Карнавал тлена

- Юу! Эй, Юу? Ты слышишь меня? Юу-у! - Да слышу я, слышу, не ори ты так! Юноша недовольно сморщился, демонстративно закрыв уши руками. Эта болтовня порядком начинала надоедать – хотя, было бы глупо ожидать от него чего-то другого. Даже не глупо, а наивно. Это же Алма. А кучерявый мальчишка, радостно хохоча, уже несся вперед, сшибая на ходу ногами полевые цветы. Он оглушительно смеялся, искренне радуясь наступлению нового дня; только-только проснувшиеся ромашки взлетали ввысь, сорванные его крепкими ладонями, заляпанными в краске и насквозь пропахшими чем-то неуловимо родным: как и весь он. Золотые стебли едва прогибались под его легкими ступнями, и Канде на миг показалось, что Карма летит. Он начал горланить какую-то песню, но Юу сделал вид, что сей звук ему неприятен и громко фыркнул. В ответ он удостоился лишь хитрой ухмылки. Впрочем, и Алма не смог увидеть смешка на тонких губах друга. - Знаешь, Юу, и все-таки, что бы там Бак не говорил, а нет ничего лучше, чем ехать куда-нибудь с утра пораньше. - И почему же ты так считаешь? – надменно поинтересовался японец, встряхивая взлохмаченной челкой. Не то чтобы он относился к этому утверждению с сарказмом – скорее надменность была частью привычки. Алма прищурился. На миг он задумался, закусил нижнюю губу, а затем стремительно подбежал к Юу. Схватил его ладонь, не слушая возмущенных воплей, и решительно положил себе на грудь, всматриваясь в сапфирового отлива глаза. - Чувствуешь? Чувствуешь это биение? Никогда, кроме как в заветные часы раннего утра, оно не будет таким живым, как сейчас. Сердце стучит, ударятся о клетку ребер, обновляет твою кровь, - Алма улыбнулся. - Разве ты не чувствуешь себя… живым? - Живым?.. Но кареглазый друг уже унесся вперед, оставив озадаченного японца стоять и смотреть ему вслед. «Живым?..» Канда медленно побрел следом, приказав ногам двигаться. Трава щекотала голые худые щиколотки мохнатыми лоснящимися колосьями, царапала нахальным молодым репеем, а Юу шел, задумавшись, и совершенно даже не ощущал, что в сандалии забилась пыль, а ремень от ножен изрядно натер плечо. - Юу, смотри! Смотри, какое красивое небо! Канда поднял глаза вверх. Небо над головой было пронзительно чистым – настолько чистым, что становилось не по себе. Светлое солнце цвета топленого молока пронизывало своими лучами эту робкую голубизну, словно хрустальный бокал, наполненный водой. Лазоревый пурпур восхода, только что сошедшего на нет, еще тянулся вдоль горизонта; терпко пах цикорий и бессмертник. Канда зачарованно проследил за тем, как пронеслась черным мазком по бирюзе небесного холста ласточка, и в лицо ударил сноп пушистых семян одуванчика. - Ха-ха, так засмотрелся, что даже не заметил! Алма продолжал смеяться, пока брюнет, кашляя, чихая и отчаянно ругаясь, стряхивал с лица и волос лохматые парашюты. Когда последний из назойливых пассажиров отправился-таки в свое путешествие, юноша нахмурил брови и раздраженно выплюнул: - Тебе совсем заняться нечем, так ты идиотничать решил? И вновь в ответ лишь смех. По радужке оттенка крепкого чая прошлась лукавая искорка, и Алма растянулся в широчайшей улыбке. - Эй, Юу-у, а у тебя еще один на реснице остался… - Ч-чего?! – на миг подросток стушевался. – Ну, убери её. - А волшебное слово? - Быстро! Карма недовольно нахмурился и надул щеки: - Юу, не будь таким грубым, я же… - Я так понимаю, что ты мне его не уберешь. На каком глазу? - На правом. Уже прикоснувшись ладонью к веку, он понял, что дал дурака. Пушинка не убралась, а скользнула в глаз, неприятно царапая и заставляя слезиться. Канда чертыхнулся, принялся тереть глаз, безуспешно пытаясь достать надоедливое зернышко. Алма наблюдал за этим, преувеличенно сильно обидевшись. Однако терпение его имело свой конец, стоило мечнику ткнуть себе пальцем в глаз – с неизменным смехом подросток подскочил к другу, ловко оттянул веко и, подцепив краем ногтя намокший от слез пух, небрежно стряхнул на землю. - Ну, так ведь лучше? - Я тебя о помощи не просил. - Глупый Юу! - Тебя забыл спросить… - брюнет закатил глаза, когда Карма открыл рот для ответа, и быстрым шагом направился вперед – туда, где качалась под самым куполом неба верхушка столетнего дуба. - Будем тут стоять и дальше, опоздаем на автобус. - Эй, постой-ка. Алма подскочил к Канде со стремительностью молодой лани, схватил друга за локоть и развернул к себе лицом, придирчиво вглядываясь в тонкие черты. - У тебя глаз теперь красный и опухший… - И чт… Бывают такие моменты, когда вроде бы, говорить начнешь – и находится тут же какой-нибудь наглец, что осмелится тебя перебить свой репликой. И вот он говорит, говорит, говорит. Заканчивает и снова начинает, уже другую историю, совершенно не вспоминая о собеседнике. А когда фонтан красноречия таки иссякает, то ты уже и вспомнить не можешь, о чем говоришь. И не всегда ведь злишься на того, кто тебя прервал – бывает, такую речь затянет, что заслушаешься невольно. А потому, когда Алма лениво, словно нехотя, убрал сухие от ветра губы с алого века, Канда, по началу, и не нашелся, чем ответить. Только когда Карма вновь растянулся в улыбке, подросток смог обрести дар речи: - Ну… ты… я же просил так не делать! Кареглазый прищурился: - Но тебе ведь нравится, когда я так делаю, разве нет?.. - Тупица, нет, конечно! Нашел идиота! И вообще, иди быстрее, автобус ждет! - Ну, мы на него уже десять минут как опоздали. - Алма, твою!.. На автобус они действительно опоздали. Правда, не на десять минут, как предрекал Алма, но было не менее обидно смотреть, как водитель, словно не слыша отборных криков и ругани, с равнодушным лицом поворачивает руль от остановки. Когда юноши наконец-то добежали до места назначения, белый автобус уже скрывался за поворотом. - Ну молодец, Карма. И че мы теперь делать будем?! – озлобленно прошипел Канда, отправляя вслед автобусу испепеляющий взгляд и тут же посылая его другу. Правда, на кучерявого это не произвело никакого впечатления. С неизменной улыбкой на пол лица, он развел руками и лаконично констатировал: - Пешком, Юу, пешком. - Пешком? До Кориямы? Связался с придурком. Алма показал язык. - Сам такой. У тебя другие варианты есть? - Мы из-за тебя опоздали! - Другие варианты есть? - Да ты… пошли, - ничего, кроме как чертыхнуться и двинуться вперед, Юу не оставалось. Шли молча. Солнце становилось все увереннее, вступая в свои права и гуще осыпая золотом сухую землю. Сквозь песок дороги пробивались крохотные ростки, но они были совсем желтыми и иссохшими. Лениво стрекотали цикады из придорожных кустов, вторя неизвестной Канде птице, что назойливо чирикала с высоты изогнутых лип. Брюнет слышал, что Алма бодро вышагивал позади: крошки камней и застывших комьев мокрого песка хрустели у него под ногами, а голос выводил очередную незадачливую мелодию. Она была совсем глупой и абсолютно бессмысленной, но, по воле судьбы или чего-то кроме, Канда заслушался до такой степени, что не заметил довольно глубокую яму прямо по траектории своего движения. Невнимательность оказалась чревата шумным и сильным падением, сопровождаемым огромной ссадиной на колене и полным ртом дорожного песка. - Черт! Юу резко вскочил на ноги. Оцарапанную ногу кольнуло болью; он скривился, выплюнул песок изо рта и принялся с остервенением стряхивать с себя пыль и все прилежащие к ней прелести, не отрывая, однако, озлобленного взгляда от друга, который просто сгибался пополам от хохота. - Ох, черт… Юу…а –а –а – ха - ха… ну ты и падаешь… ха – ха… эй, Канда, не надо меня бить, Юу-у!!! – он едва успел увернуться от кулака с разодранными костяшками пальцев, и Канда лишь черкнул по смуглой щеке. - Святое дело – поржать, когда кому-то больно?! - А то! Брюнет снова скривился. Алма вернул на лицо былую улыбку и медленным шагом пошел дальше, тихо посмеиваясь. Мстительность взыграла в подростке с новой силой – тихо зарычав, он рванулся с места, стремительно нагнал Карму и пнул того под колено, вложив в удар всю силу, и с довольной ухмылкой наблюдал, как шатен рушится в заросли крапивы. Нет ничего слаще воплей ужаленного человека. *** Светлое и приятно лучезарное солнце мирно всплывало под узким и длинным дождевым облаком, то сияя, то снова ныряя в его лиловый туман. Тонкие края легких растянутых облаков, похожих на перья из порванной подушки, сверкали радужными переливами, похожими на блеск кованого серебра. Но вот опять хлынули играющие лучи - небесное светило всё так же смело, отчаянно весело поднималось ввысь, награждая маслянистым ореолом высокие золотисто-серые облака, что теснились к земным берегам, подобные раскиданным по прозрачным рукавам ровной синевы. Они шли уже довольно долго, около часа, если и не больше; по ногам начинала расползаться тяжелая, липкая усталость, а в висках неприятно тянуть от припекающего солнца. Трасса была пустынна - ни машин, ни людей не попадалось им навстречу; душный воздух обжигал пересохшие губы; дрожащий от зноя воздух стелился зыбким маревом вдоль горизонта, просачиваясь лентами едва лилового сияния сквозь тонкие стебли придорожной травы. Желтая пыль сплеталась с терпко пахнущей полынью в искрящий ослепляющим блеском витраж, цветными стеклышками разномастных полевых цветов отражаясь на болезненно прищуренных глазах. Редкие кусты больше походили на огромные иссохшие клубки перекати-поле, со своими темными ломаными ветками и сморщенными листьями, на которых облюбовали себе места для сна куколки бабочек. Алма шел рядом, немного прихрамывая на особенно пострадавшую от крапивы ногу. Лоб его был покрыт мелкими капельками испарины, и казалось, что он сейчас раскроет рот и высунет длинный розовый язык, как уставшая от жары собака, но в то же время его лучистые глаза продолжали сиять непреодолимой жаждой жизни. Даже под палящими лучами он оставался бодр и весел, уже не обижаясь на Канду и изредка его подтрунивая. Юу было трудно это понять. Они прошли еще несколько метров. Дорога сделала крутой поворот влево, вильнула меж густых зарослей акации и вывела юношей к хрупкому мосту через узкую речушку. Русло огибало поля уходящим прочь полукругом; стальные отблески воды, часто и ярко сверкая, обозначали её течение. Было слышно, как плещется там, внизу, редкая рыбешка. Дорога восходила сначала на холм, как бы постепенно подбираясь змеиным хвостом к мосту, на вид казавшемуся таким лебезным, что становилось страшно – а не сядет ли на него крохотная птаха, и не рухнет ли он прямо в воду? Хотя на ум сразу приходило другое. Даже если бы подобное случилось, река была слишком мелкой, а мост – не настолько высоким, чтобы можно было пострадать при падении… Холм спускался вниз почти отвесным обрывом, и сквозь песок и камни пробивались стебли пыльных ромашек. Канда решительно направился к мостику; Алма поспешил за ним. Доски натянуто заскрипели под двумя парами ног, и Юу услышал, как фыркнул друг: - Фу, отвратительный звук! Что-то заставило мечника замедлить шаг. Медленно развернувшись, он подошел к бортику моста. Прозрачная, почти стеклянная вода мирно несла свои волны вдаль, через зеленые поля и шелестящие колосья спеющей ржи. Тихое журчание о камни, которыми было усеяно дно, сходилось в единоголосье с пением птах, которые вольготно устроились на ветвях старой ивы. Ветви её, склонившиеся к воде от тяжести собственных листьев, царапали зелеными серьгами дрожащую кромку воды, и от них расходились по сторонам длинные вытянутые круги. Канда перегнулся через борт и посмотрел вниз. Отражение было зыбким и нечетким из-за ряби, и юноша мог видеть лишь размытые контуры лица и темный ореол волос, собранных в растрепанный хвост. Но он не мог оторвать взгляда от этого лика в воде, ибо было в нем что-то такое, от чего внутри все стягивало в тугой узел. Предчувствие? Плеснула хвостом рыба. Отражение разбилось, разлетелось брызгами осколков, и Юу, отпрянув, снова пошел вперед. Он чувствовал удивленный взгляд Алмы на своей спине – но друг промолчал, а Канда не нашел ничего такого, о чем стоило бы говорить. Река осталась позади. Дорога вильнула, ушла под гору, прошла через негустой лес с высокими кипарисами и вышла на открытое поле, усеянное сиренью моря цветов лаванды. Вдали белели первые домишки Кориямы. *** Алма заговорил лишь тогда, когда они вошли в деревню. Канда успел заметить, что друг успел сплести себе венок из цветов, и теперь он ярким пятном оттенял темноту его волос, похожий на витиеватую корону. - Странно, правда? Тут всегда народу полно, а сейчас… Юу огляделся вокруг. В словах Кармы была правда – Корияма была одной из самых больших деревень в округе, и видеть широкие улицы безлюдными было совсем не обычным делом. Разномастные минка и более новые кирпичные одноэтажные постройки в любой другой день радовали насыщенностью красок: крыши и окна сияли чистотой, в садах на живых великолепных деревьях с густыми кронами заливались ручьями птицы, а колокольчики над дверьми смеялись так же звонко, как и улыбчивые жители этой деревни. Здесь никогда не было грустно: не имея крупных производств, жители выращивали карпов, растили пшеницу и рожь, а свободное время проводили за веселыми играми и театральными сценками, которые сами и ставили, или же за дружным пением. Дети играли, взрослые рассказывали разномастные байки… Родители любили приезжать сюда. - И правда чудно. И ведь нам с тобой даже не у кого спросить, куда дальше. Эй, Юу? Теперь же все было совсем по-другому. Серость била из всех щелей: из небрежно задвинутых шторок на окнах, криво прикрытых дверей, высохших темных деревьев. И вокруг – никого. Только лысеющий кот со спутанной шерстью скользнул у ног Канды, недовольно мяукнув. - Да где все? – удивленно спросил вслух кареглазый, подходя сзади к другу. - Где? Только сейчас, когда он отшатнулся, чтобы Алма не наступил ему на ногу, Юу заметил деталь, которой не увидел раньше – по дороге, в сторону главной деревенской площади, тянулась вереница тяжелых следов от машин. Широкие шины как будто вдавливали в глинистую землю – отпечаток каждого рисунка можно было отчетливо разобрать на расстоянии метра. Канда нахмурился. - Кажется, я знаю, каков наш последний пункт назначения. - И какой же? Он ткнул пальцем в следы: - Видишь? - Вижу, - дальше говорить было не нужно. Алма понял его без слов. В воздух взметнулась пыль: двое молодых людей кинулись бежать по направлению следов. С каждым шагом, с каждым глухим ударом стопы о землю все яснее ощущалось висящее в воздухе напряжение. Оно просто звенело, эхом отдаваясь в ушах ударами сердца – было даже странно, как они могли не почувствовать его раньше. Но кроме этого самого беспокойства, витало в этих воздушных волнах и еще кое-что. Ненависть. Людские голоса. Незнакомый, лающий язык. Женский плач. Канда ощущал, что сердце колотится уже где-то в районе кадыка – но он заставил себя бежать еще быстрее, не замечая рези в горле и бьющего по ногам меча. Алма не отставал от него, было слышно его хриплое дыхание. Юу чуть не упал, когда дорога резко ушла вниз – кареглазый схватил его за рукав и потянул на себя, пока ноги брюнета не нашли опору, и пока он не смог снова пуститься в стремительное движение. Лента на волосах ослабла, и темные пряди нещадно ударяли по раскрасневшемуся лицу. Голоса стали громче, крики – отчетливее. Они приближались. Канда понял, что они достигли цели, когда путь ему перегородили два больших автомобиля, покрытых черной лаковой краской. От них веяло жаром, и можно было сразу понять, как горяча на ощупь их сталь. Подросток медленно обошел машины, переводя дыхание. Отец рассказывал о таких. Бак говорил о них. Немецкие Кубельвагены. Они загораживали узкий проход к площади между двумя весьма старыми домами. Люди были там, на площади – гомон и гул голосов спутать было нельзя ни с чем. - Алма, подойди ко мне. Друг мгновенно оказался рядом, в глазах читалось недоумение. - А что случилось-то? Рука брюнета легла на рукоять катаны, и меч покинул тканевый футляр. Канда нахмурился и тихо произнес: - Постарайся не отходить от меня. Они поспешно нырнули меж автомобилей, миновали проход и, наконец, попали на площадь. Они была забита людьми. Женщины, мужчины, старики, дети – все они стояли плотной толпой по одной стороне площади. Кто-то плакал, кто-то кричал, ну а кто-то просто наблюдал за тем, что происходило вокруг со смиренным покаянием на лице. Смеющихся не было. Вдоль толпы ходило несколько японцев в военной форме. Канда не увидел на них особых признаков отличий: простые японские солдаты. Куда больше его привлекла группа людей, что находилась по другой стороне улицы. В длинный ряд были выстроены несколько столов, буквально заваленных бумагами, писчими принадлежностями и какими-то флаконами и бутылочками на белых поддонах. За столами сидели люди со светлыми волосами и миндалевидными, широко распахнутыми глазами - явно не японцы. Одетые в белые медицинские халаты, они разделялись на две группы: одни сидели и что-то торопливо писали в тех самых бумагах, другие, по-видимому, проводили медицинский осмотр тех, кто собрался на площади. Тех, кто уже прошел осмотр, также делили на две группы: одних сажали в большие грузовики с черными драпами, других отправляли внутрь небольшого шатра. Вот для чего были выстроены пять очередей, змеями изгибающихся от одного конца площади к другому. Вдоль этих рядов ходили мужчины, внешне похожие на врачей, что сидели за столами – различие было лишь в том, что у этих на плечах висели огнестрельные ружья, а вместо докторских халатов – черная военная форма с алыми нарукавными лентами. Не составляло особого труда понять, что за черный символ изображен на этих повязках. Да даже без этой формы и без этих лент Канда мог легко определить, кто такие эти люди. Все было видно по глазам. Они смотрели на толпу японцев свысока, так, будто это были животные, а не люди. Нет, даже не животные: мусор под ногами. Тех, кто выбивался из очереди, они кулаками загоняли обратно, с невозмутимым спокойствием на светлокожих лицах возвращаясь к несению своего поста. - Теперь ты понял, зачем приказали всей молодежи съезжаться сюда? Алма стушевался, и Юу отчетливо ощутил, как мечутся в голове друга сомнения. - Они… нацисты? - Они самые, - мечник сжал губы в нитку. - И они набирают силы для армии. Лицо Алмы вмиг потеряло цвет, плечи словно опустились. Он расширил глаза и шатнулся назад. - Но ведь… это получается… они хотят забрать нас на войну?.. - Да, на войну. - Убивать?.. – это слово он произнес шепотом. Лицо Кармы исказилось ужасом, когда Канда кивнул. Он слышал его прерывистое дыхание, видел глаза, наполненные страхом. Алма тихо повторил его имя – еще и еще раз, а затем со странным звуком - то ли затяжным смешком, то ли жалобным стоном схватил Юу за руку и бросился к проходу между домами, откуда они и пришли. Канда поймал его за локоть, втащил обратно на площадь. Карма стал вырываться. - Алма, стой! Подожди! Перестань, прошу тебя. Ты ничего не понимаешь… Да перестань уже истерить!!! – мечник с силой ударил друга по лицу и, схватив за плечи, сильно встряхнул. Губы Алмы снова произнесли его имя. - Алма, - слова давались брюнету тяжело, но и молчать он был не в праве. - Послушай… Теперь уже ничего не сделаешь, понимаешь? Силы не в наш счет, пойми, я тоже не всесилен. Война – исход решенный, через год, два, но она начнется неминуемо, слышишь меня? Даю тебе слово, что я вернусь живым! Я смогу! Слышишь, Алма? И ты тоже сможешь! Мы оба сможем! – не в силах больше продолжать, Канда чертыхнулся и заглянул другу в лицо, затем взял его пальцами за подбородок. Вглядываясь в знакомые черты, он словно искал в нем себя. Искал ответ на вопрос, что же ему делать. - Хочешь ты или нет, а мы в это уже вляпались. Одиннадцать лет назад, когда мой папаша вручил нам оружие. Я знаю, мы катимся в пропасть, но, поверь, время пройдет, и мы найдем способ выбраться, я обещаю, я клянусь тебе! Карма больше не сопротивлялся. Канда отпустил его. Юноша глубоко вдохнул, обессилено прислонился к стене дома. - Ты ведь никогда не нарушал своих обещаний, да? - Не припомню за собой подобных вещей. - А я еще собирался за медом ехать… - Алма слабо улыбнулся, смотря куда-то за спину брюнету. - А теперь у меня нет времени даже на то, чтобы поцеловать тебя в последний раз. Юу даже не успел спросить, почему – сзади раздался холодный мужской голос. - А вы еще откуда? – на японском, но с заметным немецким акцентом поинтересовался он. Тишина. - Из Яехары. Эсэсовец окинул их придирчивым взглядом, от которого у Канды по спине прошелся неприятный холодок. Он крепче стиснул пальцы на рукоятке меча. Мужчина в то время уже успел извлечь из внутреннего кармана френча аккуратно сложенную бумажку и развернул её. Раздался характерный хруст листа, а Юу вдруг показалось, что это затрещали его нервы. Нацист прошелся глазами по строчкам, написанным вычурным почерком на листе, и поднял взгляд на двоих юношей. - Кто из вас Канда Юу? Горло сжало невидимой рукой, дышать стало трудно. - Я. - Значит, ваш спутник – некий Алма Карма? Алма кивнул. Эсэсовец ухмыльнулся. - В таком случае вы, Канда, пойдете со мной. Что касается Кармы, немец повернулся назад и пальцем поманил одного из тех солдат, что караулили людей в очереди. Тот мгновенно подбежал к ним. - Этого – в основной строй, - солдат кивнул и жестом попросил кареглазого идти за ним. Алма недоверчиво покосился на него, а затем повернулся к мечнику с немым вопросом в глазах. На это было слишком больно смотреть, а потому Канда лишь отвернулся, завесив глаза отросшей челкой, и тихо произнес: - Иди уже. Друг все так же продолжал смотреть на Юу, пока, наконец, терпение солдата не иссякло и он не потащил того за руку в строй. Мужчина снова растянул губы в ухмылку. - А нам с вами нужно поговорить в другом месте. Канда не оглянулся ни разу, пока мужчина вел его к одному из домов современной постройки. Заходя в двери, Канда заметил, что на одной из створ красовался плакат со свастикой. Юноша тихо зашипел и ускорил шаг. Эсэсовец провел его через еще несколько комнат, прежде чем они зашли в небольшое помещение в самом конце дома. Здесь стоял одиноко пустующий письменный стол и стул с кривыми ножками, очевидно, привезенные этими немцами – в обычном доме японца такие редко найдешь. В другом конце комнаты находилась еще одна дверь, и, скорее всего, она вела в какое-то подсобное помещение. Мужчина указал рукой на стул, коротко кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Мечник остался один. Какое-то мгновение он молча осматривал комнату, потом все-таки сел. Голые стены с потрескавшейся краской кое-где облупились, и Канда подумал, что именно так и выглядят тюремные камеры из рассказов Бака. Окно в комнатушке было маленькое, в самом углу, свет проникал слабо, и в помещении стоял прочный полумрак. «Интересно, начерта я здесь им нужен?» Словно отвечая на вопрос, щелкнул замок на двери, и с тихим скрипом она отворилась. Из-за темноты лица вошедшего было не видно, но по фигуре и походке было ясно, что это мужчина. Он медленно подошел к столу. Отодвинул второй стул, ранее не замеченный юношей, сел на него – и Канда смог разглядеть его лицо. Он не ошибся – это действительно был мужчина. На вид ему можно было бы дать не больше тридцати лет. Кудрявые, смолянисто-черные волосы приятным ореолом обрамляли красивое смуглое лицо с правильными, мягкими чертами. Но взгляд Канды зацепился за глаза. Миндалевидной формы, немного напоминающие кошачьи, невероятного оттенка прозрачного коньяка, отливающего золотыми бликами по тонкому стеклу бокала, и шоколадными вкраплениями ближе к зрачку. И сам взгляд этих глаз будто пьянил, окутывая Канду своим бархатным теплом, как тот самый коньяк. Голос у мужчины был столь же красив. Бархатный баритон. - Итак, Канда, приятно познакомиться. Полковник Тикки Микк. Юу едва нашел в себе силы оторваться от этих глаз, встряхнув волосами и нахмурившись. Какого черта? - Чем обязан? Тикки Микк улыбнулся, и брюнет ощутил, как внутри все сжимается в болезненной судороге. - Я наслышан о вашем таланте владения мечом. Не хотели бы вы служить под моим началом?..