The Cigarette Duet

Она не появилась ни на завтраке, ни на обеде, ни на ужине, ни на одном уроке сегодня, все три из них были зельеварением, - это было совсем не похоже на примерную ученицу, ибо данный предмет она бы точно никогда не пропустила, - он был любимым. Заперлась в комнате, забаррикадировалась от такого холодного, окружающего мира, от которого веяло лишь разочарованием, смертью. Все умерло. Все умерло для нее, исчезло, испепелилось. И вот осталась лишь она одна, босиком, на холодной рыхлой золе, которая забивалась в пальцы на ногах. А рядом – горящее, охваченное жадными языками пламени, здание. Здание, олицетворяющее все прежнее. Любовь, дружбу, терпимость к окружающим, храбрость. О, где эта гриффиндорская храбрость. Годрик, увидя бы сие жалкое творение факультета, созданного им, плюнул бы ей в лицо. Она снова горько усмехнулась. Гермиона всегда это делала, когда в ее судорожных мыслях мелькало слово «жалкое». О, как же оно часто появлялось. Душило, впивалось мощными, огромными лапами, скребя когтями ее шею. Она непроизвольно провела окутанными льдом пальцами по синеватой крупной полосе, на которой потихоньку появлялись редкие желтые блики. Надавила сильнее. Боль приводила в чувства. Возвращала ее в реальность, преобладала над душевной, забирая ее бездыханное тело в свои владения, заставляя протрезветь, словно от вечного похмелья. «Ты такая жалкая, Грейнджер» Опять этот противный, надменный голос, звучащий в ее голове. Казалось, он реальный и прямо сейчас, напротив нее стоит Малфой, среди кучи разбросанных по просторной комнате вещей. Совсем не похожа на прежнюю, аккуратно-тщательно убранную, дотошно выведенную до идеала, в которой каждая вещь знала свое место. Разбросанные по столу книги, скомканные, пожелтевшие от старости листы бумаг. Аккуратные вырезки из газет, вот – на одной из них отец, известный, всеми обожаемый стоматолог, личный лекарь ротовой полости губернатора. Он жмет руку лысому старику, улыбается, вкрадчиво так, тепло, искренне улыбается. Выводило. В ы б е ш и в а л о. - Не смей улыбаться мне в лицо! – жалостливо простонала девушка, стискивая до боли зубы. – Ты не имеешь права давить эту гребанную счастливую улыбку! Говорить с фотографией в газете – смешно. Совсем не жалко, нет. Она не смогла бы сказать ему это в лицо, он бы попросту ее не узнал. Она – никто. Ее будто аккуратно стерли ластиком из прежней жизни, но не до конца. Оставили лишь слабый отпечаток, бледнеющий, исчезающий на глазах. - Гермиона… – аккуратный, хрипловатый голос доносился откуда-то издалека, эхом отскакивая от стен просторной гостиной. – Ты… Ты это там, ну того. Шаги. Злобно, резко распахнувшаяся дверь. - Говори, что хотел, Рональд. Запыхавшаяся, растрепанная, вышедшая из себя. - Мы с Гарри, ну это… - он тихо кашлянул, его вечное волнение и несуразность раздражала. – Волновались, тебя не было, и я принес… Ну это. - Что? – тихо произнесла она. Затишье перед бурей. Она сейчас взорвется, терпения уже было на пределе. - Ужин, вот. – протянул он ей небольшую коробочку, зажмурившись, словно провинившееся в чем-то дитя. Хотелось выбросить. Демонстративно, широко взмахнув рукой. Но она этого не сделала. Что-то ее остановило, ввело в ступор. Уткнуло носом в собственное поведение, - эгоистичное, мерзкое. Такое, что тошнота плотной кашицей поступала к горлу. И вина. Опять эта чертова вина. - Спасибо. – тихо произнесла она, едва размыкая губы. - Если хочешь поговорить, мы всегда… Дверь с грохотом захлопнулась. *** - Мои родители – великие люди, Забини. – высокий голос, неприятный до боли в барабанных перепонках, писклявый до тошноты, - отдавался эхом от каменных, пожелтевших от сырости стен коридора. Брюнетка демонстративно надула губы, - она всегда так делала, когда слышала колкости от своих слизеренских соратников, - друзьями их вряд ли можно назвать. Известная и старая, как мир, правда – выходцы Салазара состояли лишь в выгодных отношениях, никак не дружеских. Все правильно. Они были лишь выгодны друг другу. - Что я сказал не так, Драко? – вопросительно повел широкими, заросшими бровями мулат. - Не знаю. – усмехнувшись, повел плечами Малфой. – Вроде, это был просто вопрос. - Вот и я о том же. У тебя все в роду такие шлюхи, Панни, - о, она ненавидела, когда он называл ее так. – Или только ты вышла такой умницей-разумницей. Смешило то, что она, по мнению Блейза была настолько тупа, что не могла ответить колкостью на колкость, в который раз, горделиво задрав голову, совсем не в тему упоминая своих родителей. - Да пошли вы… Оба! – взвизгнула зеленоглазая, игнорируя тихие смешки. Как-будто свинью режут, ей-богу. – Драко, сегодня в час ночи. Не забудь. - Принеси справку. – надменно рассмеялся тот. - Не хочу получить от тебя в подарок венерический букет. Она лишь обиженно хмыкнула, но ничего не посмела сказать в ответ. Она никогда не смела. Послушно ушла. Как надрессированная цирковая зверушка. Ей здесь были, как бы это мягко сказать, - не рады, одним словом. Конечно, стоило одному из них поманить пальчиком – она тут же бежала, как собачка, высунув розовый язычок. Малфой, конечно же, из них двоих был в приоритете. Его слово для нее – закон. Парни, заговорившись, не заметили, как дошли до портрета Рыцаря в доспехах, который грозно и горделиво охранял гостиную факультета. - У меня припрятано огневиски, кстати. – обнажил белый оскал Забини, снова поведя бровями – его излюбленная привычка. - Прости, Блейз. Я отлучусь. Декану опять что-то нужно. – спокойным тоном оповестил Малфой, виновато потерев шею, - врет. Он всегда так делает, когда врет. Брюнет сузил глаза, - понял. Сразу же раскусил. - Окей, я постараюсь тебе оставить, но не обещаю. – вздохнул он. Знал, что его друг (а они были именно друзьями), в большинстве своем, предпочитает быть один. Всегда в себе, закрытый, из него не выпытаешь все его тайны и под прицелом палочки. Знал. Проходил. Смирился. Сдержанный кивок. И вот он уходит. Наконец-то один. Ноги сами несли на тот самый балкон, прямиком по обшарпанным временем лестницей. Он ускорялся с каждым шагом, было невыносимо душно, жарко. Хотелось выветрить все мысли, ни о чем не думать, просто пялится опустошенным взглядом на уже успевшее потемнеть небо, на редкие, теплые огоньки фонарей, мерцающих во дворе величественного, старого замка. Замка, который он так и не смог назвать домом за 8 лет пребывания в нем. Холодный воздух приятно обжег легкие, хотелось вдыхать его снова и снова, чтобы он выжигал мысли, выносил с собой прочь куда-то далеко; Туда, где бы они рассеялись, рухнули, словно старательно построенный карточный домик, как домино. Одна за одной. Луна вышла из-за темных, отдававших синевой туч, открывая взору крохотное, закутанное в массивную, все в ту же толстовку, тельце. Это самое тело безмятежно болтало тоненькими ногами, (защищенными от холодного вечера лишь белоснежными гольфами, небрежно собранными ниже колена - они особенно хорошо виднелись на фоне темного неба) сидя на самом краю балкона. Вверх – шнурки от винно-красных кед взмывают вместе с движением. Вниз – проваливаются в чернеющую бездну, словно прямиком в ад. Хотелось толкнуть ее прямиком туда, чтобы она падала, барахталась в воздухе, как выброшенная на берег рыбешка, небрежно рассекая руками, словно вот-вот и ей удастся взлететь, цеплялась за свою жалкую жизнь. Но она не будет цепляться. Он это прекрасно знал, - и это не доставляло ни малейшего удовольствия. Иногда мелькал оранжевый тлеющий свет зажатой в тонких руках толстой сигареты. Как она еще не выхаркала свои легкие – не понятно. - Ну же, падай, Грейнджер. – оскалившись, как зверь, пропел Малфой на одной ноте. Такой странно-успокаивающей. Таким голосом, - заботливым, вкрадчивым, мать убаюкивает свое дитя. Таким голосом строгий врач пытается как можно мягче сообщить родственникам о гибели их близкого. Таким… Таким гипнотизирующим, заботливым донельзя. Она оборачивается.