Карнавал тлена

Канда резко открыл глаза. Сперва показалось, будто он все еще спит, и мир вокруг еще затянут темной дымкой сонного забытья, но потом мечник понял, что просто-напросто уже опустилась ночь. В узкое окошко камеры свет почти не проникал, и ушло какое-то время на то, чтобы глаза привыкли к темноте. Те же сырые серые стены, затхлый воздух и вонючие тряпки, призванные исполнять роль постельного белья на узкой койке. Сбившаяся в горку складок простыня неприятно вдавливалась в грудь между ребер, и мечнику пришлось придвинуться к противоположному от стены краю. «Интересно, сколько я проспал?» - подумал Канда. Часов, разумеется, у него не было – откуда им взяться в тюрьме? – а потому, он не нашел лучшего выхода, как приподняться с кряхтением и руганью на ноющие ступни и вглядеться в лазуритовую синь неба в крошечном окошке. Кое-где, небо было затянуто темными, грязно-серыми тучами, в темноте казавшимися почти черными. Звезд почти не было видно, за исключением редких сияющих огоньков, как будто кто-то невидимый щелкнул выключателем, но у пары лампочек замкнуло провода. Сквозь пелену туч слабый лунный свет был почти не виден, но желтоватые края темных сгустков говорили о том, что ночное светило поднялось в небо довольно высоко. Юу с отрешенной тоской вслушался в недовольное ворчание желудка. Да, он спокойно мог обходиться без еды по несколько дней, но, как правило, подобным голодовкам предшествовал вкусный и сытный прием пищи: в данных условиях, скудный тюремный паек. Желудок таким раскладом был явно недоволен, слушать ругательства и угрозы хозяина не хотел также, и, делая вид, словно не слышит, день изо дня утробным рыком продолжал целенаправленно выводить мечника из себя. И вот теперь, ничтоже сумняшеся отрубившись, японец умудрился проспать даже жалкий ужин. Жалкий, не жалкий, но он мог успокоить разбушевавшийся живот хоть на пару часов, а теперь брюнет был обречен слушать «песни» до того заветного часа, когда постовой на одной из башенок ограды не огласит камеры сигнальным свистком подъема. С неудовлетворением отметив, что спину и поясницу все так же нещадно полосует болью при движениях, Канда сел на край койки, потирая заспанные глаза. Во рту было кисло и мерзко, неприятно тянуло отголосками боли в висках – не то, чтобы выть от ужаса чувства разрывающегося черепа, но и приятного тоже мало. Аккуратно потянувшись, Юу похрустел костяшками пальцев и встал, твердо намереваясь размять затекшие от долгого лежания ноги. Обойдя в пару кругов помещение, он сделал пару приседаний и прыжков, а затем закинул каждую ногу поочередно на «кровать» и потянул мышцы, приседая на растянутые колени и старательно отмечая, как в том месте, где обычно сидит шило, неприятно саднит. Прогнувшись в спине, мечник облегченно выдохнул, ощущая, как потекли по уставшему позвоночнику прохладные потоки расслабляющихся мышц и, чисто удовольствия ради, пнул стену камеры. На пол посыпалась старая штукатурка, с треском разделившись на куски, когда брюнет прошелся по ним и растянулся на холодном полу у двери, чуть согнув колени и скрестив руки на груди. - Итак, мой дорогой Канда, вернемся к нашей старой доброй забаве – разговорам с самим собой, - саркастически произнес вполголоса мечник. – Сегодня восьмой день нашего пребывания в этой тухлой дыре, а значит, приблизительно десятое декабря. Что же мы выяснили на этот момент? А нихуя. За стеной кто-то прошел, переругиваясь на немецком – Канда не стал утруждать себя трудностями перевода, отметив лишь пару крепких словечек, и прикрыл глаза, пока шаги с гулким эхом не смолкли, чтобы затем вернуться к размышлениям. - Меня обвиняют во взрыве, которого я, несомненно, не совершал. У этого чертового Микка на меня явно зуб, Рувилье каждый день со своим чистосердечным признанием мозги ебет, я хочу жрать, пить и в ванную, жопа болит и отмерзает каждую ночь, а этот долбанный Мояши, скорее всего, обжирается тортиками вместе с этим прыщавым, вместо того, чтобы меня отсюда вытаскивать, - мечник осекся. - А, собственно говоря, кто я ему такой, чтобы он меня вытаскивал? Ему же лучше, что такого напыщенного дурака в тюрьму засадили, и вообще, он же… Канда сам и не заметил, как смолк. В горле неприятно скрутило в узел, заныло в области кадыка, и он сглотнул, прогоняя мерзкое ощущение. От слов, сказанных им самим, на душе стало еще более погано. В конце концов, должником японца Аллен не был – жизнь спас, просто расквитавшись, ну а Микк… Микк – не считается. Только вот какая ненависть заклокотала в нем, стоило перед глазами вспыхнуть так ярко запечатлевшимся в памяти картинам: совершенно не стесняющийся брюнет, его бесстыжие наглые губы на шее Уолкера, руки скользят по чужому телу. А парень сжимается в клубок, тихо всхлипывая в немом крике о помощи, прикрывает белесыми ресницами мокрые от слез глаза и нервно покусывает дрожащие губы. Канда с силой сжал кулаки, с наслаждением вслушиваясь в созданный воображением звук. Как прекрасен был бы мягкий треск костей, не выдержавших под напором стали; как красив был бы глухой влажный клокочущий звук толчками вырывающейся из порванного сердца крови, пронзенного холодным металлом Мугена, вошедшего в спину генерал-майора точно на два пальца ниже левой лопатки. Как прекрасна была бы месть за то, что эта грязная тварь посмела прикоснуться своими мерзкими лапами к тому, что по праву собственности принадлежит ему, Канде. Да, но чтобы мстить, нужно быть свободным, а чтобы быть свободным, когда находишься в заключении, нужно проломить стену, распилить решетки, выбить стекло, разобрать пол, а потом еще и положить сотню полицаев, да еще и, вследствие побега, умудриться скрыться от вездесущих карателей. Возможно, будь у Юу под рукой верная катана, присутствовали бы целые нервы, железное терпение, а находись тело в более лучшем состоянии, подобная задача не составила бы особого труда для решения. К тому же, для всего этого нужно было время – месяцы, годы, а у него… У Канды было лишь десять-пятнадцать дней, как сказал дня три назад толстый усатый тюремщик, когда отдавал мечнику тарелку с мутным содержимым, по недоразумению, называвшимся супом. Брюнет подтянулся к стене и замер в неподвижности, уставив горящий злобой взор в глубину пустой камеры. Глухое хриплое дыхание вырывалось из тяжело вздымающейся груди, с бессильным отчаянием растворяясь в затхлом воздухе, раскалываясь на кусочки об обшарпанные стены, подобно шумным пенистым волнам, что поднимаются вверх и с ревом разбиваются о скалы. Он просидел так еще минуты две – а потом, с громким рыком, вскочил с места и, что было сил, пнул кроватную ножку. Звенящее металлическое эхо каучуковым мячиком отскочило от стен, ударившись в тяжелую дверь, а сама койка отъехала к противоположной стене, жалобно простонав поржавевшими прутьями. Несколько мгновений, мечник не мог побороть судорожных движений ярости, не ощущая острой боли в отшибленных о кровать пальцах на ноге. Но, мало-помалу, необузданный гнев переменился глухой злобой, нервная дрожь, прежде сотрясавшая его тело, прекратилась; Юу рухнул на пол и согнулся к коленям, подпирая лоб ладонями, и стал собираться с силами, как усталый конь после тяжелого изнуряющего бега. - Ну все, чертов ты псих, успокоился! Еще я тут буду пальцы ломать из-за какого-то там Мояши. Сейчас же, уже бегу. Падаю на ходу, - юноша смерил огненным взглядом собственные пальцы. – Нечего тут истерить, как баба. Мне отсюда надо выбираться, а не Микка убивать и о стручках думать. В конце концов, у него осталось не так много времени. Вытянув ноги, Канда снова сложил руки в замок на груди и опустил голову, завесив глаза грязной челкой, и погрузился в глубину мрачных раздумий касаемо своего шаткого положения. Было около четырех часов утра, когда замок двери сипло заскрипел и заворочался, а затем в камеру вошел молоденький тюремщик, лет семнадцати, не больше. В руках у него была связка ключей и довольно большой сверток. По прерывистым вздохам и дрожащим рукам Канда понял, что мальчишка его боится, и, абсолютно не гнушаясь, смерил вошедшего таким взглядом, что ключи со звоном упали на каменный пол, а парнишка ойкнул и отскочил к двери. - Че надо? Солдат вздрогнул. После непродолжительной паузы, он сделал глубокий вдох и выпалил так быстро, что, если бы не тонкий слух и долгая жизнь рядом с самым болтливым человеком на свете, Канда бы никогда не смог понял, что ему хотели сообщить. - Мне было приказано проводить вас в душевую комнату, полковник Канда, а потом доставить в главное управление. Мечник удивленно повел бровью и спросил, уже более снисходительно: - А нахрена, тебе не сообщили? - Никак нет! Юу решил не упускать подобной возможности. Вздохнув, он поднялся на ноги и протянул руки вперед: - Надевай наручники, недоросток, или я надену их на тебя. Под храп заключенных и редкие разговоры часовых, они добрались до выложенной кафелем душевой. Щелкнул замок на наручниках, и мальчишка осторожно протянул Канде сверток, что все это время держал в руках: в нем оказались мыло с мочалкой, полотенце и свежая одежда. Он с опаской покосился на мечника, который уже принялся стягивать с себя рубашку. Поймав его взгляд, японец мысленно хмыкнул и процедил: - Не ссы, не убегу. Канда блаженно закрыл глаза. Холодные, еле теплые потоки скользили по усталому телу, отправляя в водосток всю накопившуюся на неделю грязь и усталость. Да, он был достаточно чистоплотен, в какие-то моменты откровенно брезглив, но сейчас довольствовался тем, что было. Ванная комната не была особо чистой, слово «приятное» не могло звучать по отношению к ней в принципе, и, в другой ситуации, мечник просто спешно покинул помещение, непременно обматерив того, кто посмел его сюда отправить. Но сейчас он не обращал внимания ни на потрескавшуюся от времени грязно-зеленую плитку стен, ни на ржавые, кое-где протекающие, некогда белые трубы, ни на треснувшее стекло в крошечном угловом окошке, ни на мыльные разводы на заляпанном зеркале. Даже липкий, склизкий кафель под ногами не был столь неприятен – Юу было просто напросто все равно. Вода сильным потоком ударяла по плечам, от чего кончики волос немного щекотали поясницу, роняя на бедра холодные капли, что скользили вниз ягодицам, спускаясь потом к сильным ногам. Протянув руку, юноша взял мыло, к его удивлению, отдававшему цветочным маслом, и, запустив пальцы меж смольных прядей, принялся вспенивать его. Наконец, последние мыльные потоки исчезли в темной решетке водостока, и Канда, крутанув вентиль, привалился лбом к плитке и уперся в стену руками. Вызов в управление не предвещал ничего хорошего – либо очередной допрос, либо объявление о приговоре и щелканье заряжаемых автоматов. Робко забрезжила в уголках сознания надежда: «А вдруг Мояши что-то раскопал?», но брюнет тряхнул головой и сильно ущипнул себя за бок, отгоняя подобные надежды. В такие моменты нужно быть реалистом – слишком больно бывает падать. Мечник закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, собирая разум и тело в одну систему. Перед глазами поплыл непрошеный образ почти месячной давности. Вот Уолкер, совершенно обнаженный, стоит под душем. Вода блестящим шелком скользит по светлой коже, очерчивая бликами юношеское тело, вырисовывает мягким рисунком черты правильного лица, спускаясь по худой спине и теряясь в ложбинке между ягодиц. Канда обреченно застонал, с легким раздражением и злобой на себя понимая, что пах наполнился вязким теплом и болезненным напряжением, стянув внутренности крепким узлом. Закусив губу, юноша нырнул одной рукой в пах, второй продолжая опираться на кафель. Мечник обхватил свой возбужденный член пальцами, медленно скользнул по стволу и обвел головку по кругу, чуть поглаживая и оттягивая подушечками пальцев узкую щель, размазывая выступающие капельки по длине органа. Постепенно, движения стали не так мягки, дыхание сбилось на рваное, прерывистое, и мечник запрокинул голову назад, ускоряя темп и сжимая пальцы сильнее. Сказывалось длительное воздержание, а может быть, и общая утомленность, но Канда прекрасно понимал, что долго не протянет. Однако, кончить он так и не смог – в дверь раздался оглушительный стук, а затем взволнованный голос его конвоира: - Полковник, Канда, с вами все в порядке? Полковник Канда? «Вот ведь принес черт!!!» Отчаянно выматерившись, юноша рванул кран и сунул голову под ледяную воду, задрожав и чуть не вскрикнув от холода. Похоже, мысли и размышления о том, с каких пор у него встает на Уолкера, придется отложить. - Да блядь, сейчас!!! Как и следовало ожидать, холодная вода эффекта не принесла. Юу шипел все время, пока вытирал натренированное тело и одевался. Белье болезненно давило на возбужденный член, а уж о том, чтобы привычно крепко затягивать ремень на брюках, речи не шло вообще. Хорошенько вытерев волосы, юноша влажные пряди стянул их в высокий хвост, впрочем, как всегда, оставив свободными челку и пряди на висках – лента для волос оказалось в свертке тоже. Наконец, он натянул на себя серую рубашку. Канда решил не заправлять её, чтобы хоть как-то прикрыть бугор на штанах. Всунув ноги в сапоги, он подхватил одежду с полотенцем, и вышел. Тюремный сквозняк заставил поежиться; мальчишка, облегченно вздохнув, что брюнет не сбежал, сообщил ему, что может оставить вещи здесь и потянул вслед за собой в сторону открытой площадки, где обычно стояли машины. На выходе их ждал водитель – смерив мечника опасливым взглядом, он протянул ему теплое тяжелое пальто. Как только ткань опустилась на плечи юноши, щелкнул замок наручников, и лысый водитель помахал рукой им обоим, призывая следовать за собой. На улице было довольно холодно даже для декабря. С неба опускался мелкий снег, ложась на плечи Канды и прилипая к волосам и лицу, и он зябко поежился, запахивая полы плотнее. Машина ждала их в углу площадки, перед самыми воротами. Часовые удивленно посмотрели вслед, но ничего не сказали, ограничившись адресованными друг другу многозначительными взглядами. Брюнет несколько удивился, увидев не кубельваген, а легкий пассажирский Опель - видимо те, кто вызвал его, полагались на добропорядочность Канды и то, что он не станет сбегать. Хмыкнув, мечник легко запрыгнул на заднее сиденье, мальчишка и лысый сели впереди. Машина плавно соскользнула с места, шурша по тонкому слою снега под шинами. Шлагбаум распахнулся, выпуская припозднившихся военных, и Опель выехал в погруженный в сон Берлин. Небо и не думало светлеть, часы на руке у водителя показывали пять утра. Окна домов темными пятнами провожали тяжелыми взглядами Канду, который припал к окну глазами, жадно впитывая атмосферу города. В тюрьме было невыносимо скучно и однообразно, серые стены давным-давно приелись взгляду и откровенно мозолили глаза, и мечник упивался свежим воздухом, запоминая каждый кирпичик проносившихся мимо домов. Наивно было считать, что такой свободолюбивый человек, как Канда, станет упускать шанс вырваться. Рувилье бы никогда не отпустил его на допрос вот так – пара автоматчиков и бронированное авто ему были бы обеспечены. До чего же глуп тот, кто сегодня же отхватит за побег полковника. Японец прикрыл глаза, завесив зрачки ресницами, и скользнул глазами по своим спутникам. Водитель был увлечен дорогой, а мальчишка-часовой, похоже, задремал, откинувшись на сиденье. Удовлетворенно ухмыльнувшись кончиками губ, Юу поднес руки к двери машины и занес кулаки для удара, намереваясь вышибить дверь. - Кстати, вас ведь вызвал полковник Микк, - вдруг пробормотал парнишка, и Канда ошарашено опустил руки к себе на колени. – Я забыл вам сказать, простите. Водила сплюнул в открытое окно: - Эх ты, Хайне, нельзя такие вещи пропускать!!! - Но, лейтенант Шверц, я… Переругивания этих двоих заволокло пеленой, и Канда сжал зубы. Тикки Микк, отлично. «Побег откладывается… Но встреча с ним стоит того.» *** Главный штаб был перенесен в высокое каменное здание близ Рейхстага. В темноте, мечник не особо мог разобрать его силуэт – даже многочисленные прожектора не помогали. Хотя, будь тут светло, как днем, для Юу это не стало бы облегчением, ведь в архитектуре он не разбирался вовсе. Выходя из машины, полковник с облегчением отметил, что возбуждение прошло за время поездки. Его конвоир спешно выбрался из авто и почти побежал к дверям, Канда двинулся за ним. Кивнув двум постовым у дверей, мальчишка, которого, очевидно, звали Хайне, толкнул двери со свастикой на створках, и вошел внутрь, перед этим впустив брюнета вперед. - О, лейтенант Хайне, а я уже думал, вы потерялись по дороге. «Лейтенант? Хм, как Мояши.» Мечник повернулся на голос, мальчишка – тоже. К ним направлялся молодой человек в форме, разве что, без фуражки. Он поравнялся с ними, и юноша смог его хорошенько разглядеть. Лет двадцати, не больше, он был такого же роста, как и Канда. Правильные тонкие черты лица делали его похожим на античную статую, как и светлая кожа бледно-персикового колера. Волосы светло-пшеничного оттенка свободно опускались немного ниже лопаток, собранные и зачесанные сверху однако, от висков к затылку. У юноши было правильно телосложение, и мечник не мог не признать, что блондин очень даже красив. Даже причудливые, немного заостренные кончики ушей не делали его хуже – напротив, придавали всему его виду некую изюминку. Пробежавшись по кителю юноши, Канда сварливо зашипел, увидев полковничьи дубовые листья на лацкане. Юноша окинул его весьма теплым взглядом, и, улыбнувшись, поинтересовался: - Вы полковник Канда, я полагаю? Мечник на мгновение стушевался. Блондин улыбался так, словно перед ним стоял не подозреваемый в тяжком преступлении, но его лучший друг, светло и искренне, и этой улыбкой безумно напоминая Юу Аллена. Стараясь не думать о лейтенанте, брюнет напыщенно равнодушно ответил: - Ну допустим. А ты кто? Блондин снова улыбнулся: - Простите, не представился. Полковник Михель Зайлигер, личный адъютант генерал-майора Микка. Канда хмыкнул, а блондин повернулся к Хайне. - Лейтенант, вы свободны. Полковник, - он кивнул в сторону длинного коридора. – Идемте со мной. Последний раз посмотрев на своего конвоира, мечник развернулся и двинулся за Зайлигером, который уже шел впереди. Он не смог удержаться от высокомерного фырканья, когда, нагнав полковника, заметил, что собранные сверху волосы заплетены в тонкий колосок. Его издевка не укрылась от внимания Михаэля, и юноша с улыбкой подметил: - Над косичкой смеетесь, полковник, а сами выглядите, как японская девушка, только кимоно одеть. У Канды от такой наглости на миг пропал дар речи. - Да ты… Себе какого… Ты!!! Вообще страх потерял?! Михель рассмеялся: - Да не злитесь вы так, я же пошутил! Просто вы действительно очень красивый, вот и все. - Педик чтоли? – подозрительно прищурившись, спросил японец. - А разве ориентация играет роль в отношении человека к прекрасному? - Философ хренов. Блондин пожал плечами. - Возможно, я кому-то и покажусь странным, но знаете, полковник, мне всегда было наплевать на чье-то мнение. Я живу так, как велят мне жить собственные разум и сердце, а чье-то непонимание меня не особо-то волнует. - Можешь жить свободно, да? – слова вырвались у Канды неожиданно для самого себя, но прикусывать язык было уже поздно. - В каком-то смысле, да. – вдруг, Михель снова повернулся к брюнету и улыбнулся так же тепло, как у входа. – Но полковник, ведь и вы тоже живете так. - Откуда тебе знать? - Просто вы первый, кто ничего не спросил о моих странных ушах. Канда не смог удержать подобия улыбки. - Я вещи похуже острых ушей на свете видел. – вопреки всему и вся, этот странный полковник Зайлигер начинал ему нравиться. Они свернули в небольшой арочный проход и попали в просторный холл, освещенный мягким светом ламп в резных красных абажурах. От холла в две стороны вели еще два коридора, а в стене между ними находилась высокая дубовая дверь, с вязью по краям углубленных пазов. Михель обогнал Канду и направился к двери, его быстрые шаги глушились ворсом алого ковра, по цвету почти такого же, как и абажуры на тумбах. Блондин замер у самых створ в ожидании мечника – когда же тот подошел, полковник потянул за ручку в виде змеиной головы, и молодые люди вошли в кабинет. Он почти не отличался от того, куда многие десятки раз прежде вызывал Канду генерал-майор. Темные обои, немного выцветшие от времени и кое-где отклеившиеся или же покрытые паутиной. Насыщенно-бордовый диван с обивкой, напоминающей бархат, на толстых изогнутых деревянных ножках. Такого же цвета ковер с аляповатым узором по всей длине краев, очертаниями напоминающим людей и каких-то странных тварей – скорее всего, опять же из оккупированных стран. Помимо дивана, из мебели здесь были картотечный шкафчик, набитый сверху донизу разномастными лохматыми папками, крохотный сервант, в тусклом свете лампы сверкающий пухлыми животами бутылок с понятным содержимым, и письменный стол из темного дерева, заваленный всевозможными бумагами. Из-за стопок выглядывал краешек рамки для фото и перо, скорее всего, используемое для декора, нежели письма. Хотя, какой может быть декор в таком беспорядке? Канда скрестил руки на груди так, насколько позволяли наручники, и выжидающе уставился на блондина. - Ну и? Михель открыл было рот, чтобы ответить, но его опередили. В углу кабинета приоткрылась дверь, которую Канда ранее не заметил, и из нее грациозной походкой выплыл сам генерал-майор. В руках была зажата дымящаяся сигара, кудрявые волосы, обычно стянутые ободком назад, сейчас были небрежно растрепаны, а вместо привычного идеально отглаженного кителя – помятая белая рубашка навыпуск с небрежно закатанными рукавами. Увидев вошедших, он растянулся в сладкой до тошноты улыбке и протянул: - Ох, а я вас заждался! - Полковник Канда доставлен, генерал-майор, – сухо отчитался Михель, и Канда отметил, что в его голосе не было ни нотки, ни даже призрака тени той сердечной теплоты, с какой он говорил с азиатом. Его ярко-голубые глаза его не выражали ничего ровным счетом, с некой отрешенностью блондин смотрел на Микка, который, к слову, успел положить сигару в углубления в пепельнице и вальяжно развалиться на большом мягком стуле, закинув ноги на рабочий стол. - Что ж, Михель, можешь быть свободен, – протянул он, и Зайлигер, коротко кивнув, вышел. Дверь с тихим скрипом закрылась, и мечник остался наедине с Тикки. - Сядь. Брюнет прищурился, но сделал несколько шагов и сел на стул напротив Микка, с другой стороны стола. Мужчина окинул полковника внимательным взглядом и лживо улыбнулся. - Ну и какого хера тебе от меня надо? – процедил сквозь зубы Юу. Генерал-майор нарочито приветливо поднял вверх руку и неспешно сделал новый затяг. - Почему-то у меня такое чувство, словно ты совсем не рад меня видеть, а, Канда? – он лукаво прищурился и выпустил в лицо мечнику облачко дыма, от чего тот брезгливо сморщился. - Не вижу причин скакать от радости, как влюбленная полугодовалая кобыла. - Да ладно тебе, Канда. Выпей со мной, по старой, так сказать, дружбе, – с притворным оскорблением на лице сказал Микк, выделив интонационно последнее слово и снова затягиваясь, с поистине блаженным выражением лица откидываясь на спинку стула. - Что. Тебе. От меня. Надо? – брюнет отчеканил каждое слово, вкладывая в него все отвращение, что сейчас бурлило в нем. Старательно проигнорировав вопрос, Тикки поднялся со своего места. Покачивая бедрами, он грациозно обогнул стол и, уперев одну руку в бок, другой отправил сигару в пепельницу и медленно поднес руку к лицу мечника. Скользящим движением очертив скулу, он оттянул подушечкой большого пальца краешек губы Канды, от чего он дернулся с такой силой, что несколько бумаг с шорохом рассыпались на пол, и вскочил, вытирая рот рукавом и тяжело дыша, сверля генерал-майора злобным взглядом. - Не трогай меня, выблядок. Тикки испустил короткий смешок, вызвавший в Канде непреодолимое желание чем-нибудь его ударить. Микк привалился к столешнице, завешивая лицо волосами, и растянулся в улыбке, жеманно обнажив белые зубы. - А еще какой-то год назад ты другие песни пел, когда я тебя касался. От слов, сказанных мужчиной, кровь ударила брюнету в голову, заставив забыть о том, что мужчина является старшим по званию, а он – заключенным. Рванувшись вперед, он схватил его за ворот рубашки и со всех сил впечатал спиной в край столешницы. Болезненно сморщившись, он сплюнул на пол и поднял глаза янтарно-коньячного оттенка на мечника, что с тихим шипением продолжал его удерживать. От пронзительного взгляда Канда ослабил хватку – темные, жгучие, с яркими вкраплениями жестокости и надменности, они всегда заставляли мечника пытаться искать выход, лишь бы не видеть их. Хитро усмехнувшись, Микк рванулся вперед: натянув воротник рубашки японца так, что он захрипел, мужчина приблизил свое лицо вплотную к полковнику и выдохнул ему в губы, обдавая лицо терпким запахом дорогих сигарет и качественного коньяка: - А все такой же буйный, как сучка, которую надо хорошенько оттрахать, чтобы знала свое место, – он презрительно хохотнул. Канда дернулся вверх и попытался попасть коленом в пах брюнету, но тот заломил ему кверху руки и с силой ударил коленом по лодыжке, так, что мечник сдавленно охнул от боли. Микк прищурился. - Знаешь, ты тварь красивая, даже когда себя так ведешь. - Любишь красавчиков – так трахни своего адъютанта!!! Брюнет перехватил запястья брыкающегося мечника и картинно повел освободившейся рукой: - Давно бы сделал, потому как Михель очень даже желанен. Да только вот мне куда больше нравится другой молодой человек, - Тикки ухмыльнулся, оскалившись, и провел кончиком языка по зубам. – Лейтенант Аллен Уолкер, знаешь ли. - Сука, не смей его трогать!!! – рявкнул Канда, судорожно рванувшись вверх, за что и получил довольно сильный удар в челюсть. Закашлявшись, он повернул голову и сплюнул кровавую слюну из разбитой губы. - А если и трону, то что мне за это будет? – издевательским тоном осведомился Микк, насмешливо наблюдая за попытками Канды вырваться. Внезапно, его лицо осветилось проблеском наигранного озарения. – А может быть, наш полковник сам был бы не прочь хорошенько выебать малыша, м-м-м? Юноша зарычал. Он слишком хорошо знал Микка, чтобы не понимать, куда тот клонит. Он всегда любил выводить других из себя, давить на самые болезненные для людей места, с садистским восторгом наблюдая за тем, как они мучаются от разрывающих их боли и злобы. Тикки всегда говорил, что его заводит сильнее всего. - Заткнись, сукин сын. Если я с тобой когда-то спал, это не дает тебе никакого права так со мной разговаривать. Микк картинно ужаснулся. - О Боже, юноша, где ты таких слов нахватался! Я смотрю, малыш и тебе не дает, вон, злобный, как шлюха с недотрахом. - О да, тебе-то лучше знать, каково с недотрахом ходить, а, Тикки? – язвительно прошипел в ответ Юу, и снова в подбородок впечатался кулак. - Еще одно такое слово, и я этот недотрах решу старым добрым способом. Надеюсь, не забыл еще, каково на утро еле-еле ходить? – хмыкнул брюнет, вытирая кровь с костяшек об рубашку Канды. – Хотя да, сегодня нормально ходил, нет? - Что ты имеешь в виду? - Да так. Просто проверил новое снотворное для лагерей. Видать, хорошо ученые поработали, раз ты член в заднице не заметил. А ты все так же неплох, даже спящий… - АХ ТЫ… Канда взревел. Молниеносным рывком он скинул с себя Микка, приложив так сильно, что мужчина отлетел на добрых пару метров, впечатавшись в диван и опустившись вниз. Из его рта потекла тонкая струйка крови. Юу подлетел к обидчику и еще раз ударил его в лицо, костяшками пальцев ощутив, как хрустнул чужой нос. Меж пальцев хлынула теплая кровь, и японец занес руку для последнего удара, намереваясь вырубить брюнета окончательно. Внезапно, тот усмехнулся и поднял голову. Канда замер, занеся кулак и наблюдая за тем, как разбитые им губы генерал-майора растягиваются в животной ухмылке. - А ты не подумал о том, что я могу сделать с твоим малышом, если ты меня сейчас ударишь? Мечник отпрянул, бессильно обрушившись на ковер. Микк поднялся на ноги, вытирая рукавом лицо и наклоняясь к японцу. - Я тебя ненавижу. Я тебя убью. – ярость, что затянула синевато-серые глаза, видимо, была почти осязаема, потому как Тикки невольно отшатнулся, заинтересованно вглядываясь в искаженное немой злостью лицо. - Тише, тише. Твой Аллен сейчас в паре кварталов отсюда, и с ним ничего не случится, если мой дорогой старый друг сделает все, как нужно. - Что тебе надо? – обреченно выдохнул мечник. Пусть празднует победу, сволочь. Тикки сел рядом. Его теплые ладони по-хозяйски властно легли на талию мечника, задирая ткань серой рубашки вверх. Тихий шепот Канда ощутил уже в районе шеи. Прикосновение чужих губ к холодной коже, грубое касание тонких, пахнущих табаком пальцев к подбородку, ощущение привкуса алкоголя от чужих губ на собственных – все это затягивало дрожащим туманом отрешения, и юноша тихо вздохнул, рушась в темный и холодный колодец безысходности. - Хорошо, что ты успокоился. Все-таки, у меня очень даже неплохой вкус, ты не находишь?..