Карнавал тлена

тадаa~ не скажу, что далась глава тяжело, но получилась потом и кровью :D ОГРОМНОЕ, НУ ПРОСТО ОГРОМЕННОЕ СПАСИБО Yui~Tieria. даже не знаю, что бы я без тебя делала С: Аллен - полностью её идея, так что... ну вы сами поймете)) правда, я все еще сомневаюсь по её \главы\ поводу, так что, у кого есть что сказать - комментарии ждут. приятного (надеюсь, приятного) чтения .__. Черными реками по телу обжигает изнутри. - Мальчишка готов… Разрывает на части раскаленными добела клешнями. - Давайте раствор. Что это?.. Потолок падает? Так стремительно приближается, вот-вот - и само небо обрушится своей великой силой и полнотой на тянущую острой болью голову. Почему… холодно? Невыносимо холодно?.. - Анестезию. - А будет ли эффект? У препарата слишком сильное воздействие. - Вот как раз и проверим. Женщина… С небес на долину брызнул прохладный дождь, обдал спелые крупные початки кукурузы в раскидистых полях на косогоре, застучал по алой черепичной крыше. Алый? Цвет спелых сочных яблок, от сладкого сока которых вяжет язык. Алый? Цвет пахнущего магазином нового платья, что подарено юной красавице на её шестнадцатилетие. Алый? Цвет липкого сиропа бордового блика с соленым привкусом металла. - Пульс? - Стабилен. Металлический звон ударов скальпеля о металлический поддон, резкий запах спирта и лекарств, вонючая тряпка у лица. От дождя вдруг темнеет, но женщина упрямо продолжает растирать зерна между двумя плоскими кругами тяжелых жерновов. Сотни кинжалов в левую руку: прошивают плоть до основания, сжимают до треска кости невидимыми лентами, рвут сухожилия, связывают в тугие узлы нити артерий и вен. Гнев, одиночество, животный дикий ужас – ослепляющий, безумный, царапающий, раздирающий горло когтями неистового крика. - Пульс нестабилен, учащен. - Дайте скальпель. Звезды сомкнулись вокруг. И лишь огромные алмазы, и сапфиры, и изумрудные туманы рассыпавшихся хрустальных листьев, и черный бархат пустоты. И среди хрустальных искр слышится голос самого Господа. И уже даже не понять, где раскалываются надвое все чувства и воспоминания; не понять - где ты, а где лишь ослепляющее сияние невыносимой пытки. Все рассыпается – стеклышки калейдоскопа, мириады осколков; они так долго складывались в переменчивый мыслящий узор, а теперь их раскидало врозь, поодиночке. Солью по разбитым щекам, и едва уловимый в тишине умолкшего в единое мгновение мира хрустальный звон разбивающихся нервов. - Не вышло. Ставьте метку. Стальными иглами по лицу, липкая кровь в глаза и губы, солоноватый привкус боли изнутри и зеркальные крупинки слез. И я сгорю?.. Где-то в сыром сумраке плачет ребенок. Маленький мальчик на проселочной дороге поднял голову и закричал: - Мама, смотри, звезда падает! Ослепительно-яркий свет прочертил небо размашистым мазком творца-художника. - Загадай желание, - сказала мать. – Загадай скорее желание! Опустошенность, измотанность, одиночество. И уже нет сил даже закричать. *** - Эй, Лави, а ты читал книги Генри Эллиса? - Слышал, но в руки взять не решился, да и запрещены они вроде. А почему ты спрашиваешь? - Да так, - Аллен нервно сунул руки в карманы и поспешил перевести разговор в другое русло, стараясь искоренить повисшее между ними напряжение. – Так где ты договорился встретиться с этим твоим доктором? Лави весьма удивленно посмотрел на друга. Какой-то миг он собирался о чем-то спросить, то бегая взглядом то по лицу Уолкера, то неожиданно переключая основное внимания на толстую овчарку, которая уверенно семенила по краю проезжей части к новеньким домам в конце улицы. Однако вопрос так и остался навеки похоронен в рыжей голове – юноша пару раз отрицательно покачал головой, словно отмахиваясь от надоедливого назидателя, и после недолгой паузы скомкано ответил: - На Унтер ден Линден, там в это время суток почти никого не бывает. - А, ну отлично. Уолкер, сам того не замечая, ускорил шаг, всё быстрее отдаляясь от с любопытством наблюдающего за ним друга; отчего-то, находиться рядом со своим спутником ему стало в тягость. Так, будто Лави был нежданным гостем, ненужным наблюдателем, чьи глаза увидели то, чего им не должно было видеть, а уши услышали то, чего им совсем бы не желательно было услышать. Голос рыжего теперь пробирался в его создание словно через жаркий ватный воздух. Улица перед глазами начинала затягиваться дрожащим маревом равнодушия, плотной пеленой отстранения и ухода в иную, собственную реалию. Он уходил в свои мысли, прокручивая в голове недавно прочитанные книжные строки. «Эти истории были получены частным образом; их герои не являются обитателями тюрем и сумасшедших домов, в большинстве случаев они никогда не консультировались с врачом относительно своих… инстинктов. Они ведут жизнь обычных, а иногда и уважаемых членов общества» «Ага, так значит, для меня не все потеряно?» Лейтенант пнул носом сапога так кстати попавшийся под ноги камень: он отскочил на пару метров, ударился о бордюр тротуара и со шлепком упал в талую лужу под сосульками на водосточной трубе, обдав грязными брызгами сапоги отставшего Лави. Аллен чувствовал его напряженный взгляд на собственной спине, но обернуться необходимым не посчитал. «Собственно говоря, это ведь безумный радикализм… Нормальные люди, которые отличаются от других преимущественно только своими сексуальными предпочтениями». «А кое-кто считает это дегенеративным заболеванием, забыл?» - А еще безнравственностью и преступлением, - Аллен пробормотал это вслух, неосознанно сжимая кисти в кулаки. Ему стало несколько неуютно под пронизывающими лентами декабрьского ветра – он поднял воротник повыше и отправил руки в карманы. Линк был прав в своем требовании взять перчатки, и Лави, чьи руки сейчас были в тепле и комфорте черной плотной кожи, оказался на порядок прозорливее. «Следует рассматривать эту проблему как некоторое врождённое свойство, которое актуализируется жизненным опытом». «Лечить… бесперспективно». - Бесперспективно? О да, а пытаться обратить внимание этого остолопа на меня совсем не бесперспективно?.. Они спустились по разбитой годами лестнице на узкую аллею под лысыми вязами. Мимо прошла женщина в клетчатом пальто – оно неопрятно собралось под грудью, создавая ощущение огромного рыхлого живота. Но и Аллен не смог её осудить за отсутствие вкуса, потому как мертвый голубь, лежавший в паре шагов от них, на самом краю тротуара, красноречиво мог рассказать и без слов, что над столицей некогда великой страны начали сгущаться плотные тучи забвения. «А может быть, я ошибся? Может быть, я просто хочу иметь такого друга, как он?» «О, отлично. Приехали, Аллен. Врешь себе, как ребенок, боишься всего. Мнение Лави, Линали? А что они тебе скажут? Ничего нового. А с Кандой как говорить будешь, а?» - Не буду я с ним говорить. И с тобой тоже не буду. - Аллен, с тобой все в порядке? Юноша вздрогнул, когда обеспокоенное лицо друга резко нарисовалось в зоне его обзора. Он небрежно отмахнулся рукой, стараясь оттолкнуть рыжего: - Да я же тебе сказал, что все прекрасно, чего еще надо? - Ты какой-то напряженный. - Плохо спал. - Третий день дрыхнешь без задних ног, Ал. Не ври, колись давай, что там у тебя. Лицо Аллена приняло мученическое выражение, и он издал громкий стон страдания, попытавшись вложить в звук всю свою способность к притворству. С такой кашей и безумной несуразицей в голове, которая плавно перетекала в острую форму личностного раздвоения, выражающегося в долгих и содержательных разговорах с самим собой, копатель мозгов вроде Лави был ну совсем некстати, а потому ответ был наполнен слишком резким неприятием. - Ничего там у меня. И чего пристал вообще? Какое тебе дело? - Аллен, я тебе друг или нет? Линк, кстати, тоже говорит, что ты сам не свой после нашего импровизированного «визита» к Канде! Какого черта ты отмалчиваешься, как русский партизан? - Я же сказал, что все в порядке. Меня просто задолбала наша бессмысленная беготня. Стараемся, а ничего не выходит, - лишь после того, как холод этих слов отзвуком ледяного облачка прошелся по морозному воздуху, Аллен подумал о том, что сказал. Хотя, неплохо будет заметить, что он вовсе не стыдился этих слов – скорее это был осадок неприятного чувства от недосказанности ранее. Уолкер замер у канализационного люка. Крышка была приоткрыта. Скол на чугунном блине разбивал грань пера рельефа двуглавого орла, и на слабом свету солнца, кое-как пробивавшегося сквозь плотные тучи, оставались едва различимые для глаз блики плещущейся внизу сточной воды. Из отверстия тянуло затхлостью и противным запашком цветущих водоемов. Парень невольно поморщился и отступил на шаг назад, чтобы не упасть. Серые глаза метнулись к щели. Вода внизу стремительно неслась вперед, и в голове отчего-то четким, словно отпечатанным привыкшими руками стенографистки на машинке, словами сформировалась мысль, за которую всего пару месяцев назад Аллен, нисколько не сомневаясь, приложил бы себя головой об асфальт. Почему бы не унестись вместе с ней, подальше от проблем? «А Канда бы сказал, что это трусливое бегство». - Чепуха. Нам просто нужно больше времени. Брось ты смотреть в эту вонючую дырку, нас Фабер ждет! Но Аллен продолжал стоять у люка. Он вдруг вспомнил о вентиляционной решетке в квартире Лави и письме, что там хранилось. А что, если кто-нибудь узнал о нем и уже доложил Микку? А что, если к ним в квартиру уже едет карательный отряд, а чванливого японца уже ведут в подвал со сколотыми дырами в штукатурке стен?.. Лави прищелкнул языком, и его лицо внезапно озарила тень догадки. Он подошел к Аллену и вопросительно взглянул на него: так, словно друг был ожившим динозавром, появившимся на берлинской улице средь белого дня попросту ниоткуда. - Эй, погоди… Неужели ты из-за Юу так грузишься? - Я пытаюсь представить себе, что будет, если этот твой Фабер нам ничего не скажет. О чем он думает? А вдруг после того, как мы уйдем, он поедет прямиком в канцелярию? – он сделал паузу и нервно скомкал в руках кончик рукава френча. – Я не за себя боюсь, Лави. Просто подумай, что будет с Линком. А Канда вообще невиновен, его просто так прикончат… - Очень жаль, что ты вообще допускаешь подобные мысли, Ал. Раньше ты бы никогда… Мир перед глазами задрожал. В голове пронеслась эскадрилья бомбардировщиков, со свистом прорезала утреннее небо, с треском, шумом и грохотом порвала ушные перепонки, все затянулось огнем десятка тысяч воображаемых пожаров. - Раньше… раньше было до тридцать девятого, Лави. Очень жаль, что ты этого не понимаешь. И снова реакция Лави его удивила. Рыжий сначала хмыкнул, а потом слабо улыбнулся и потрепал друга по голове. - Знаешь, Аллен, чтобы не случалось, нужно всегда верить и идти вперед. На войне – тем более. Уж не ты ли меня учил? - Знаешь, Лави, иногда мне начинает казаться, что ты просто принял эти слова за панацею и теперь прикладываешь, словно подорожный лист, к каждой царапинке. А он, знаешь ли, не от всего помогает, - голос Аллен был совершенно спокойным, удивительно спокойным даже для него самого. Если не учитывать того факта, что на него навалилось якорем на шее безумное ощущение собственной никчемности. - Речь сейчас не об этом, Аллен. Я тебя искренне не понимаю. Да, Канду я давно знаю, и даже могу назвать своим приятелем, но… стоит ли тебе так беспокоиться о нем? - Стоит ли? – осторожно, мягко переспросил юноша, не веря своим ушам. - Стоит ли беспокоиться? Лави встряхнул волосами. По его мечущемуся взгляду и нервному покусыванию губы без труда читалась нерешительность и сомнение: он явно жалел о сказанном, но и молчать было не особо желанно. Через пару минут он зажмурил глаза и нехотя пробормотал, старательно избегая взгляда Аллена: - Ну, кто знает, может, это всего лишь обман, и Юу уже решил все своим… проверенным способом. Уолкер сделал шаг вперед. - О чем ты… говоришь? Ветер стал сильнее. Небо потемнело, и с северной стороны города по его сероватой глади потянулись пыльные, гнилого оттенка облака. - У него и Тикки Микка намного больше общего, чем ты думаешь. Я понимаю, тебе бы не хотелось думать плохо о Юу, ты привязался к нему, но пойми, Ал, строить воздушные замки тут не очень-то к месту. Ты можешь пострадать зазря, в то время как Юу будет мирно пить коньяк с Тикки. - О чем ты говоришь… Лави? Парень отвернулся. На лице его проступил оттенок некой пристыженности, но он исчез так же быстро, как и появился. - Аллен, ты же понимаешь, о каком именно роде взаимоотношений я говорю. Не делай вид, будто для тебя это неясно. Уже не мал для такого. Рыжий с ожиданием уставился на седовласого, а Аллен продолжал тупо вглядываться в собственные руки. Откуда-то из глубины, из самых низов его создания медленно, но верно, словно омерзительная рвота, поднимался гнев – но он был еще слишком слаб, чтобы принять ясный четкий облик и выплеснуться ураганом наружу. Мысли судорожно метались в голове юноши; он сжал и разжал пальцы, затем судорожно проглотил опаливший горло воздух, сделал несколько шагов назад. На минуту замер, словно что-то обдумывая, и принялся расхаживать по аллее из стороны в сторону, едва осознавая, что делает, а в голове металась одна единственная мысль: «…не делай вид, будто не понимаешь, уже не мал для такого». Под ногой хрустнула ветка. Звук её треска послужил неким ориентиром, возвращающим к реальности. - Ложь. Аллен не знал, почему он в этом так уверен. Просто в горле встал плотный комок, а внутри уверенность: если и было на тот момент хоть что-нибудь, о чем можно было бы сказать наверняка, так это то, что никогда этот гордый человек с поистине несгибаемой спиной не мог опуститься до подобного. - С чего ты взял, что имеешь право говорить подобное. - Я… знаю, Аллен. - Откуда? – возможно, вопрос прозвучал слишком резко даже для буквально клокотавшего изнутри Аллена – но ему было откровенно наплевать. Лави словно споткнулся словом о неведомый барьер. - Мне рассказали… Канда рассказал. Мы тогда сильно выпили, около года назад… Он и рассказал. Аллен сделал глубокий вдох. Казалось, температура вокруг упала градусов на десять. Лави старательно отводил взгляд, изучая окрестные дома так внимательно, словно от того, насколько точно и детально он сможет их запомнить, зависела вся его жизнь. Уолкер уже даже не был раздражен, зол или нечто подобное: его буквально трясло от гнева. Дрожащим голосом он с притворным участием поинтересовался, вкладывая все силы в то, чтобы не выпустить бушующий в груди шторм: - И что же он еще тебе рассказал, а? - Про какого-то Алму, он с ним вроде тоже спал… - Не смей. - …так что, Аллен, старайся держаться от Юу подальше… - Лави, не смей. - …я тебе как друг говорю… - ЛАВИ, НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ ПОДОБНОЕ О КАНДЕ!!! Аллен резко рванулся вперед, уже почти в прыжке выкидывая вперед руку. Секунда, порыв раскаленного воздушного потока, оглушительный взрыв вулкана внутри, и с влажным треском под костяшками кулака хрустнул нос рыжего. Не прошло больше пяти секунд до того, как Лави издал невнятный хрип и схватился за сломанный хрящ; по перчаткам хлынули теплые струи крови. Аллен часто задышал и сделал шаг назад, почти не ощущая онемевших ног. «Я ударил в лицо лучшего друга». Рыжий тем временем снял перчатку с левой руки, вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони и поднял взгляд на седовласого юношу. Лави молчал; Аллен молчал также. Они просто стояли, прямые и статные, словно молодые березы, и недвижимые, как вековые скалы Махалангур Гимала. Пошел снег. Сначала он был ощутим лишь невесомой влагой на ресницах, а затем облака затянули слабое солнце, и густые хлопья снежных слез небес упали на плечи. Они не таяли ни на волосах, ни на расправленных плечах: так и оставались лежать, тончайшим барьером выкладывая свои узоры на стену между двумя юношами. Наверное, прошла минута. А может и намного больше – Аллен не ручался судить – как Лави вдруг качнулся, опустил голову и тихо произнес необычайно тонким голосом: - И небо закончилось, да, Аллен?.. Тишина разошлась с оглушительным треском падающего дуба, срубленного и убитого сталью топора дровосека: и с высоты заснеженных крыш Берлина грянул гром. - Лави, ты… ты до сих пор помнишь?.. Рыжие волосы качнулись вперед под порывом колкого ветра, и полковник медленно кивнул. Он так и не поднял головы – лишь слабо раскачивался на месте, и было в этом что-то настолько жуткое, что Аллен не выдержал: свежий снег мягко хрустнул под сапогами, а когда холодная ладонь юноши легла Лави на лицо, он вздрогнул. - Да, Лави. Похоже, что закончилось. *** Липовая улица ничем не отличалась от той, что видел Аллен месяц назад, направляясь на слушание в министерство. Та же пустынная аллея, та же печальная вереница тянущихся вдаль голых деревьев. Их ветви кое-где стягивались в плотные узлы, формой своей отдаленно похожие на рождественские гирлянды – но, к сожалению, в них не было и одной миллионной толики той радости и тепла, какие несли в себе цветные шарики украшенных елок. Медленно шагая по хрустящим опавших листьям и цепляясь взглядом за эти ветви, Аллен совершенно неожиданно вспомнил о том, что до заветного праздника осталось каких-то семь дней. «Семь дней… Неужели это было всего месяц назад? А такое ощущение, что с того дня минула уже добрая сотня веков, долгих, как сама бесконечность вселенной». Почти два месяца со дня, когда Аллен познакомился с Кандой. Почти месяц с того дня, как Канда спас его от смерти у Освенцима. Три недели с того дня, как Канда избавил его от изнасилования. Две недели с того дня, как Аллену приснился тот глупый сон про поцелуй. Две недели с того дня, как Канду забрали у Аллена. Три дня с того момента, как Аллен осознал, что влюбился в этого остолопа. «Не надо сдаваться, Аллен… Всегда иди вперед, даже если ты упал. Просто встань и иди». Он закрыл глаза. Ну да, конечно. Уолкер снова поймал себя на том, что думает о том самом сновидении. Пальцы потянулись к сухим губам, и Аллен невольно провел кончиком языка по тонким трещинкам, будто стараясь вновь ощутить терпкий вкус отдающего винным ароматом поцелуя – и юноша внезапно осознал, что ему хотелось бы почувствовать это снова. Зарыться пальцами в гриву шелковистых, почти бархатно мягких волос мечника. Вдохнуть ставший привычным запах яблок и сырости Берлина. Приоткрыть рот, скользнув меж тонких губ японца языком. Сжать зубами кончик чужого языка и резко выдохнуть горячий воздух, чтобы потом провести влажную дорожку по бледной коже на красивой шее. Аллен с трудом подавил в себе желание взвыть и почти побежал вперед, сжав виски и тихо проклиная чересчур богатое воображение. Кажется, сзади хмыкнул Лави, но Уолкер был слишком поглощен возвращением в здоровую, трезвую реальность, чтобы обращать на подобные мелочи внимание. Старые липы словно склонялись в поклоне перед двумя нежданными гостями. Кривые ветви тянулись к опустившимся к земле небесам, бросая на землю изогнутые тени, местами напоминавшие кривые руки ведьмы-старухи. Опавшие листья грязным рыжим ковром устилали землю, никем давно не сметаемые и оставленные гнить под редкими снежными настами. Пустынная, совершенно безлюдная аллея с одиноко стоявшими лавочками: их светлые доски уже потемнели от влаги. «Уолкер, - сказал самому себе Аллен, мысленно остановившись. - Ты и в самом деле глуп. Хотя, а что мне нужно делать? Забыть об этом? Просто переждать, пока это все закончится, и я уеду домой, прочь от Канды? А что, неплохой вариант. Женюсь на милашке вроде Линали, заведем кучу очаровательных детишек. Будем жить где-нибудь в пригороде Лондона. Я буду читать газеты на веранде нашего домика, а моя жена будет печь мне пироги с яблоками». Пироги с яблоками. Глаза полоснуло раскаленным хлыстом, и Аллен, споткнувшись, рухнул на колени; в ногу впилась ветка, а разбитые о заледеневший гравий костяшки неприятно засаднили. Но ведь я?.. - Аллен, погоди. Ханс Фабер оказался сухоньким стариком с короткой, жиденькой бородой, в которой совсем не осталось темных волос, и совершенно седой головой. Он был очень стар: все лицо было усыпано глубокими паутинками морщин, а меж бровей навсегда залегла нахмуренная складка. При яркой бледности дневного света он казался очень слабым и напуганным, а белая обвисшая кожа словно бы говорила о том, что он очень давно не покидал своего дома. На старике было весьма поношенное черное пальто и полосатый серый шарф, плотно обмотанный вокруг худой обвисшей шеи. Он сидел на лавке, всего через пару метров от друзей, и что-то читал; однако, стоило ему заметить двух юношей в военной форме, старик несколько странно вздрогнул и быстро сунул маленькую книгу в карман пальто, а затем резко вскочил, будто хотел убежать. Аллен уже приготовился напрячь свои ноги и рвануться за ним, но старик лишь немного скривился и сухо поздоровался, когда парни поравнялись с ним. - Добрый вечер, полковник Нойманн. - И вам того же, господин Фабер, - Лави указал кивком головы на Уолкера и торопливо добавил. – А это лейтенант Аллен Уолкер, я полагаю, вы о нем слышали? Фабер невесело усмехнулся, однако седовласый, все это время пристально за ним следивший, успел заметить промелькнувший в выцветших глазах прошедший по радужке блик заинтересованности. Такой, какой можно увидеть в глазах борзой гончей, что почуяла близкого тетерева, с одной лишь разницей в самом оттенке этого блика: гончая горит единым желанием перегрызть птице горло. Во взгляде же старика юноша читал ничем не прикрытую заинтересованность, даже вожделение. - Те, кому за последние пару месяцев не довелось услышать об Аллене Уолкере, уже давно лежат в земле, вероятно, - размеренно проговорил старик, внимательно изучая шрам на лице лейтенанта. От подобного внимания ему не стало приятно, скорее противно, и он поспешил обернуться, этим же жестом давая Лави понять, что передает вожжи ему. Рыжий не зря считал себя образованным и догадливым человеком. Едва заметив, что Фабер думает не о том, о чем ему следовало бы думать, он громко кашлянул и сел на скамейку, откуда минуту назад поднялся старик. Помедлив, Аллен опустился рядом, правда отодвинувшись на какое-то расстояние и пряча взгляд, но тайком наблюдая за Фабером. Цель их прихода сюда никто и не думал отменять, а это значило лишь то, что Уолкер обязан не пропустить ни слова. Их будущий собеседник выглядел весьма нервным: то и дело беспокойно оглядывался по сторонам и сжимал ладонь на том месте плаща, где, как догадался Уолкер, и находилась спрятанная им книга. Лави кивнул подбородком в сторону свободного места на скамейке, но Фабер лишь резко покачал головой в знак отрицания и, сложив дрожащие пальцы в замок на животе, немного боязливо посмотрел на Аллена. Вся его заинтересованность словно испарилась, подобно холодной воде под палящими лучами солнца, и теперь это был лишь испуганный до полусмерти старик. - Ну так, полковник Нойманн, о чем же вы хотели со мной поговорить? – наконец поинтересовался он. - Когда вы звонили мне, ваш голос был очень… взволнованным. - О, да, вы угадали, господин Фабер. Я хотел бы поговорить с вами об азиатском наборе тридцать девятого года – если мне не изменяет память, то вы в то время состояли в медицинской комиссии? Фабер поднял голову. Его глаза расширились от изумления, и вот он уже пятится назад, открывая и закрывая рот в исступленном шоке, дрожащими руками указывая на самого Лави. - Н-но… я… н-ничего не знаю, я не причем, в-вы… Я ни в чем не виноват! – почти возопил он, словно безумец, но тут, на его несчастье, под ногу старику попалась старая ветка; он зацепился за неё каблуком сапога, и с тихим охом рухнул прямо в снег. Аллен сорвался к нему, подхватил старого врача под локоть и резким рывком поставил на ноги. Необъяснимо и странно, но в данный момент Фабер стал внушать юноше больше доверия, чем Лави. Да и находиться рядом с ним стало на порядок приятнее, чем с рыжим. Похоже, отголоски этой ссоры грозили аукаться еще долго в будущем. А сейчас седовласый медленно подвел старика к скамейке, усадил на свободное место, и, сжав сморщенную, морщинистую руку, слабо улыбнулся: - А мы и не говорили, что вы в чем-либо виноваты, разве нет? Немец удивленно посмотрел на лейтенанта: и он вдруг изменился, перестал казаться таким слабым и немощным. Даже словно бы его старость стала более благородной. Морщины наполнились мягкостью, той, какая бывает в улыбающихся лицах любящих бабушек, в кухнях у которых всегда пахнет свежеиспеченным пирогом. Видимо, неожиданная смена отношения Аллена повлияла на старика, и страх его понемногу проходил. Он заметно расслабился и, немного облокотившись на спинку скамьи, осторожно спросил: - Я скажу вам то, что знаю. О чем бы вы хотели услышать, молодые люди? - Видите ли, начать придется издалека, - шумно вдохнув, Аллен бросил быстрый взгляд на Лави, но тут же отвел его, чувствуя прилив раздражения внутри. - Я бы хотел… мы бы хотели знать о новобранцах – кто, откуда, почему и куда. В особенности… - он сделал небольшую паузу и почти выпалил. - О Канде Юу. Старик не ответил – лишь опустил седую голову. Аллен сунул замерзшие руки в карманы, лишь каким-то неведомым седьмым чувством отметив, что костяшки правой так и перепачканы кровью рыжего; Лави заметно напрягся, ожидая рассказа врача. Наконец он немного встряхнул волосами, поднял взгляд на Уолкера и тихо спросил: - Вы уверены, что хотите об этом услышать? Юноше не пришлось долго раздумывать, и две буквы слетели с его губ раньше, чем Лави успел открыть рот. - Да. - Это было в июне. Да-да, в июне – я помню, что меня сорвали в Японию, когда был день рождения моего внука, и я не смог на него попасть. Нас привезли сначала на Хоккайдо, потом в Эдо, Токио… Мы просто осматривали потенциальных солдат, - Фабер закрыл глаза и сложил пальцы в замок. - Знал бы я, на что их отправляю. Но сейчас не об этом, ведь вы хотите получить информацию. Так вот: во всех этих городах, где нам пришлось побывать, мы набирали обычных молодых японцев, никакими особыми данными не отличавшихся, ничем не примечательных. Но один из офицеров, когда мы выезжали из Токио, рассказал о некой деревне, где есть несколько одаренных юношей. - Не Корияма ли, случаем? – внезапно перебил его Лави. Фабер вздрогнул от неожиданности, потом кивнул. Когда Аллен недоуменно вскинул вверх бровь, рыжий быстро пояснил: - Почти родина Юу. - Да, именно там мы и нашли будущего полковника, - продолжил доктор. - Правда, мы тогда и предположить не могли, что из него вырастет. Руководил всем генерал-майор Тикки Микк – впрочем, тогда он и сам был еще полковником. Он узнал, как добраться до деревни, все выведал, просчитал количество жителей… Около двухсот новобранцев было нам обеспечено. Мы уже почти закончили набор, когда появились эти мальчишки. Да, эти двое. - Эти двое? - Да, их было двое. Собственно полковник Канда и, как я понял, его друг – некий Алма Карма. Аллен ощутил, как внутри все со скрипом рухнуло вниз. Лави исподлобья посмотрел на него взглядом, полным осознания собственного превосходства – дескать, зря ты мне нос ломал, я говорил правду. Видеть, как друг почти что открыто насмехается над ним, было отвратительно, и Уолкер поспешно отвернулся к Фаберу, пытаясь прогнать горьковатый осадок во рту. Фабер терпеливо ждал, пока немой разговор юношей закончится. Когда Лави кивнул в знак возможности продолжения рассказа, он вздохнул и заговорил: - Именно о них и говорил нам тот офицер. Эти юноши были мечниками; Канда Юу был сыном местного землевладельца, потомственного военного. Поговаривали даже, что в его крови текла кровь ронинов эпохи Бакумацу. - А Алма Карма? Фабер пожал плечами: - Я узнавал обо всем этом годы спустя, уже тогда, когда они оба стремительно поднимались по иерархической лестнице армии Рейха. Карма был сводным братом Канды: его нашли полумертвым и забрали к себе родители полковника, когда ему было лет пять. Они выросли вместе, - старик протер глаза ладонью и улыбнулся, но в его улыбке не было и капли радости или чего-то подобного ей. - Но я в жизни не встречал более непохожих людей. Уолкер нервно оглянулся по сторонам, сделал несколько шагов из стороны в сторону, буквально чувствуя, как голова наполняется беснующимся роем мыслей. Выходило, что и Линк, и Лави были бесспорно и полностью правы – он ничего не знал о Канде. По сути, а что мог бы поведать о полковнике Аллен? Лишь то, что его зовут Канда Юу, он японец, превосходный мечник и человек, в которого он, Уолкер, влюблен. «Да, превосходная степень осведомленности, ничего не скажешь». - А что вы имеете в виду, говоря об их непохожести? – не сказать, чтобы Аллен действительно этого не понимал. Просто то, что начинало происходить в его голове, стремительно набирало обороты, и парень просто хотел занять мозги чем-то менее тяжелым для размышлений. - Ну, как сказать… Это как небо и земля, понимаете? Полковник был замкнутым, нелюдимым и совершенно нетерпимым к окружающим его людям, а Карма… Люди собирались вокруг него толпами, – Фабер усмехнулся, и в этот раз его морщины наполнились теплотой воспоминаний. - Его любили все, и даже Канда словно бы становился чуть мягче, когда они с Алмой находились рядом. От того и горечь от его смерти оказалась сильнее. Уолкер замер. Лицо его побелело, губы задрожали, и руки безвольно опустились вдоль тела. - Смерти?.. Старик глубоко вздохнул. Закрыл глаза и плотно сжал губы, он с усилием перевел дыхание. Наконец он повернул голову к Аллену и заговорил. Слова слетали с его бледных губ шепотом, но в голове седовласого звучали так отчетливо, словно Фабер кричал ему прямо в уши. - Да… Его расстреляли. Мне так и не удалось узнать, в чем было дело, на всех бумагах стоял гриф «секретно». Знаю только одно – после того, как полковник узнал о его смерти, он исчез на три месяца. Никто не мог сказать, где он, что с ним. А через пару месяцев… - Что через пару месяцев? – нетерпеливо встрял Лави. Аллен машинально зашипел на него, а Фабер, словно бы и не заметив, потухшим голосом закончил: - … он вернулся совсем другим человеком. Если прежде в нем и проступали светлые тени обычного юноши, то теперь он стал именно тем, каким и хочет видеть человека режим. Он стал совершенно холоден и жесток; его рука не знала и тени сомнения, когда вспарывала плоть врага. И с тех пор… он стал неотвратимо сближаться с Тикки Микком, который к тому времени уже достиг звания генерал-майора. Их стали все чаще видеть вместе, как на полях сражений, так и в канцелярских собраниях. - А потом?.. - А потом… Потом меня отправили в отставку. И больше я о нем ничего не слышал… до того дня, когда произошел взрыв в Южной Канцелярии. Фабер смолк. Лави тоже молчал, задумчиво вглядываясь в тени на влажном асфальте; а Аллен просто раскачивался на месте - вперед-назад - словно маятник в огромных напольных часах. Голос рыжего ударил его по ушным перепонкам с силой взрыва танкового ядра: - Ну что же, раз вы ничего нам больше поведать не можете, то мы уходим. Пошли, Аллен, – он резко встал, и, не потрудившись даже поблагодарить старика, быстрым шагом направился в ту сторону, где заканчивалась улица. Аллен смотрел ему вслед секунд двадцать; что-то отчаянно боролось внутри него. Лави успел окликнуть его раза три, пока Уолкер наконец не опустился медленно на скамейку рядом с удивленным Фабером. Рыжий замер у старой кривой липы; какое-то время он пристально наблюдал за двоими собеседниками, а потом огненный всполох волос исчез за поворотом, оставив Аллена наедине со стариком и своими мыслями. Врач открыл было рот, чтобы о чем-то спросить у Аллена, но замешкался и все же промолчал. - Скажите, господин Фабер, а если бы с вами произошло нечто такое… ну, что вовсе не должно было произойти… нечто неправильное, нечто совершенно недопустимое – что бы вы делали? Врач поднял руку, прижал её к левой стороне пальто. На несколько секунд она замерла там, а потом он отогнул ворот и извлек из внутреннего кармана небольшую, весьма потрепанную книгу и аккуратно положил к себе на колени, бережно проведя пальцами по истертому корешку. «На Западном фронте без перемен» Эриха Ремарка. - Знаете, я украл эту книгу из центральной библиотеки, когда туда пришел наряд эсэсманов. - Вы смелый человек. Уолкер поднял голову и встретился взглядом с усталой голубизной бледных глаз Фабера. Он впервые смотрел ему в глаза. - Приятно слышать, господин Уолкер… - Аллен, сэр, просто Аллен. - Хорошо, Аллен. Но ведь вы также смелы, раз задаете подобные вопросы? – врач открыл книгу и принялся медленно листать пожелтевшие страницы, останавливаясь иногда, пробегаясь глазами по строчкам. – Вы видите перед собой труса. Даже когда я видел, к чему все идет, я лишь боязливо прятался, потому что мне было, что терять. Я оправдываюсь, верно? - Я так не считаю, господин Фабер. Вам было что терять – вы и жили ради этого. Чтобы защитить своих близких. Немец улыбнулся странной, немного сумасшедшей улыбкой. Поднес книгу к лицу и вдохнул полной грудью аромат её страниц. - Знаете, Аллен, книги пахнут мускатным орехом, пряностями из заморских стран. Ребенком я любил нюхать книги… О боги, сколько было прекрасных книг до того, как мы позволили их уничтожить! О Шекспир, Мольер, Пушкин и Экзюпери! – он снова перевернул страницы и провел пальцем по одной из строк. - Знаете, кто-то говорит, что в книгах нет реальности. Что кинематограф более реален. Хотя, в сущности, ни то, ни другое не является реальностью. Реальны лишь люди, которые вокруг нас: вот они, перед нами, они живы, они из плоти. Они видимы, они осязаемы, и они говорят вам, что вы должны говорить. Люди вколачивают вам в головы то, как вы должны думать. И, рано или поздно, вам начинает казаться, что это правильно – то, что они говорят. Вы начинаете верить, что это правильно. Вас так стремительно приводят к заданным тезисам, так скоро загоняют в установленные рамки, что ваш мозг даже не успевает возмутиться и воскликнуть: «Постойте-ка, да это же чистейший бред!» А ведь, если подумать лучше, то эти рамки, откуда они взялись? - Ну… продиктованы свыше? Фабер лукаво улыбнулся. - Мой дорогой Аллен, но Библию тоже писали люди. - Библию писали люди… - прошептал Аллен, закрыв глаза. - И что же мне делать, господин Фабер? - Увы, здесь я вам не помощник, - старик поднялся на ноги. - Вы спросили, как поступил бы я? Я бы послушал, что говорит мне то, что живет внутри меня. Сердце, душа, разум – назовите, как хотите, суть одна. И он протянул Аллену книгу. - Пусть она останется у вас. Быть может, годы спустя, вы будете читать её за множество миль отсюда и вспоминать о глупом старике Фабере. - Но вы вовсе не глупы! – улыбнулся Уолкер, чувствуя, как пальцы сжимаются на корешке книги, а в груди ослабляются сжимавшие её раньше тиски. - Кто знает, кто знает. На случай, если вы все-таки когда-нибудь сочтете меня старым глупцом.