетитный запах свежего лука щекотал нос, и лейтенант едва удерживал себя от порыва затолкать в рот весь пучок, закусив все это дело куском черного хлеба, еще горячего из пекарни и отдающего тмином. Желудок свело судорогой, когда Лави принялся нарезать мясо, мурлыкая под нос немецкую считалочку. «О боже, посмотри на меня. Я такое вкусное, ароматное, сочное.» «Нет, не говори со мной!» «Посмотри же, Аллен. Такое красивое, жирненькое, так и хочется съесть. Ударь глупого кролика, забери меня и съешь.» «Сгинь, окаянное, сгинь!» - Эй, Аллен, хватит так таращиться на мясо, сейчас поедим, успокойся. Порежь пока хлеб. - Ах, да, извини. - Хвала небесам, сейчас я поем. – протянул с наслаждением Лави, когда желтые кругляшки хлопали глазами с тарелки, присыпанные зеленью и толикой молотого перца. - А хто тебе ваньше мефал эфо сдевать? – поинтересовался Аллен, отправляя в рот за раз все три яйца и блаженно жмурясь от ощущения того, как вязкий, не до конца приготовившийся желток обволакивает сухое горло. Лави хрустнул мясным хрящом. - Мы вчера весь день просидели в штабе, допрашивали, узнавали, проверяли. Без перерыва. Хотя, оно и неудивительно. - И что-то узнали? - Ну как сказать, – рыжий сделал большой глоток воды и пожал плечами, крутя в руках вилку. – Насчет способа подрыва. Сухой пироксилин, срабатывающий под действием капсюля-детонатора. Должен признать, те, кто все это организовал, далеко не идиоты… - Еще один минус в отношении виновности Канды. – буркнул Аллен. - Чего? - А-а-а, прости! Что ты там говорил? Полковник отправил в рот еще один кусок глазуньи, и, уделив другу недоуменный взгляд, продолжил: - Далеко не идиоты. Видишь ли, пироксилин очень сильно реагирует на любые изменения влажности и температуры, что дает опасность внепланового взрыва, расчеты для удачного исхода нужны сложнейшие. Но, с другой стороны, его внешний вид служит прекрасной маскировкой. - Он ведь на прессованную бумагу похож, да? - Именно. – кивнул Лави, допивая воду. – Спутать со стопкой документов любой придурок, не разбирающийся во взрывчатке, сможет. - А Линк еще так рьяно утверждал, что это вина Юу. – парень растянулся в злобной ухмылке. – Да ему на такое мозгов не хватит. - Всмысле, «это вина Юу»? - В прямом, - просто ответил Уолкер, - Сюда я попал потому, что Мистера злобную задницу по обвинению в этом самом взрыве арестовал Рувилье, а Линка назначили вместо него. Я думал, ты знаешь. Лави выплеснул большую часть молока из бутылки себе на грудь. - Что-о-о??? Аллен быстро рассказал о случившемся, и под конец рассказала полковник выглядел, мягко говоря, растерянным и раздосадованным одновременно. - Нам сказали, что он отправлен на важное задание, вот тебя и передали другому... Но какого черта? Откуда они взяли доказательства с такой быстротой? - Однако и на то, что они просто так его забрали, не особо похоже, верно? Я тут подумал, а что, если его хотят подставить? – неуверенно произнес юноша. – Слишком гладко все получается. - Это похоже на бред. – раздраженно тряхнул волосами рыжий, откидываясь на стул и скрещивая на груди руки. – Зачем им это? В армии полно народу, убрать которых было бы гораздо полезнее. Помимо этого, если бы это была подстава, никакого разбирательства не было бы. Канду расстреляли бы еще вчера, а так… Лави заметно волновался, его глаза метались по кухне, и он нервно покусывал губы. Верный признак того, что друг разозлен, беспокоен и устал. - Откуда мы знаем, может, он и так уже мертв. – Аллену показалось, что вдалеке он услышал тихий звон колокольчиков. Вдруг, рыжий растянулся в улыбке; его глаза заметно посветлели, и он ответил, исподлобья посматривая на седовласого: - Да жив он, жив. Вчера вечером Микк приехал, сказал, что только что отвез подозреваемого в камеру. Вот уж не думал, что это он о Канде. Тикки Микк. Уолкер машинально сжал руки в кулаки, а радужку обожгло пронзительным воспоминанием лукавого взгляда миндальных глаз. - Я ему не доверяю. Лави хмыкнул и покосился на дверь – юноша понял, что он высматривает, нет ли Линка. - Я тоже. Но, поверь, я знаю эту сволочь подольше тебя. Если бы он убил Канду, то поведал бы нам во всех подробностях, да и приукрасил бы весьма. Аллен облегченно выдохнул - одной проблемой меньше. Благодарно кивнув другу, он рьяно набросился на огромный кусок мяса, громко чавкая и насыщая желудок. Настроение, как и пропавший было аппетит, поползли вверх, но остановились на средней отметке, в подрагивающем ожидании. Краем глаза он видел, что Лави снова ушел в свои мысли, но тут Уолкер вспомнил, что есть тема гораздо более важная. По крайней мере, на данный момент времени. Он молча достал из одного кармана письма и положил на стол. - Я нашел это здесь, в старом пыльном шкафу. Объясни мне, каким образом они там оказались? Лави опустил взгляд на стопку. Дрожащими пальцами он поднес её к лицу, а потом сжал в ладони и приложил к груди. - Знаешь, я так давно не держал их в руках, - пробормотал парень. – Ты же все понял, Аллен. - Ничерта я не понял, Лави. – немного растерянно ответил седовласый. – Объясни мне… Пожалуйста. - Я взял все эти письма и вещи с собой тогда, перед тем, как уехать в Германию. Раньше это была моя квартира. Я жил здесь… - голос полковника на секунду охрип. – Первое время после того, как случилось то, в Манчестере. Наступило молчание. Где-то в глубине квартиры шумел душ, свидетельствующий о том, что Линк все еще там. Аллен кашлянул, но Лави так и не посмотрел на него. - Я уехал отсюда после того, как вернулся с того поручения в Кракове. Невыносимо было больше находиться в таком месте. Здесь раньше жила большая семья евреев – бабушки, дедушки, куча ребятишек и их родителей. Когда пришла война, их всех, до единого, отправили в Аушвиц, в числе первейших, а квартиру прибрали к рукам. Когда я въезжал сюда, старик-сосед вышел на площадку, долго-долго смотрел в упор, а потом сказал: «Да будьте вы все прокляты». А я стоял, смотрел в пол и просто не мог ничего ему сказать в ответ, потому что перед глазами все те люди, и невиновные, и солдаты, которых я положил. Старался тут лишний раз не показываться, чтобы не слышать во второй раз подобное. – Лави говорил с невыносимой горечью в голосе. - Ты все равно бы их не спас, Лави. – сказал Аллен. – Ты не Бог. - Кто ты и что сделал с Алленом Уолкером? – грустно усмехнулся рыжий. Странно было видеть на его лице такую улыбку – не бесшабашную и счастливую, как обычно, на половину лица, а такую – печальную и обреченную. – Тот ты, каким я тебя знал, умер бы сам, но попытался спасти всех. - Это война. Война меняет людей. - Это верно. Верно. Аллен ждал продолжения, но рыжий молчал. Уолкер хотел было открыть рот, чтобы заговорить, но Лави вдруг сделал большой глоток молока и встряхнул бутылку. Раздался характерный мягкий всплеск жидкости, и парень усмехнулся. - Наверное, ты слишком много общался с Кандой. - Ты уже не первый, кто так говорит. Отвлекшись на возвратившегося Линка, Аллен не смог увидеть, каким взглядом проводил его затылок старый друг. *** Открыть глаза оказалось труднее, чем предполагалось изначально. Слипшиеся ресницы никак не желали отделятся друг от друга, словно смазанные особо сильным клеем, и на то, чтобы хоть чуть-чуть «прозреть», ушло несколько минут. Мысли вяло перекатывались в пустой голове, перемешиваясь и исчезая друг в друге, отдаваясь ноющей болью в пояснице, затекшей шее и плече. Во рту было кисло и противно. Вкус такой, как если съесть что-то испорченное. Хотелось сплюнуть – но сил не было даже на такое ничтожное по своей сути действие. Запястья от наручников неприятно саднили, как и щека. Похоже, там глубокий порез. Губы потрескались и пересохли, а стоило пройтись по ним кончиком такого же сухого языка, они весьма сильно заболели. «Паршиво». – подвел мысленный итог Канда, наконец открывая глаза и делая глубокий вдох. Сырой запашок тюремной камеры, конечно, не был чистым и свежим, как альпийские вершины, исполненные холодной прелести чистейшего воздуха, но в имеющихся условиях мог сойти за таковой. Немного поворочавшись, мечник смог принять сидящее положение, но тут же скривился – спина отозвалась отвратительной болью, вкупе с дико занывшей поясницей и кое-чем пониже. - Отлично, еще и задницу отлежал на этой ебаной «кровати». – злобно прошипел Юу. Голос оказался сиплым и хрипящим, как у курильщика, отпахавшего марш-пробег. Нестерпимо было желание попить, горло закололо от поступившего воздуха. Канда закашлялся. - Эй там, воды дайте! – попытался прокричать он, но получился лишь надрывный шепот, да и тот, с горем пополам. Толстая стальная дверь не подала никаких признаков жизни, и японец мрачно констатировал отсутствие часового на своем месте. Мечник провел рукой по волосам и брезгливо отдернул руку, вытерев её о грязно-серую рубашку. Неделя в камере отнюдь не пошла им на пользу, и сальное ощущение от грязных и спутанных волос на пальцах так и не пропало. С омерзением понимая, что сам он в данный момент не лучше волос выглядит (да и пахнет), мечник рухнул обратно на покоцанный матрас и тихо выругался, когда задняя часть тела оповестила о себе резкой болью. Помыться, помыться и попить. Уже и жрать не хочется, только пить. И набить рожу Мояши. «Какого хера тут происходит, а?»