Карнавал тлена

да-да, я мерзкий жопошник, который 2 с лишним недели не выкладывал главу. но няши... мой бук полторы недели назад глюкнул и удалил готовую, пришлось целиком переписывать. а у меня настал ужасный период творческого криза и завала в учебе тт простите~ з.ы. глава - говно, ибо я выжимал её из себя почти неделю. давайте, порадуйте меня отзывами о том, какое это фуфло. \уползает в эмо-угол\ а если серьезно... ребят, ну правда, напишите хоть что-нибудь. и так два партизана завелось г_г" В неких ситуациях нужно уметь управлять. Собой, другими, или же чем-то третьим – но данное умение крайне и остро необходимо. Другими – чтобы пешки были послушны. Иначе что это за король, который даже не умеет править своими фигурами? Не стоит и выеденной молью дыры в корабельном парусе, совершенной своей ничтожностью лишь марает ровную гамму строго очерченных границ шахматной доски. Собой – потому как в нужный момент, в тот заветный час, когда в груди останется лишь горстка угольной пыли, еще отдающей дымком старого пожарища, и пустыня мертвой пустоты, лишь воля скажет: «Иди!» И вот в такой миг человек обязан принудить сердце, тело, мозг, каждый нерв верно и преданно себе служить. Ведь если не научиться управлять собой, тобой будут управлять другие. Тикки в тысячный раз за прошедшие несколько часов заглянул в папку с пожелтевшими бумагами, внимательно вглядываясь в знакомые буквы, написанные размашистым, неаккуратным почерком. Слова настолько четко отпечатались в его голове, что если бы кто-то попросил, он смог бы без труда рассказать все, что содержали документы – но никто не просил, и мужчина снова сжимал листы в руках. Зачем он это делал? Микк и сам не мог дать ответа на этот вопрос. Все, что он мог – снова и снова всматриваться в рваный узор из выцветших чернил. Это было забавно. До дрожи. Кажется, машина миновала городской чертог, царапнув животом просевший асфальт, и выехала на широкую загородную трассу, но Тикки почти не обратил на это внимания. Тусклость Берлина сменилась такими же иссохшими коврами пыльных лугов, и их изжелта-пепельный цвет на горизонте почти воедино сливался с унылым небосклоном. Наверное, нет ничего хуже подобной зимней погоды: холод нещадно подгрызает корни ослабевшего здоровья, запуская под тяжелые пальто пронизывающие иголки ветра, а снег забывает о сроке своего прихода. Иногда редкие снежинки опускаются на землю, но вскоре таят, оставляя после себя лишь налет замерзшей осенней грязи. Но Тикки было как-то по-особенному все равно. Берлинские стены уплывали вдаль, оставаясь едва различимыми в заляпанном зеркале заднего вида. Водитель что-то насвистывал себе под нос, иногда отвлекаясь на какую-нибудь отчужденную мелочь из тех, какие обычно можно было встретить на пустынной дороге: забывший увянуть клевер с подрагивающими на ветру тонкими лепестками; драный ботинок, раскрывший прохудившийся рот подобно голодному крокодилу; или же, наконец, редкое облако – оно спешит вдаль, устремляясь к лишь ему известным тропам человеческих снов, так напоминающее лохматую лошадь с растрепанной гривой. Угнетающая атмосфера была почти осязаема в воздухе, пропитанном ароматами гари и машинного масла. Мужчина снова опустил глаза к бумагам. Имена, города, цифры, скупые характеристики – все, до последней запятой, было давно выучено, вырезано в памяти стальным клинком. И снова они? Микк едва уловимо ухмыльнулся, сжимая в руках отчет о размещении новобранцев, прибывших из Юго-Восточной Азии. Этот почерк был знаком ему более всего: аккуратный, с длинными завитыми лентами у соединений, он отличался от других своей разительной показушностью красоты. Ироничным было и то, что именно эти прекрасные буквы складывали собой бездушные холодные слова смертных приговоров. Не дословно, но смыслом своим – точнее, чем что-либо другое. Тикки знал, как выглядела любая буква, любой изгиб этого почерка. Трудно было не узнать то, что некогда выводили собственные руки. Он помнил и те три месяца, проведенные в Китае, Корее и Японии. Тогда, в тридцать девятом, они показались ему, португальцу по крови и немцу по сути, совершенно иными мирами, с другими лицами, голосами, запахами и традициями. Их жизнерадостность и вера в будущий день – все это было новым, удивительным и совершенно… непонятным. Впрочем, как и тот удивительный молодой человек, приказ о расстреле которого покоился сейчас в папке из темной кожи на коленях у генерал-майора. Тикки совершенно не мог предположить, что вызвало подобные перемены в настроениях высшего руководства по отношению к нему. Кажется, у Рувилье, кроме, собственно говоря, основных обвинений, претензий к нему не было; даже Зайлигер, человек честный и объективный, не дал Микку никаких отрицательных отзывов о своем временном подопечном. Португалец пристально следил за каждым днем, который Канда Юу проводил за ржавыми решетками карцера берлинской тюрьмы. Никаких нареканий, будь то вызывающее, но вполне обыденное для него поведение, или же банальные отказы от безвкусного тюремного пайка – ничего подобного не было и в помине, что иногда наводило на глупые мысли о том, что, вроде как, и нет там такого заключенного, как полковник Канда. И теперь, расстрел? Глупость. Необоснованность. Трусость?.. Что ж, последний вариант вполне уместен, хоть и спорен, несомненно. И этот Уолкер… Сиденье слегка прогнулось под тяжестью спины генерал-майора. Опель нырнул в редкий хвойный пролесок с ободранными, лысеющими, похожими на уличных кошек, елями, и салон накрыла призрачная тень от их кривых лап. Микк закрыл глаза, сжал руки на документах; хрустнула ветка под передним колесом, подавился мотор, и мужчина резко опустился в зыбкую вязкость омута памяти, заново воскрешая в голове картины, написанные лишь меньше пары часов назад… *** Письма из Имперской канцелярии всегда приходили неожиданно, а потому генерал-майор Микк был слегка удивлен, обнаружив утром на рабочем столе аккуратный белый конверт со знакомой сургучной печатью. Даже не то, чтобы удивлен –просто внутри осел неприятный осадок чего-то не совсем ожидаемого, и от неожиданности своей вовсе не ставшего более привлекательным. Михель тоже был в кабинете – видимо, он и доставил письмо. На вопросительный взгляд начальника юноша ответил лишь лаконичным временем, к которому было необходимо прибыть в Рейхсканцлерамт: - Десять ровно, генерал-майор. - А по какому вопросу, ты мне сообщить не изволишь? Блондин отрицательно покачал головой. - Никак нет, господин Микк. В известность не поставлен. - Чертовы секретари, - ругнулся Тикки и потянулся за сигаретой. Раздался тихий щелчок замка портсигара, прошелся блик по гравировке «T.M», и мужчина наполнил легкие теплом сигаретного дыма, - Прикажи предоставить автомобиль. - Как прикажете. Когда дверь за адъютантом с тихим скрипом закрылась, португалец медленно опустился в алое кресло с резными ручками, закинул ногу на ногу и задумчиво устремил взгляд к именному портсигару. Вечное напоминание о подарившем его; вечное предупреждение – шаг в сторону равносилен шагу на эшафот. Тлеющая сигарета обожгла пальцы. Коротко просигналила машина с внутреннего двора; Тикки отправил окурок в стеклянную пепельницу, взъерошил волосы рукой и быстро вышел. Время не ждет. *** Он уже не раз бывал здесь, но сдержать восторг все равно было довольно трудно. Даже описывая его, приходилось использовать только превосходные степени, и, поднимаясь по мраморным ступеням, Микк не мог оторвать внимательного, с нотой восторженного удивления, взгляда от вновь построенного здания. Со времен Гогенцоллеров таких роскошных строений не видел никто ни в Берлине, ни в Потсдаме, ни в Лейпциге, ни даже в Кельне. Оно было сооружено в своеобразном стиле гитлеровской архитектуры в Мюнхене и Нюрнберге. Украшенный мозаикой зал, мраморная галерея – это являлось действительными шедеврами неизвестного Тикки зодчего. Мозаичный зал окон не имел, великолепные своды освещались лишь искусственным верхним светом. Мраморные плиты пола были так же с вкраплением мозаичных полос: прямые, изломанные, причудливо сплетенные. И, проходя по ним, слегка оглушенный прекрасной акустикой эха, генерал-майор подумал, что эти линии напоминают паучьи сети, куда по неосторожности попадают глупые слабые насекомые. Хотя, разве действительность и не являлась именно таковой? Мебели здесь не было вовсе. Через расположенный чуть дальше небольшой круглый куполообразный зал можно было пройти в мраморную галерею с пятью дверями, а также множеством огромных высоких окон, которые были обрамлены бледно-розовым мрамором. Здесь стояло несколько стульев, диван с кожаной обтяжкой и небольшая тумба с тяжелым бюстом фюрера, смотрящего невидящими глазами в утреннюю пустоту коридора. Залы были пустынны в этот ранний час, и Микк был предоставлен самому себе, в который раз чеканя гулким эхом шаг. Гобелены светлых пастельных тонов резко контрастировали с тяжелым, мрачным материалом стен и пола. Латунные светильники давали приятный свет, но в окружающей обстановке он становился несколько угнетающим – впрочем, для Тикки это было даже лучше, чем теплые и радужные отсветы идеально правильного, доброго и справедливого мира. Он знал, что галерея, по которой он шел теперь, постоянно использовалась в служебных целях, потому как соединяла бюро канцелярии и военной адътантурой в восточной части здания – португалец и сейчас ясно помнил, как когда-то знакомился там с Зайлигером. Наконец мужчина остановился у тяжелой дубовой двери из темного дерева. Вычурные латунные ручки почти полностью закрывались плотной тканью полотнища алого флага со свастикой; по обе стороны двери стояли вытянутые по струнке эсэсманы с винтовками. Ему даже не пришлось называть своего имени – едва из внутреннего кармана френча появился конверт с печатью, один из солдат коротко кивнул и незамедлительно отошел в сторону, дав тем самым Тики возможность пройти. Мужчина толкнул дверь плечом и вошел, ощутив на спине два изучающих взгляда. Он знал эти взгляды – именно так людям свойственно смотреть на человека, мнение о котором гласит, будто бы они видят его последний раз в своей жизни. Дверь поддалась без малейшего скрипа. Португалец уже не раз бывал в этом великолепном помещении, каждая деталь и мелочь которого была исполнена поистине монументальной гордости и некого величия: внешне, казалось бы, не столь заметного, но знающий человек сразу бы ощутил, как гнет его к земле высокий потолок. Пять высоких дверей оконного типа открывали вид на колоннаду и ведущую в сад и к оранжерее террасу – вождь любил голландские тюльпаны, преподнесенные ему в подарок одним из бывших фаворитов. Тикки подавил ухмылку, представив, как загибался потом в одном из лагерей этот самый фаворит… Сам же кабинет был выдержан в тусклых и пасмурных тонах, какие и предпочитал фюрер, но и упрекнуть в отсутствии вкуса архитектора была нельзя. К алому, с густым бордовым отливом мрамору гармонично подходил потолок золотисто-карминового темного дерева палисандра. Пол покрывал единственный красный ковер. Возможно, кто-то называл бы это показушным, чересчур вычурным и гротескно величественным, но для Микка все это было даже слишком аскетичным, простым. Над строгим камином, сложенным из темного камня (Тикки так и не смог дать ему названия), висел в тонкой рамке, обрамленный узкой полосой багета (прим. – это не французский батон, а бумага, вырезанная в форме рамки, накладывается иногда на картину непосредственно перед самой рамой ._.) портрет Отто фон Бисмарка. Из мебели здесь находилось несколько венских стульев на изогнутых ножках и два рабочих стола: один из них, расположенный на противоположной от генерал-майора стене перед окнами, представлял собой широкую мраморную столешницу из монолита камня: она была буквально завалена всевозможными бумагами, папками, книгами и свитками карт. Поверх всего этого безобразия была небрежно раскинута огромная карта Восточной Европы с множеством пометок и замечаний. Второй же стол располагался прямо напротив входной двери: из темного дуба, видимо, той же породы, что и дверь, он был точно так же загружен документами, поверх одной из стопок которых лежала форменная фуражка вождя. Гитлер сидел на своем стуле, склонившись к какому-то докладу и ежеминутно хмурясь, когда взгляд его черных глаз натыкался на нечто особенно неприятное. Рядом с ним стояла небольшая кружка. Слабый аромат еще напоминал о том, что некогда там был прекрасный горячий кофе, сваренный из свежесобранных зерен – однако, Тикки мог бы поспорить на свою нарукавную ленту, что напиток по вкусу сейчас напоминает скисшее холодное молоко. Он мигом вскинул руку в приветствии, но фюрер лишь небрежно махнул рукой в знак возможности опущения формальностей и жестом указал в сторону одного из стульев, того, что стоял напротив его стола; брюнет сел. Казалось, будто Гитлер махнул рукой чисто на автоматическом уровне: он продолжал читать доклад, не обращая ровным счетом никакого внимания на генерал-майора. Напольные часы с латунным маятником, ранее Микком не замеченные, пробили десять утра. Адольф медленно отложил лист в сторону, потер переносицу длинными морщинистыми пальцами и лишь потом обратил взгляд на гостя. - Доброго утра, генерал-майор. - Польщен вашим вниманием, - ответил Тикки, вложив в голос толику раболепного уважения. Гордость гордостью, ровно как и самолюбие, но при таких людях следовало наступать обеим строптивицам на шеи и мило улыбаться. Адам всегда учил именно так. - Знаете, за что я вас уважаю, Микк? Вы никогда не опаздываете, - мужчина протянул вперед левую руку. Португалец на мгновение подумал, что ладонь обращена к нему – но в тот же миг фюрер извлек из развалившейся кипы конвертов серебряный портсигар с витиеватыми нитями виноградной лозы на уголках. Прошелся блик по именной гравировке, и Гитлер извлек короткую пухлую сигару с фирменной лентой посередине. - А знаете, почему? Тикки качнул головой. Немец ухмыльнулся. - Потому что дисциплина – одна из трех движущих сил истории. Скажите мне, генерал-майор, а какие еще силы управляют историей? - Мой фюрер, я… - Тикки сделал паузу, перекатывая на языке слова, что так желали быть произнесенными, - Осмелюсь предположить, что это терпение и время? - Радует, что есть еще в моей армии люди, отличающиеся наличием хоть чего-то в голове. Будь моя воля, давно бы всех подвел под расстрел – но, увы, без этих олухов я не справлюсь со всей армией, - Гитлер снова усмехнулся, а португалец подавил в себе острый порыв с отвращением отвернуться. Этот человек был противен. - Многие люди в Германии считают, что немецкий флаг никогда не поднимется над Тауэрским мостом. Они говорят так же, что никогда не пройдет великая армия Третьего Рейха по широким улицам Вашингтона. И помимо всего прочего, эти широколобые люди заявляют, что и советские крысы никогда не падут предо мной на колени… Губы фюрера сжались в тонкую дрожащую нитку, он яростно выпустил воздух из носа: ноздри широко раздулись, и немец стал похож на рассерженную лошадь. - И после подобных заявлений я узнаю, что человек, который должен был быть давным-давно набит свинцовыми пулями по самый кадык все еще спокойно пачкает священную землю Германии своими погаными ногами!!! И тут мужчина сорвался на крик. Он с силой ударил обеими ладонями по столешнице, высь взметнулись ворохом бумаги, со звоном рухнула на ковер кружка: понеслись по ворсинкам темные разводы кофейной жижи. Портсигар подскочил на месте, звякнув крышкой, распахнулся, и сигары покатились по документам, падая на пол и пачкаясь в синих ручейках опрокинувшегося пузырька чернил, которые безвозвратно портили белые листы. Однако Тикки оставался равнодушен: психозы вождя, в последнее время заметно участившиеся, уже даже не претили ему – скорее стали некой частью ритуала его «вызовов на ковер». А потому, наблюдая за тем, как глаза Гитлера стремительно покрывались алой сеточкой полопавшихся сосудов, а костяшки сжатых кулаков белели от приложенной силы, он лишь едва уловимо изогнул в сарказме тонкую бровь. Адольф сделал глубокий вдох, резкие, огрубевшие от злости черты его лица стали мягче, и он медленно облокотился на спинку стула, приводя себя в состояние хоть какого-то душевного равновесия. - Ну что ж, вот мы и подошли к вопросу, ради которого, собственно говоря, вы и были приглашены, - фюрер сложил пальцы в замок. - Я полагаю, вы знакомы с полковником Кандой? Резкой судорогой прошло по телу сокращение мигом напрягшихся мышц. Внешне же в лице генерал-майора не изменилось ничего. - К сожалению, не так близко для того, чтобы я имел возможность предугадать его отвратительный поступок… Договорить ему не дали: - Микк, если вы дерьмо, не стоит натирать себя розовым маслом – изнутри все равно будет попахивать. Так что, давайте без подобного, а лучше попытайтесь мне достойно объяснить, какого черта он все еще жив. - Простите, мой фюрер. Я посчитал, что будет лучше, если мы найдем больше доказательств, фактов и свидетельств. Так сказать, чтобы наказание стало более показательным для других и смогло исключить возможность рецидивов случившегося. Тикки замолчал и осторожно поднял взгляд на вождя. Он сидел почти не шелохнувшись: прищуренные глаза внимательно смотрели в какую-то, только ему известную точку, спина почти идеально прямая. Пальцы так и остались соединенными в крепком замке. В кабинете повисла тишина, и было слышно, как, посмеиваясь, переговариваются за дверью часовые солдаты. - То есть, вместо того, чтобы казнить преступника, вы пытались нажить себе больше славы, генерал-майор? Сердце Микка дрогнуло и замерло. Фюрер же внезапно расслабился: его красное ранее лицо приняло спокойное выражение. Не спеша он потянул руку к портсигару; щелкнула зажигалка, полыхнул красный огонек. Раскурив сигару, мужчина выпустил в потолок большое облако дыма, которое тут же рассыпалось на стремительно тающие ленты. - Вы, разумеется, знаете, что сейчас происходит на фронте. Как ни печально признавать, но мы потеряли свои позиции на Юге Союза, потерпели поражение на Курской дуге, утратив Сталинград, и лишились части Италии, - раздался скрип внутреннего ящика стола, и мужчина извлек оттуда пепельницу из тонкого металла с простыми краями и без всяких украшений или чего-либо хоть сколько-нибудь на них похожего. - Долой драму, пусть в театре останется одна клоунада – так ведь меньше слез, верно? Меньше боли, меньше страданий. Только подумайте, генерал-майор – этим тварям дрожащим (Достоевский, мать вашу ==») для того, чтобы жить хорошо, нужны песни и пляски. Война – это плохо, войну нужно прекратить. Гитлер сделал паузу, прищурился, посмотрел на стену, поднес к губам сигару и набрал в легкие густого дыма. Тикки не смел нарушить тишины, и по его замерзшим пальцам пробегали тончайшие иголки натянутых нервов. «Нужно уметь управлять собой». - Наша цивилизация огромна, она просто безгранично велика. Нет таких сравнений, чтобы описать её размер. А теперь осознайте тот факт, что эта цивилизация заражена ужасной неизлечимой болезнью, которая в миллионы раз… Хотя нет, постойте – в миллиарды раз ужаснее черной чумы! А теперь, генерал-майор, представьте – лишь несколько процентов этой цивилизации все еще не заражены, и, если не уничтожить остальные почти пять миллиардов заболевших, вся человеческая раса перестанет существовать. Вымрет по своей ущербности и болезненности. Представили? Гитлер замолчал. Потом он стряхнул пепел с сигары в пепельницу и принялся его разглядывать, словно в этом пепле был заключен некий таинственный смысл, который ему нужно было понять во что бы то ни стало. - И вот сейчас, когда эта чертова зараза уже вот-вот подберётся к той крупице здоровых людей, вы понимаете, что один из них уже заражен. Что нужно сделать, чтобы сохранить цивилизацию? Тикки медленно встал. Что ж, все так, как и говорила Роад. И сомневаться не стоило. Он одел фуражку, поправил китель и поднял холодный взгляд на немца. - Зараза будет устранена в ближайшее время, мой фюрер. - И постарайтесь избавиться от заразы полностью, генерал-майор. Вы ведь знаете, что болезнь остается жива и после смерти своего носителя. И Гитлер улыбнулся. Уже направляясь к автомобилю, португалец усмехнулся. Фюрер напоминал ему Адама, напоминал до дрожи в пальцах. Даже теми чувствами, какие Тикки испытывал к обоим – уважение, оттененное грязным пятном зависти и легкого досадного презрения. Их безумная тяга к власти. Они оба обладали качествами выдающихся лидеров, уверенных и сильных. Практически фанатично преданные своим идеям, абсолютно уверенные в своей правоте и способные эту свою правоту передать людям. Готовые умереть за свои убеждения и законы. Как стало с Адамом… И даже их улыбки были схожи. Кажется, обычно улыбка делала людей краше и добрее, но этого человека… Как и Адама, Адольфа это не делало лучше ни на моль. Лицо его, от природы резкое и не очень красивое, лишь становилось более похожим на крепкую маску. Маску без единого изъяна, становящуюся от этого пугающей до дрожи. Микк вдруг ясно вспомнил, как, находясь в Венеции, имел возможность заглянуть в лавку мастера, чьи карнавальные маски были прославлены на всю Италию. Он долго бродил между увешанных фальшивыми лицами стен, то смеясь навзрыд, то поражаясь ловкому розыгрышу. Крючки носов и растянутые до ушей дьявольские оскалы – карнавал страха и веселья, ужасное сплетение сущностей. Впрочем, не так уж это страшно: ведь в человеке есть и темное и светлое. И есть ли что-то более приятное, чем складывать эти две стороны в одну мозаику? Португалец навсегда запомнил тот день: клоунские маски, всматриваясь в которые, внутренне начинаешь осознавать, что не глупый шут смотрит со стены своими нарисованными глазками, а сам Сатана изволил выбрать наряд для адского бала. «Как стало с Адамом, Тикки… Так станет и с Гитлером»… - Генерал-майор, мы приехали! Микк резко открыл глаза. Опель выехал на небольшой дворик перед двухэтажным сельским домиком, стоявшим в отдалении от основных построек деревни. Маленькие окошки были зашторены, а на одном из подоконников сидела черная кошка с лоснящейся шерстью. Португалец подхватил документы и выбрался из машины, почти беззвучно закрыв за собой дверь. Авто коротко заурчало. Зашуршали по песочному насту шины, и машина скрылась в дубовой роще. Ступени тихо скрипнули под весом мужчины, когда Тики вошел в дом. Это была обычная небольшая прихожая с темными вишневыми обоями, кое-где на которых еще виднелись следы выцветших от времени золотисто-охристых узоров цветочных листьев и стеблей. В доме было тихо. Никто не звенел тарелками на кухне, никто не смеялся в гостиной. Не было радостного лая собаки, полного недовольством кошачьего мяуканья. Тишина. За исключением того, что с верхнего этажа тянулась медленная, тягучая мелодия скрипки. Поскрипывающий пол и вешалка с обломанной деревянной шишечкой на верхушке: Микк отправил туда фуражку, закинул прямо поверх вешалок френч и направился к высоким деревянным ступеням, старые перила которых заканчивались по обеим сторонам изумительной работы резными лошадьми: широкие сильные груди коней рвались ввысь, и казалось, будто сейчас треснут крепления – и взлетят жеребцы к глубоким небесам… Но ничего этого не произошло, и Тики лишь спокойно поднялся по лестнице, ведомый мелодией. Ступени выводили на небольшую площадку, которая вела еще к трем комнатам – одна из них была приоткрыта и таращилась на португальца огромным темным глазом с ампутированными веками. Давным-давно это пространство было приспособлено под некое подобие гостиной – два стареньких диванчика в центре, должно быть, вырванных из какого-то гарнитура; небольшой столик между ними, на котором стопкой возвышались книги, усыпанные фантиками, и вазочка с конфетами. У пустующей стены находился невысокий стеллаж, также с разномастными томами, а на свободном месте стоял новенький радиоприемник – музыка исходила от него. - Тебя не было так долго… Почему ты задержался, брат? - Прости, Роад. Меня вызвали на ковер. Он лишь на мгновение задержал на девушке взгляд. Резким движением швырнул папку с документами на стол – она пролетела мимо и с тихим шлепком упала рядом с ним – а затем подошел к одному из диванов и сел напротив Роад, закинув ноги на подлокотник. Зашуршала бумага, звякнула крышка зажигалки, и по комнате потек подрагивающим облачком тусклый сигаретный дым. Скрипка тонкой паутиной опутывала Тикки, сплеталась вместе с теплом сигареты в зыбкий кокон отрешенного равнодушия, и, подобно аромату цветов, плыла в притихшем воздухе. Но тут она оборвалась. Умолкла так резко, будто кто-то невидимый единым ударом рассек её струны. - Отдали приказ о расстреле? - Зришь в корень, как и всегда. Роад задумчиво провела пальцами по сгибу страниц книги, которую она читала. Страницы фолианта были пожелтевшими от времени, кое-где порванными. Чернила, заметно выцветшие, в некоторых местах стерлись и вовсе, а корочка уже потеряла весь свой лоснящийся блеск новизны и лишь стыдливо выглядывала из-под рук брюнетки своими загнутыми уголками. - Знаешь, Тикки, я книгу одну нашла… «Преступление и наказание». Один человек однажды возомнил себя выше других, считая, что может судить тех, чье существование, по его мнению, не имеет смысла. Он решил, что ради цели можно идти на все – идти по головам, наступать в кровь. А зачем бояться? Ведь это все ради цели, великой и правильной без всяких сомнений. Микк устало рассмеялся. - А причем тут Раскольников? Роад пожала худыми плечиками и потянулась за конфетой. - Да так… просто напоминает он мне кое-кого, - она хрустнула оберткой и отправила в рот леденец. - А что ты собираешься делать с этим приказом? - Я? Да ничего. Все так, как и планировалось. Девушка вкинула брови вверх: - А ты уверен, что все будет именно так? - Не бойся, принцесса. Доска все равно в нашей власти, что бы там не предпринял король. А пока то, что нам с тобой нужно, не произошло, придется играть по их правилам. - Ты? Играть по чужим правилам? – Роад хихикнула, не переставая грызть конфету – звук ломающегося леденца раздражал, но Тикки не хотел обижать сестру. - Не ври хотя бы мне, а, Тикки? Португалец мотнул головой в сторону и, запустив руку в волосы, еще больше ероша и без того взлохмаченные пряди, задумчиво произнес, ни к кому в особенности не обращаясь: - Наверное, все-таки не стоило обрезать волосы… - Но это было твое решение… Я же говорила, ты слишком сильно потакал этому мальчишке-мечнику. - Потакал, не потакал… А нашему плану я сорваться не дам, - брюнет усмехнулся, и по его красивому лицу прошла знакомая искра скрытых внутри, постыдных ужасных тайн. - Мы же так много об этом мечтали. - Твоя мечта должна быть твоей целью, только тогда она даст тебе шанс исполнить себя. А для исполнения цели нужны средства, - Роад плавно соскочила с дивана, и томик Достоевского упал вниз. Раздался глухой удар; Роад подскочила к брату, обвила его шею руками и, высунув язык, устремила взгляд к той самой двери, что была приоткрыта. - Выходи, братик! Тикки повернул голову. По комнате прошелестели легкие шаги, и, всматриваясь в знакомое лицо, Микк ощутил желанный прилив блаженного покоя. - Ну здравствуй, Уайзли. Давно не виделись. *по названию главы Доминация — подавляющее преимущество, которое проявляет себя в полном контроле над ключевыми полями и пространством шахматной доски в целом.