The Cigarette Duet

Боже, так тихо, так блаженно тихо. Ничего. Только гулкое эхо собственных мыслей, отскакивающее от черепной коробки. Наконец-то. Конец. Боже, все закончилось. Ей следовало и раньше совершить этот прыжок – а всего-то нужно было просто осмелиться и шагнуть вперед. «Поступила, как твоя слабая мамаша» Почему, почему, блять, в ее голове эта фраза прозвучала голосом Малфоя? Уйди из моей головы. Позволь мне насладится моментом, отдаться ему полностью. Я уже чувствую, как костлявая старуха охватила мою талию, прижимая к себе, проводя своими когтями по моим скулам, двигаясь к вискам, царапая молочную кожу. Убирайся. Но его последний взгляд не выходил из головы. Воспоминание было расплывчатым, казалось, докоснешься до него, и пройдет рябь как от воды. Читалось в его взгляде что-то не свойственное Малфою, даже не отталкивающие. Как-будто кто-то отдал свои ярко-выраженные, прозрачно-серые глаза ему. И вот этот кто-то в самый последний ее момент вознаградил неподдельным пониманием во взоре. Словно он так и говорил: «Я не понаслышке знаю, что ты чувствуешь» Жаль только, что длилось это всего секунду – дальше темнота. Всепоглощающая, тихо крадущаяся из самого ада. Темно. И вдруг страшно, страшно настолько, что губы замирают в немом крике. Обгладывающий ужас, который проводит своими ледяными пальцами по шее, сжимая, надавливая. Именно в том месте, которое буквально некоторое время назад сжимал он. Но его руки были теплыми, что, казалось невозможным. «Это глупый разум подделывает воспоминания» – так Гермиона успокаивала себя. - Карпе ретрактум! Что-то теплое обвалакивает тело, как-будто бы Гермиона очутилась в теплой ванне, заботливо приготовленной мамой после тяжелого дня. Мама. Мамочка, мне так страшно, так страшно. Так с т р а ш н о. Забери, вырви, сожги мою боль, прошу. Мне так б о л ь н о. Пожалей, пригрей, прижми к себе. Напой колыбельную, которую пела мне перед сном. Прошу. Сделай это снова. Хоть раз. Хотя бы немного. Мне не хватает, так не хватает. Погладь меня по голове, распутай мои кудри. Что-то теплое внезапно отпускает ее, грубо бросая на ледяной бетон. - Ты ебанутая? – взревел. Такой злой, холодный, чужой. Она не с мамой. Ее здесь даже близко не было. Как, впрочем, и в последние недели две. Осунувшийся, скрепящий зубами Малфой навис над ней. Он был таким несуразно крупным, по сравнению с ней. Еще лишних сантиметров двадцать – и он ее раздавит. - Зачем? – равнодушно прошептала она, повернув голову в сторону, обнажив молочную шею, украшенную уже проявившейся широкой синей полосой. - Хотела напоследок взвалить на меня свою смерть? – огрызнулся он. – Ничего личного, не хочу провести остаток дней в Азкабане. Хочешь умереть – делай это хотя бы не в моем присутствии. Жалко смотреть. - Зачем, черт возьми? Зачем? Зачем? – прорычала она. Это было настолько громко, что ее голос разбудил свору ворон, дремлющих на крыше, заставив жалобно и протяжно каркать и судорожно махать крыльями, улетая прочь. – Ты, блять, просто не понимаешь своей тупой головой. Мне это нужно было. Нужно, так необходимо, так…так… Не смогла продолжить. Не выдержала. Зарыдала, словно маленький ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Только в ее случае, отняли все: радость, беззаботность, безмятежную жизнь, смысл. Даже попытку суицида, - и той тоже лишили. Здорово. Просто, блять, охуеть как здорово. Громкие, задыхающиеся крики отражались от глухих стен. Она судорожно терла глаза, пытаясь вдавить слезы обратно. Чтобы этот чертов Малфой их не видел. Странно, так странно, Малфою захотелось успокоить ее. Да он с дуба рухнул. Точно свихнулся. Крыша полетела, крикнув «до свидания». Это же мерзкая Грейнджер, чертова поттерская потаскуха. Грязная; до тошноты, подступающей к горлу, правильная. Но почему в ее взгляде он видел свой? Почему вдруг в этих пустых, черных, как смоль, глазах он увидел отражение себя самого? Он ведь стоял на этом же месте всего лишь месяц назад, жалея себя, пытаясь избавится от всепоглощающей боли, заполонившей его, пропитавшей насквозь. Носитель фамилии Малфой не должен чувствовать, должен всегда держать себя в руках, одаривая всех вокруг презрительным, надменным, аристократичным взглядом. Но он стоял тогда тут. О, Мерлин, стоял так же, как она несколько минутами ранее, запутавшийся, сломленный; пустой настолько, что от отголосков прежнего себя осталась лишь пыль. Да, пыль. Он именно пыль. Он молча садится рядом, доставая смятую коробочку из кармана брюк. Все также молча вытаскивает сигарету и медленно кладет в губы всхлипывающей девушке, словно боясь, что она эту самую руку отгрызет по локоть. «Забавно, заткнулась. Как младенец». – отметил про себя Малфой, доставая вторую – уже для себя. Мокрые щеки заблестели, открывая взору созвездия из веснушек, когда парень поднес к ее сигарете огонек от палочки. Она затянулась настолько глубоко, как будто до этого была под водой – и вот он, спасительный кислород. Отдавало приятным ментоловым холодком. «Только подумать, я курю с Гермионой Грейнджер. Что дальше? Начну есть за одним столом с семейством Уизли?» - саркастично отметил про себя Малфой. Они наслаждались вновь воцарившейся тишиной. Атмосферные оранжевые огоньки от их сигарет освещали стены, позволяя узреть тени от дыма. Луна ложилось на ее лицо мягкой струйкой. Благодаря ее свету, когда девушка делала затяжку, блаженно прикрывая глаза, открывались взору тонкие тени от ресниц, падающие на щеки. Так н е п р а в и л ь н о тихо. Как не должно быть между ними двоими. Так странно. - Кстати, от ментола не стоит. – усмехнулась вдруг внезапно ожившая девушка, и довольная улыбка озарила ее лицо.