Карнавал тлена

музыка главы Флер - Сердце кстати, глава несколько... хм... странная, потому как, посреди написания, я переполз с буком к телеку и включил диск со Спиритом... я сильно плакал Т^Т так что, вторая половина главы - бред сопливого автора т.т а, еще - тут вычитка плохая, вот. у беты биология. :\ У Аллена замерзло все: от пальцев на ногах и до кончика носа, прежде светлого алебастрового оттенка, теперь же – насыщенно-красного с бордовым отливом на особо пострадавших местах. Рук и ног он не чувствовал вовсе. Казалось, пока он бежал, и его колени задевали друг друга, это и не его ноги были, а ватные конечности, которые отобрали у куклы или манекена. Создавалось ощущение их опухлости, хотя, по сути, опухнуть им было не из-за чего. Но Уолкер чувствовал себя именно так. Пальцы гнуться отказывались, а когда он пытался согреть их своим дыханием, лишь отвечали горячей болью протыкающих кожу иголок; легкие сжимались с каждым вдохом от опаляющего ледяного воздуха, и несколько раз юноше казалось, что все его естество разрывается изнутри от собственного давления: как если бы он попал в вакуумное пространство. Дышать было трудно, грудь теснило, словно туда засунули огромный кулак и перекрыли трахеи. Он решил не считать шагов. Аллен не смотрел по сторонам – ни направо, ни налево. Свет раннего, робкого утреннего солнца казался предательски ярким и беспощадно обжигал кожу непокрытую одеждой. Зачем они бежали? От кого? Аллен так и не понял. Просто в один момент его ноги предательски заторопились, побежали, хоть он и пытался вслух пристыдить себя и идти нормальным спокойным шагом. Все, что получалось – это просто бежать, стараясь как можно дальше выбрасывать ноги, нелепо размахивать руками и задыхаться, ощущая хлещущие по лицу потоки холодного воздуха. Лави что-то кричал ему вслед, но в итоге двинулся вслед за седовласым, ругаясь на всю улицу и стараясь не потерять спадающий парик. Хотя, разве теперь он был нужен? Уолкер бежал и бежал, бежал так, словно за ним гналась свора обезумевших псов. Бежал вперед, не разбирая дороги, а перед глазами так и стоял образ полковника – осунувшийся и сломленный. Нет, неправда, не может быть. Канда так просто не сдастся, это же Канда! Канда… Друзья миновали еще несколько спящих кварталов. Старый дом из красного кирпича с осыпавшимися кусками барельефа под самым карнизом свернул влево, и Аллен выбежал на довольно широкий проспект, еще безлюдный и такой же серый. Он остановился, чтобы немного перевести дыхание; на проспект выскочила грязная машина. Парень рванулся вперед. Уронил перчатки, которые так и забыл одеть, остановился, чуть не повернул обратно и снова кинулся бежать, беззвучно крича в каменную пустоту улицы, а автомобиль так и несся за своей добычей – их разделяло триста метров, потом двести, сто, пятьдесят, двадцать… Уолкер повернул голову, желтоватый огонь заляпанных фар опалил ему глаза. Не было машины, только слепящий сноп света, пылающий факел, с силой брошенный в лейтенанта, рев – сейчас, сейчас она его догонит!.. Аллен споткнулся и упал. Лицо оцарапало мокрой плиткой мостовой и кожу прошило болью; в тот же момент, машина, коротко мигнув поворотниками, свернула на перекрестке и пропала из виду. Это были не преследователи, не наряд эсэсовцев-полисменов - просто ранние жители, направлявшиеся по своим делам. Он медленно поднялся на ноги, глядя вслед автомобилю. Колени дрожали, и Аллен стоял, пошатываясь, как пьяный, только что вышедший из кабака гуляка. В потревоженном воздухе оседала тяжелая от влажности пыль; Уолкер ощупал ссадину на щеке. «Меня никто не хотел убивать». Аллен побрел по тротуару, приказывая ослабевшим от долгого бега и падения ногам двигаться. Каким-то образом он подобрал перчатки, но не помнил, как нагибался за ними. А сейчас он просто замер на месте, перекладывая их из одной руки в другую, как игрок карты, перед тем как сделать сложный ход. Почему-то сразу вспомнилось, как он играл в карты с Лави, давным-давно. Тогда он еще был неплохим шулером. «Интересно, а Канда умеет играть в карты? Я мог бы его научить, когда он освободится». - Эй, Аллен! А-а-аллен! Лави наконец смог его догнать. У рыжего было сбито дыхание, и, подойдя к юноше, он нагнулся и поставил руки на согнутые в коленях ноги, чтобы немного передохнуть. - Ал, да что на тебя нашло? Аллен?.. – ладонь друга легла на плечо, а седовласый явственно ощутил, как на шею ложатся тяжелые цепи. - Лави, я такой слабак… Я… ведь даже помочь ему не могу, стоять и смотреть только. Я ничтожество, тупой бобовый стручок. Пальцы полковника внезапно с силой сжались на плече Аллена, и он рывком развернул его к себе лицом. Светло-серые глаза застилали слезы. Молчание. Шепотом произнесенное имя. Ожидание. Наконец, спустя минуту, веки лейтенанта дрогнули. Еще минута ожидания – по розовеющим от холода щекам скатились две прозрачные слезинки и, пробежав по подбородку, скрылись в белом шарфе. Они молча смотрели друг на друга, пока небо неумолимо продолжало светлеть. А затем Лави, словно очнувшись, быстро протянул вторую руку, схватил Аллена за локоть и потащил в сторону южной части города. *** - Я вел себя, как дурак, от начала и до конца. Наделал кучу глупостей. Мне нельзя тут долго оставаться. Я должен идти, я должен ему помочь, убить охрану, взорвать стены, вытащить его оттуда… - Уолкер, если не прекратишь говорить, отведаешь антисептик на вкус. - Но, Линк… - Аллен, послушай Говарда, времени для самобичевания у нас будет еще навалом. Уолкер покорно смолк. Они сидели на кухне в квартире Лави. Линк обрабатывал щеку Аллена, а рыжий полковник стоял в проходе, облокотившись о косяк и скрестив руки на груди. Он выглядел совсем не таким радостным, как еще несколько часов назад, когда на пути к тюрьме бессовестно веселился над тем, что у Уолкера не растут усы. Теперь, молча наблюдая за тем, как блондин накладывал на пострадавшую часть лица бинтовую накладку, Нойманн был совсем серый – угрюмое выражение лица, опущенные плечи и серьезный, сосредоточенный взгляд человека, чей разум занимали не самые радужные мысли. Лави думал, и то, о чем он думал, совсем его не радовало. Наконец, Говард закончил. Бинты, обеззараживающий порошок и зеленка вернулись в небольшую солдатскую аптечку, и он опустился на стул рядом с Алленом. Долгое время все трое молчали. - Во всяком случае, ты делал эти глупости из-за стоящего дела, - внезапно сказал тихим голосом Лави, - ты просто не хотел сделать ему хуже… - Нет, Лави, я просто беспомощный трус, - резко ответил Аллен и закусил губу. Было мерзко - и от запаха антисептика, и от отвращения к самому себе. - Когда же это могло случиться? Мой лучший друг, всю жизнь идущий по заповеди не сдаваться, опускает руки? – в голосе рыжего чувствовалась горечь, перемешанная с жесткостью разозленного юноши. Пожалуй, Аллен никогда не видел, чтобы дружелюбный рыжий смотрел на кого-то с такой явной неприязнью. Иронично. - Ты будешь слабаком, если сейчас же не перестанешь ныть, как девка. - Лави, ты говоришь сейчас, как Канда. Нойманн хотел сказать еще что-то, но Линк опередил его. - Так как вы добрались до тюрьмы? – он давал понять, что дальнейший спор не имеет смысла. Лави и Аллен молча переглянулись. - Ну, как бы объяснить… - Добрались-то нормально, а вот дальше все пошло не так, как мы рассчитывали, - неожиданно твердо даже для самого себя произнес Аллен. Нужно было говорить – если бы он стал молчать, слушая Лави, он бы просто завыл, - Они продержали его слишком долго, до первого света, так что посмотреть, ослабевает ли охрана ночью, мы не смогли, – в горле запершило, и Аллен закашлялся. - С ним был еще один сопровождающий. Раньше мы его не видели. - Блондин такой. С косичкой сзади, – услужливо вставил рыжий. - Блондин с колоском сзади? – Линк недоверчиво нахмурился и повернулся к Аллену, - Уолкер, ты уверен? Аллен кивнул. - Абсолютно. Со зрением у меня все хорошо, да и Лави подтвердил. - В таком случае, я знаю, кто это. Но, боюсь, вам подобное не очень понравится. Уверенный взгляд двух пар глаз служил ему ответом. Говард вздохнул. - Это личный адъютант генерал-майора Микка, полковник Михель Зайлигер. Лави подавился яблоком, которое успел утянуть из вазочки со стола, а Аллен покачнулся на стуле и чуть не рухнул назад, вовремя схватившись за край табуретки Линка. - Что-о-о?! Что он забыл у Канды?! – завопил рыжий, ошарашено вперившись в майора. Аллен же принялся лихорадочно соображать. - Если он был с Кандой, значит это как-то связано с Микком… А если принять тот факт, что уезжали они без него, а вернулись с ним… То возили Канду вовсе не в Гестапо к Рувилье, а в управление Тикки?! - Так и знал, что он Юу в покое не оставит, - протянул Лави, нахмурившись снова. Линк кивнул. - Твои рассуждения вполне логичны, Уолкер, - на пару секунд он остановился, - я с самого начала сомневался, что его везут к инспектору Рувилье. Аллену показалось, что ему дали обухом топора по голове. Судя по выражению лица Лави, невидимый «лесоруб» был довольно зол. - Э? - Ну, я ведь его помощник, а значит, меня бы вызвали в управление. Вы ведь оба знаете, что меня вызывают туда на любой допрос, а уж что говорить о военном обвиняемом в предательстве. Злобный рык вырвался из горла седовласого парня, и Лави с ужасом на лице отступил на пару шагов назад. У друга автоматически включился «темный» режим. - А ты не мог об этом раньше сказать, а?.. - Смысл? Вам бы все равно пришлось туда идти. - Да, но я бы… - Так, А-а-аллен, давай без членовредительства, ладно!!! – торопливо произнес Лави, уже готовый, в случае чего, оттаскивать озверевшего друга от майора. - Ладно, все, забили, - с явным облегчением закончил рыжий, когда Аллен, все еще надутый, но уже не такой рассерженный, сунул руки в карманы брюк и, нахохлившись, снова уставился на блондина в явном ожидании продолжения его речи. Линк, воспользовавшись этим, тут же снова начал говорить: - Если в дело вмешался Микк, то все усложняется. - И снова кое-кто говорит очевидности, - буркнул Аллен себе под нос. Говард в очередной раз сделал вид, что ничего не услышал. - … Я довольно хорошо его знаю. Если ему что-то нужно, он точно это получит. - И что ты предлагаешь делать? – Лави вопрошающе изогнул бровь дугой. - Ну, в кои-то веки, я могу позволить себе воспользоваться служебным положением, - Линк ухмыльнулся, - можно попробовать узнать, что ему от вашего полковника нужно. Дружное молчание. - Ну, иди и узнавай, - лаконично изрек Аллен после паузы. Лави прыснул в кулак, а Говард возмущенно схватил ртом воздух. - Ну, Уолкер… - видимо, это было последней каплей для чаши терпения, которая, всю неделю расшатываемая на своем постаменте подколками седовласого. Злобно сверкнув глазами, Линк вскочил на ноги, - Ну что ж, раз того требует наш повелитель желудка, так тому и быть. С этими словами, он развернулся и вылетел из кухни. Звякнула вешалка, раздался характерный лязг замка. Пронеслось по подъезду эхо от шагов, и все смолкло. Лави заржал в голос. - Ну, Ал, ей-богу, иногда такое скажешь, что хоть стой, хоть падай! Глядя на то, как рыжий корчится от смеха, Аллен слабо улыбнулся. Почему-то теперь он ощутил страшную усталость. - Ладно, Лави, я пойду… хочу немного поспать. Не слушая, что сказал ему друг, Аллен вышел. Когда он открыл дверь спальни, ему показалось, что он вошел в холодный, облицованный мрамором склеп. Непроницаемый мрак, ни намека на залитый солнечным сиянием мир за плотно задернутыми шторами. Пустая комната, куда не долетает ни один звук огромного мира за окном. Но, может быть, оно и лучше, что здесь не слышно грохота взрывов? Пулеметных очередей? Криков людей? Аллен тяжело опустился на край кровати и почувствовал, как улыбка соскользнула с его лица, подтаяла, оплыла и отвалилась, словно воск слишком долго горевшей свечи. Мрак и темнота – неужели за окном только начался новый день? В комнате было холодно, но юноша почувствовал, что задыхается. Однако он не раздвинул штор, не открыл оконной двери – не хотел, чтобы сюда проник свет. Полумрак комнаты был одеялом, в которое Аллен был готов укутаться с головой, заткнуть уши, спрятать лицо от всех и всего. Как трус. Прошла целая неделя. Неделя бесконечных споров, слежек, газет и отчетов, сотен ссор и перепалок. И семь вечеров, проведенных с одной-единственной мыслью. «Завтра мы обязательно его вытащим». И семь дней, проведенных в бессильном отчаянии человека, который в ближайший же час должен погибнуть от действия неизвестного человечеству яда. Есть ли чувство ужаснее, чем ощущение собственной ненужности? Это Лави искал информацию в отчетах и докладах, рыл газеты и крошечные записки между канцеляриями. Это Говард расспрашивал всех, кто мог хоть что-либо знал, бессовестно нервировал своего начальника. А Аллен просто сидел здесь, с каждым днем все больше теряя надежду. Он тряхнул головой и взглянул на пустую стену перед собой, и тотчас на ней возникло лицо Канды, такое, каким оно сохранилось в его памяти. Прекрасное… нет, даже больше, - удивительное. Это тонко вырезанное лицо напоминало циферблат старинных часов, слабо светящийся в темной комнате, когда, проснувшись среди ночи, хочешь узнать время и видишь, что стрелки точно показывают час и минуту, и этот светлый молчаливый лик уверенно говорит тебе, что ночь проходит, и скоро снова наступит новый день. Аллен нашел в себе силы улыбнуться, только представив, как бы изменилось это лицо, если бы Канда узнал, что Уолкер позволил себе дерзость сравнить его с часами. И вот теперь… эту самую уверенность у него забрали. Аллен снова вспомнил посеревшее лицо японца. Потухшее, бесцветное. Лицо человека, совершенно смирившегося с тем, что подкинула ему судьба; покорившийся человек. Одно лишь осталось неизменным – та необычайная красота, какой обладало его лицо. Но и она словно стерлась от времени. Канда был горд и смел, уверенность в себе играла в каждом движении его тела – и вот теперь она исчезла. Но исчезла ли?.. Этого седовласый не мог сказать наверняка. Возможно, это были лишь его домыслы, воплощения страхов и ярлыков, которые он навешал на людей, заключенных в тюрьмы. Возможно. Он вообще не был ни в чем на тот момент не уверен – не предаст ли их Линк, так странно согласившийся помогать; не струсит ли Лави, когда поймет, что выход у них есть лишь один; и получится ли у самого Аллена сделать то, что он задумал. Аллен обхватил голову ладонями и лег на спину. Коснулся губами обветренных губ, вспоминая каждый миг того удивительного сна недельной давности. Подумай только, всего неделю назад он мечтал накормить Юу яблочным пирогом. У него есть задание, и он обязан это сделать. Убить. Нажать недрогнувшей рукой на курок и закончить все то, что начинаться было не должно. «Убить… какое омерзительное слово». Глаза вновь обожгло слезами. Хотя, одно Аллен все-таки мог сказать совершенно точно. Ему показалось, что он раздвоился, раскололся пополам, и одна его половина была подобна огню, вторая же – лед. И каждая половина его раздвоившегося «я» старалась уничтожить себе противоположную. Когда он проходил подготовку, то попал на курсы психологии и человеческого поведения. Это было обязательным пунктом для всякого, кто собирался иметь дело с разведкой. Никто ведь не может точно сказать, как поведет себя тот или иной человек, когда разведчик попытается выполнить свою работу – доложит ли, сбежит или же расскажет то, что ему известно… Разбираться в людских чувствах было тем, что Аллен умел делать хорошо, очень хорошо. Даже тогда, когда все мечты, все желания рушатся в одну секунду, и со скрежетом по стеклу человек просыпается в реальности, видя свою в ней беспомощность – он все равно верит. «И я такой же». Он встал, резко раздвинул шторы и, широко распахнув окно, впустил в комнату морозный утренний воздух. Солнце уже поднялось - его золотые лучи играли танцующими на ветру снежинками и выгоняли из гнезд растрепанных синиц, воробьев. Аллен улыбнулся, ощутив, как последняя слеза медленно скользнула по щеке. - Похоже, я действительно в него влюбился… *** - Помочь? Что за бред? - Да, вы не ослышались. Помочь. Канда хмыкнул. - Не считай меня идиотом, Зайлигер. Слышал я, как обо мне другие офицеры поют. У самих мозгов нет, вот и сплетничают, как бабы. Михель удивленно округлил глаза. - Даю вам слово, что ничего подобного не слышал! - Не лги, - голос Канды стал еще более резким. Он наполнился раздражением. Почему, почему нужно лезть, когда ему нужна лишь тишина? - Проваливай отсюда. Я хочу побыть один, - выдохнул он, поставил опустевший поднос на пол и лег обратно, закинув руки за голову. По стене камеры медленно скользил одинокий солнечный луч, изредка ломающийся, когда его хрупкие ножки спотыкались о черную сталь решетки. Совсем как люди – идут, идут, а когда перед ними вырастают замки препятствий, ломают ноги, падая в обреченность. По шороху ткани и тихим шагам Канда понял, что Михель подошел к двери. Рука в перчатке легла на ручку – влажно скрипнула кожа. - Полковник Канда, вы ведь понимаете, что с ним сделают после того, как вы попадете под расстрел. Он широко распахнул глаза. Небо заскрежетало; раздался оглушительный треск, словно руки великана разорвали вдоль кромки километры холста. - Все это – и слушание, и ваш конвой, и этот взрыв, и ваше заключение, - это просто ходы хорошо продуманной партии, и вы знаете, чьи руки водят черными фигурами. В соседней камере кто-то вскрикнул. Юу вздрогнул. «Одиночество заставляет действовать, искать, примерять на себя чувство ответственности. Ты стремишься к независимости, строишь из себя неприступную скалу с острыми краями. Ты жаждешь свободы… но твое спонтанное желание освободиться – лишь жалкая попытка утопить в себе желание быть кому-то нужным». - Почему я должен тебе верить? Почему я должен быть уверен в том, что ты меня не предашь? Если я соглашусь, то ты мигом доложишь Микку, и меня сегодня же набьют свинцом, как плюшевую игрушку ватой. Почему я должен считать, что так не случится? - Полковник, вы… Канда, ты ведь слышал о Лили Штайн? Однажды в детстве, когда родители отвезли его в Токио, он видел, как художник на улице писал этюд. Вода в банке стала тёмной и мутной, почти черной. И вот сейчас, спустя десятилетие, мечнику на миг показалось, что у него внутри много такой воды. Она подступает к горлу, норовя выплеснуться наружу. Грязная вода уже затопила лёгкие, и с каждой секундой она смерзалась на морозе. Становилось больно дышать, лед разрывал тело. - Замечательная смерть, не правда ли — от холодной воды, в которую опускал свои кисти художник? - О чем ты? - Да так… с рассудком прощаюсь, - Канда медленно сел, повернулся к Михелю. Разорванное небо снова затрещало, и губы мечника дрогнули. - Ты стал намного добрее, как я посмотрю? Мечник закрыл лицо ладонями. - Это не доброта. Это равнодушие. Блондин медленно подошел к нему и снова опустился на шаткий стул у кровати. - Я всегда считал, что равнодушие – это просто перефразированное название одиночества. Ты просто боишься впускать кого-то в свою жизнь. Полковник сделал это быстрее, чем успел даже понять, что делает. Ярость захлестнула его приливной волной цунами, он рванулся вперед, как охотничий пес – к жертве. Пнул ножку стула, выбив его из-под адъютанта, и с силой приложил его головой об пол. Михель тихо охнул и зажмурился – но не вскрикнул. Он даже не стал вырываться, когда холодные пальцы мечника сжались на его тонком горле. Ладонью брюнет ощущал, как ударяется между пальцев кровеносная жилка – но пальцев не разжал. - Не смей говорить о том, чего не знаешь, микковская шавка! Понял? Не смей, кретин недоебаный! Какого, блядь, черта вам всем от меня нужно, а?! Зайлигер приподнял уголки губ: - Ты ведь просто боишься к кому-либо привязаться. Из-за Алмы, да? Но этот мальчишка, Уол… Договорить он не успел. Пальцы Юу обагрились кровью из разбитой губы Михеля, и он вытер их об его же форму, с ненавистью прожигая юношу взглядом. - Кажется, я уже сказал, чтобы ты не лез в то, что тебя не касается. Я живу так, как хочу. Никто не жаждет со мною встречи. Я никому не нужен, и никто не надеется, что может быть нужен мне. И меня это вполне устраивает, понял? - Ты живешь принципом свободы и костей, но так ведь нельзя! - Моя жизнь, мои принципы. Пальцы Канды разжались. Он медленно встал. - Проваливай отсюда. Не нужна мне твоя помощь. Никакой Лили Штайн я не знаю. Какое-то мгновение, они смотрели друг другу в глаза. Потом, Михель поднялся на ноги. Он вытер рукавом алый от крови подбородок, поднял фуражку. От окна повеяло сквозняком – только сейчас парень осознал, что замерз. - Простите, полковник. Я думал, что… но я ошибся. Прошу меня простить. Оглушительно хлопнула стальная дверь. Канда не двинулся с места. Лишь стоял, продрогший, с лицом, похожим на ледяную маску, и слушал, как растворяются эхом в коридоре быстрые шаги. З.Ы. Люди, вы неблагодарны. Я пишу, блядь, стараюсь, а отзывов от вас почти не вижу. Я ведь могу и перестать писать.