Карнавал тлена

тадададааа~ Да, это я, я с вами, правда, насколькоикакяващевдушенеибу, но это не так важно)) Будем считать эту главу первым разом после долгого воздержания. Говнище, щито. :3 З.Ы. Теперь главы могут бывать меньше рамером .__." Учеба. _____ И ма-а-аленькое объявление. Я задолбался сам все проверять, так что ищу бету. Работы вообще не много, по большей части, очепятки. Грамматика может быть и вечное "ться", я забываю их проверять Q_Q Выкладываю раз-два в неделю. Возраст - от 15-16 (десятый класс и старше), потому как младше - извините, то не проходили, там не понял, и ошибка. Желающие - обращаемся в личку.) «Морщерожистый пиздозадерищенский долбошлепок? Нет, не то. Злоебучий печеночноебашаристий мудозвон? Нет, тоже не подходит. Кастрированный недотраханный пидарасовидный жополиз? Нет, это совсем не идет.» Канда злобно сверкнул глазами в зеркало заднего вида, что так кстати попало в зону его обзора. Зеркало, однако, совсем не испугалось – оно лишь коварно поймало солнечный блик первых утренних лучей, метко отправило его в глаза японцу и так же вероломно продолжило следить за отчаянно шипящим юношей. Глядя на то, как он растирает глаза, пытаясь убрать с радужки пляшущие ожоговые огоньки, Михель сочувственно вздохнул – он сидел на первом сиденье, рядом с местом водителя, и имел прекрасный обзор на своего «подопечного» в том самом «отвратительном кусочке зеркального стекла», коим не переминул обозвать зеркало Юу. Правда, в ответ на проявление жалости юноша отхватил лишь очередной луч любви и всепрощения, которым мечник явно желал спалить блондина дотла. Улыбнувшись (Канда едва сдержал порыв съездить полковнику по лицу), Зайлигер лишь отвернулся к окну и насмешливо заметил: - Как я вижу, настроение у тебя отличное. - Да ваще охуеть. Сейчас бы на лужок, петь песенки и бегать плести веночки из одуванчиков. На могилу Микку. - А я с детства хотел приготовить из одуванчиков вино… - Ебанутый, - констатировал Канда, насупившись, решительно скрестил руки на груди и отвернулся к окну. Утро медленно начинало вступать в свои законные права, и светлеющее, но все равно остающееся мрачным, небо выхватывало темные контуры домов окрестных улиц, в этот ранний час похожих, как две капли воды в дождливый летний день. Но это было не лето: ветер небрежно швырял сухие, почти уже сгнившие за долгие недели душной сырости листья, и их сморщившиеся жалкие тельца покорно летели над асфальтом, поднимались ввысь – и опадали в слякоть растаявшего снега, чтобы заснуть уже навсегда. Наверное, это было странно – да нет, это и было странно! – но Юу почти ничего не ощущал. Ни злобы, ни ненависти, ни отвращения даже, ни толики подобных чувств не было в его голове. Разве что только пустота… и безумная усталость. Не такая, какая возникнет, если пробежать без остановки несколько километров или просидишь в кабинете с кипой желтоватых замыленных бумаг, о нет; это была совсем другая усталость. Наверное, уместнее даже будет сказать, опустошенность. Канде стало казаться, будто он уже много месяцев, а может уже и лет, он один сидел на дне глубокого бассейна. Теплая вода, мягкий свет – и тишина. И тишина… и сам он, словно рыба – люди говорят, смеются, а он лишь молча наблюдает. Пустота. А вообще, пустота — необдуманный выбор. Просто это единственное, на что приятно смотреть сверху, сюда хочется попасть, здесь не полосуют тебе кожу раскаленными добела когтями, не вырывают пылающими клещами глаза. Пустота легка. Пустота — это выход. Пустота приветлива. Пустота протягивает тебе руки. Да, мечник мог бы сказать, что это просто временное забытье, навеянное монотонностью смены пейзажей за окном, печальных и тоскливых, выцветших красок облачного утра, но лгать Канда не любил. Да и не мог сейчас. Было попросту плевать. Замер на облысевшей ветке прогнувшегося тополя голубь – лохматый, тощий, как будто из цветного картона, и машина скользнула по первому гололеду. Канда отрешенно выхватил обрывком тихую ругань водителя, и снова уткнулся в окно. Странно, как иногда быстро способны сменять друг друга эмоции. Вот, еще мгновение назад, трещали по швам струны нервов и терпения, вот-вот, и лопнут, а нет. Уже и все равно стало, и глухая меланхолия накатывает приливной волной. Полковник даже не мог вспомнить, когда ему последний раз было так тоскливо на душе – месяц назад, два, три, год? Канда не помнил. За домом дом, за годом год, и все как будто катилось назад, к своей исходной точке. Точка положения покоя, кажется, так? И наоборот идет все, и расклад этот кому-то выгоден. Кому? «Я прошу, возьмите с собою мою боль, ветра». Канда с силой закусил нижнюю губу и потер ладонью глаза, заставив успокоиться внезапно завертевшийся калейдоскопом мир. Последнее письмо, ну как же, куда еще-то. Даже в смерти этот стервец был способен учудить нечто подобно дерзкое, оставив ему это. Только это! Юу помнил, как тогда, пять лет назад, оглушительно смеялся, читая это письмо. Нет, ему не было смешно, было просто больно. Но заплакать он так и смог, потому что тогда… именно тогда он впервые встретился взглядом с этими глазами коньячного янтаря, холодных и чарующих, и возненавидел их сильнее всего на свете. Японец замер, когда Опель проскочил уже поднятый шлагбаум и въехал в тюремный двор. Михель подхватил форменную фуражку и спешно вышел из машины, вслед за водителем. Через несколько мгновений дверь распахнулась, и в салон повеяло сильным запахом дешевого табака – курил немец-водитель, прислонившийся спиной к замызганному капоту. Блондин приоткрыл дверь, и Канда выбрался наружу. Ветер заколол шею ледяными порывами, и мечник натянул широкий воротник пальто как можно выше, одновременно и пряча несколько ярких отметин на бледной коже. На какое-то мгновение ему показалось, что адъютант оцарапал их взглядом, но это прошло также стремительно, как и пришло, хватило лишь сжать губы в нитку и свести брови к переносице - так, чтобы блондин, подавившись воздухом, поспешно отвернулся в противоположную сторону. Полковник удовлетворенно хмыкнул, вспомнив о том, как шугался обычно Уолкер подобных взглядов. Уолкер?.. - Полковник Канда, я должен сопроводить вас в вашу камеру, - голос знакомый, ломкий и испуганный. Тот лейтенантишка, который вез его к Микку. Кажется, он и обратно ехал с ними. Юу хмыкнул и, не обращая внимания на мальчишку, ойкнувшего и засеменившего следом за ним, и на Михеля, бледные губы которого дрогнули в подобии тоскливой улыбки, направился прямо к высоким черным дверям. Полы пальто хлестали икры, а по ногам от ягодиц с каждым движением расходилась колющая, жгучая боль, но брюнет заставил себя не замечать; что-то заставило его повернуть голову к воротам. По тротуару, прочь от тюрьмы, почти бежали двое мужчин, закутанных в шарфы до носов и шляпы до бровей. Странные типы, но Канда лишь раздраженно зашипел, потому как Хайне вздумалось нацепить на него наручники, и отвернулся. Они прошли еще несколько метров, прежде чем под подошвами сапог гулким эхом не разошелся гулкий звук тяжелых плит пола. Хайне обогнал Канду и задрал подбородок вверх, стараясь казаться выше и значительнее, на что полковник презрительно щелкнул языком. - Полковник, нам сюда, - робко пролепетал паренек, когда двое ранних посетителей остановились у разветвления коридора. Очевидно, заключенные еще спали, так как до подъема оставался целый час. «Так мало времени прошло», - пронеслось в голове у мечника. Он успел посмотреть на часы Михеля, когда ехал в машине. Всего полчаса прошло с того момента, как он… Юу тряхнул волосами, скривился от омерзительности воспоминаний и решительно повернул налево. Крики и истеричные оханья лейтенанта ему были вовсе не важны. Уж такую дорогу, как путь до места собственного заключения, Канда мог пройти и самостоятельно. Камера встретила его привычной сыростью и затхлым запашком старого постельного белья. Мерно капающая в углу вода, обшарпанная кровать с железными прутьями в изголовье, скосившийся матрас и мешок – юноша понял, что там были его вещи. Старые вещи. Сил не было ни на что. Канда обвел глазами помещение, сделал глубокий вдох. Шаг, второй; колени, задрожав, подкосились, и он рухнул вниз, оскорбленный и униженный. - Паршиво, - отчетливо проговорил брюнет, наблюдая за тем, как из переполненного озерца лужи к стальной двери потянулась тонкая дорожка ледяной воды. Канда чувствовал себя тряпкой, которую бросили на рыхлую от дождя землю, вытерли ноги, глубоко втоптав в грязь, да там и оставили. Кто ж о тряпках беспокоится? Он перевернулся на спину и уставился в серый потолок. По старой штукатурке шли длинные изломанные трещины: только сейчас японец осознал, что они дико напоминают ему очертания континентов. А один, несколько в стороне, отходивший от лампы – причудливый конь с развевающейся гривой. «Шизофрения близко». Полоснуло болью спину от дуновения бездумного сквозняка. Пришлось медленно встать и доползти на негнущихся ногах до кровати. Юноша упал лицом в подушку, кое-как натянул на себя вонючее одеяло и замер. Было тихо, как в окопе перед началом решающего сражения. Так, как в заветный час между волком и собакой – тишина мягка, но случайные звуки этой тишины вспарывают слух ножом внезапно грянувшего оркестра. Переговаривались шепотом тюремщики, в соседней камере кто-то оглушительно храпел. Слышалось тихое печальное пение, выводимое дрожащим женским голосом, и оно эхом расходилось по камере от влажных стен. Канда закрыл глаза и отвернулся к стенке. Заснуть – вот что казалось необходимым, и для опухших глаз, и для саднящего плевка внутри. Веки юноши начали наливаться свинцовой тяжестью, постепенно вытесняя из головы угрюмые образы. Но заснуть ему сегодня было не суждено. Дверь с оглушительным лязгом распахнулась, и в камеру ввалился толстый немец с густыми рыжими усами. Он был одет в светлую рубашку и отглаженные форменные брюки; поверх был небрежно натянут фартук, а на круглой голове восседал белый поварский колпак. Скорее всего, это был один из главных на кухне: тот человек, что кормил чиновников и военных, которые прибивали с заданиями и приказами в тюрьму. Каково же было удивление Юу, когда в руках у толстяка он увидел поднос с дымящимися тарелками. По камере потянулся запах специй, базилика и петрушки. Живот азиата требовательно рыкнул, и хозяину пришлось приподняться на руках и сесть на край кровати, вопросительным взглядом окинув повара. Однако, тот, похоже, был не осведомленнее самого мечника – на его лице читалась удивительная гамма чувств, от крайней степени изумления до толик страха, и Канда подавил в себе желание самодовольно фыркнуть. - Чем обязан визиту? – холодно спросил он вместо этого, продолжая насуплено сверлить повара глазами. Тот сделал шаг назад. - Меня… п-попросили. Он говорил это спокойно, до того размеренно и мягко, что полковник позволил себе ухмылку – уж больно это походило на то, как врачи общаются со своими душевнобольными пациентами: так, чтобы не разозлить или встревожить. Юу недоверчиво вскинул бровь вверх: - Да? И кто же? Не генерал-майор Микк ли случаем? - Почти угадали, полковник. Мечник развернул голову так стремительно, что волосы хлестанули по лицу. В дверях, мягко улыбаясь, стоял Михель. - Господин Каулитц, не оставите нас? – обратился он к повару. Тот быстро кивнул, на мгновение замешкался, потом сунул поднос в руки адъютанту и поспешно покинул помещение, мигом стушевавшись. Зайлигер смотрел ему вслед, пока тяжелые шаги не смолкли растворившимися отзвуками под сводами высокого коридора. Он обратил свое внимание на японца лишь тогда, когда раздраженный парень издал многозначительное «кхем кхем». Он совершенно не понимал, что происходит – этот остроухий должен был уехать в управление, так какого лешего он все еще тут? Америка в войне победила, или что такое должно было случиться? - Полагаю, вы удивлены моим визитом, - произнес, наконец, Михель и протянул Канде поднос, - Я подумал, вы голодны, но… Мечник оглядел тарелку с густым картофельным супом, заманчиво пахнущие, розовые сардельки с томатами в сметане, на свежеиспеченные ломтики батона, несомненно, таящего на языке… И, резко выхватив деревянный лист, принялся наполнять пищей желудок. Хлеб действительно оказался мягким, сардельки – прожаренными, а алые томаты еще хранили в себе вкус только что собранных плодов, так что, поднос опустел быстро. Канда допил последний глоток крепкого чая, зевнул и повернулся к своему гостю. Все то время, пока мечник трапезничал, полковник молча наблюдал за ним, изредка однако усмехаясь или вовсе уходя в свои мысли. В такие моменты, взгляд его становился бессмысленным и бледным, словно глаза затягивали тонкие бельма. Было тихо, очень-очень тихо… Хотелось что-то сделать, что-то такое, чтобы только нарушить эту гнетущую тишину: вздохнуть, пройтись по комнате нарочито - громко стуча каблуками ботинок, ударить в стену кулаком; на худой конец, просто просвистеть какую-нибудь глупую песенку. - Зачем ты здесь? - Знаете, полковник, мне недавно снился сон. Будто бы, я закрыл глаза на все, что было раньше: забыл все книги, что читал, забыл все песни, что пел. Даже людские лица – я все их забыл. Я отверг все правила и все запреты. Я ничего не помнил, и от этого мне было так легко и свободно, что я мог взлететь. И я летел. - Я спросил, зачем. Михель на минуту замолчал. - Я… я хочу вам помочь. *** - Лави, у меня нос чешется. - Терпи. - Лави, он сильно чешется. - Я сказал, терпи, значит, терпи. - Я сейчас чихну. - Не ной. - Я не ною, я ставлю в известность. - Ну так избавь меня от получения этой информации! - Но Лави, у меня еще подбородок стянуло ужасно… - А-а-а-а!!! Лави начал судорожно оглядываться по сторонам твердым намерением об что-нибудь приложиться лбом, и, возможно, приложить об это что-то Аллена. Смотря, как друг в прямом смысле истерил от сосредоточенного мозгопожирательства со стороны Уолкера, парень обреченно вздохнул и, облокотившись о стену дома, попытался почесать надоедливый подбородок сквозь фальшивую бородку. Вот Лави хорошо, три дня не брился – и не узнать его, а Аллену потеть приходилось. Как парни не старались, как ни игнорировал седовласый бритву своим вниманием – растительность на лице появляться категорически отказывалась, а потому пришлось рыжему трясти всех сослуживцев в поисках актерской бутафории. К счастью, необходимый предмет вскоре был найден в завалах у старого театрального сторожа, ныне охранника военного архива, и вот теперь Аллен, награжденный козьей бородкой и густыми-густыми усами, отчаянно разрывался между желанием спать и почесать лицо. По началу, было довольно сносно, но, спустя два часа ожидания на пронизывающей холодной сырости раннего утра Берлина хотелось попросту выть. - Черт подери, почему так долго? – сказал Лави – видимо, нужной вещи для самобичевания он так и не обнаружил. Лицо полковника выражало крайнюю степень недовольства, и даже усы не могли скрыть недовольно скривившихся губ. - Ну, может быть, там какой-то важный допрос или типо того? – задумчиво протянул Аллен и зевнул. Ну вот, мог бы еще поспать, а не тащиться в три ночи к тюремным воротам, не поев, не поспав, бедный, несчастный лейтенант… Лави хмыкнул, вырвав тем самым юношу из страдальческой тирады имени самого себя. - Возможно, но довольно странно. Аллен вопросительно вздернул бровь – в другой раз, он бы, наверное, догадался сам, но знаете, интересно было бы посмотреть на то, как будет думать человек, который поспал два часа, перед этим проведя добрые сутки за картами, документами и записками со слежки… - Сам посуди – его всегда увозили не больше, чем на час, а тут его нет уже целых три, - рыжий скривился, - чует мой нос, что-то тут нечисто. - Ну да, кролики ведь хорошо нюхают… Вспышка боли в затылке говорила о том, что Лави отвесил другу по голове. С тихим кряхтением потерев пострадавшее место, Аллен поднял голову и попытался сосредоточить взгляд на темных воротах с кое-где облупившейся краской. - Если его не привезут в течении пяти секунд, я засну прямо на асфальте. Вдруг, Лави усмехнулся и кивнул в сторону дороги. - Обломись, Уолкер, поспать тебе не удастся. Судорожно дернувшись, Аллен едва не навернулся на камень асфальта, споткнувшись об трещину, оцарапал ладонь об кирпич и буквально впился взглядом в дорогу, натянувшись, как струна. Лави, не менее напряженный, пристроился сзади. Черный Опель плавно подкатил к воротам. Уже начинало светлеть, небо подернулось бледно-сиреневой предрассветной дымкой, и Аллен смог разглядеть в стеклах автомобиля знакомый силуэт на заднем сиденье. Стало чуть спокойней, и юноша облегченно выдохнул. Тем временем, Опель несколько раз подал тревожные гудки, и ворота, натужно и хрипло заскрипев, отъехали в сторону, пропуская машину. Лави пихнул Аллена в спину, и тот подошел ближе – так, чтобы стало видно происходящее в тюремном дворе. Опель проскочил шлагбаум, немного проехал вглубь и замер в стороне от въезда, открывая юношам прекрасный обзор. Из первой двери вынырнул уже знакомый им мальчишка, который вел Канду к машине утром – он был очень взволнован, и даже не расстоянии было очевидно, что его бьет нервная дрожь. Аллен и Лави обменялись многозначительными взглядами и снова вернулись к машине вниманием. Вторая дверь открылась почти сразу после того, как мальчишка вышел наружу. На землю плавно соскользнул довольно высокий блондин в форме Рейха. Поправив фуражку, он потянулся. - Это что еще за хрен? – буркнул Аллен. – Утром его не было. - Кто его разберет, - пробормотал в ответ Лави, задумчиво наблюдая за тем, как блондин двинулся в обход машины к противоположной двери. – Знать его не знаю, но рожа знакомая. Я его явно где-то видел… - Где? - Да черт знает, не помню. Аллен повернулся в сторону машины, и сделал это как раз вовремя, чтобы увидеть, как из второй задней двери выбрался тот, чьего появления они, собственно говоря, и ждали. Юноши внимательно смотрели, как к ним подошел малолетний шкет-лейтенант, и как Канда двинулся с ним к тюрьме. - Ладно, Аллен, пошли. Больше нам тут делать нечего. Рыжий повернулся на каблуках и пошел по улице вниз. Англичанин же провожал взглядом мечника, и на какой-то миг ему показалось, что тот как будто сгорбился; смотря на то, как горделивый мечник чеканит шаг, на сердце защемило. Но тут его окликнул Лави, и парень спешно побежал догонять друга. Увидеть, как Юу смотрит ему в спину, он уже не мог. *** - Эй, Тикки. - Что? - А ты никогда не хотел залить свою душу формалином? Бархатная подушечка коня опустилась на белую клетку, и Роад заинтересованно разглядывала позиции других фигур на доске. - Зачем мне это? - Не знаю, - тонкие аккуратные пальцы подхватили ферзя, - просто интересно, как сделать консервы из старых писем, - пешка сошла с доски, - или засолить мысли. Как думаешь? Мужчина отложил толстый фолиант и кинул взгляд на шахматную доску. - Наверное, это было бы забавно. - Знаешь, реальность так жестока. Вот, казалось бы, жил и жил человек, а нет – теряет все одно за другим. Раз, два, три, четыре… Девушка столкнула с доски ровно четыре белых пешки. - А еще забавнее то, что сам человек с этим ничего сделать не может. Мечется, бегает, спешит, а все одно, как муравьишка копошится. Беспомощный и слабый. Микк ухмыльнулся и сдвинул короля ровно на две позиции. - Что позволено Юпитеру, не позволену быку. - Значит, я и ты – Юпитер? - А ты как думаешь? - Я? Никак. Роад столкнула с доски последнюю пешку. - Цугцванг*. Поднеся ко рту сигарету, генерал-майор удивленно посмотрел на доску. Две пешки, два короля. Оба имеют возможность взять пешки, но ситуация все равно остается ничейной. - Вот и у нас так. Как бы наш полковник не поступил, - Роад повела ногтем по черному королю, - лучше ему все равно не станет. Тикки насмешливо улыбнулся: - Но мы тоже остаемся не в выигрыше. - А вот тут ты ошибаешься, – девичий палец лег на белую пешку, - у нас с тобой есть козырь в рукаве. Козырь, ради которого и сам король согласится на проигрыш. Мнимый цугцванг… но только для них. Цугцванг (нем. "Zugzwang", "принуждение к ходу") — положение в шашках и шахматах, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позиции.