The Cigarette Duet

Вдох. Горький, обжигающий горло, болезненно оседающий в легких. Она прикрывает глаза, расслабленно подняв подбородок. Выдох. Молочный, ядовитый дым ненадолго собирается напротив ее лица, а затем уносится куда-то в пустоту. Она морщит нос. Короткая ухмылка мелькает на ее осунувшимся лице, - Малфой заметил в ней мимолетную болезненность. Нездоровая улыбка. Не предвещающая ничего хорошего. Почему она улыбалась? - Если у тебя нет с собой еще одной пачки, можешь проваливать. – промурчала она, снова блаженно прикрывая глаза. Тушит тлеющий бычок о ладонь, - видит, как он морщится, увидев сие действие. Тут же взял себя в руки. Вновь равнодушное лицо. Он словно мысленно ругал себя за мимолетную проявившуюся эмоцию. - Кто бы мог подумать, Гермиона Грейнджер – умница, отличница, вечно у Поттера на подсосе. Просит у меня раковые палочки. Встанешь на колени – получишь. – пропел он. Она подходит ближе. Вплотную. Прижимаясь своим костлявым, болезненным телом к нему, - он вздрагивает от неожиданности. Смотрит снизу-вверх, прямиком в ледяные глаза, обрамленные белыми ресницами. Пристально. Изучая. Скалится, как волчица, поймавшая трусливого кролика в когтистые лапы. Обнажает острые клыки, - Мерлин, будто прямо сейчас вгрызется в его шею, кровожадно выдирая сухожилия, разразится нездоровым смехом, демонстрируя алые от крови зубы. Он нервно сглатывает. Что она вытворяет? - Правда? – тихо шепчет на ухо, наслаждаясь мимолетной растерянностью в его глазах. Едва различимы ее эти слова. На гласных ее сухие, черствые губы касались его молочной кожи. Он глухо вздрагивает, нервно выдыхая, чувствует сильный, терпкий, отдававший спиртом и табаком запах, лоснящийся вместе с ее дыханием. Заполоняя теперь и его легкие. - Что? У тебя встал, Малфой. – расплылась она, по-детски довольная собой. Действительно, так по-детски. Тут же он приходит в себя, как будто не его только что загнали в угол, как жалкую зверушку. Судорожно опускает глаза – все в порядке, она просто блефует. Неужели, Малфой. У тебя промелькнула мысль, что у тебя может встать на грязнокровку. Смешно. Подносит руку к ее горячему, обжигающему лбу. Толкает от себя прочь. - Нехуй приближаться ко мне, грязнокровка. – гордо заявил он, демонстративно одернув рубашку, мол, - видишь, как мне противно. Она заливается смехом, таким искренним, теплым. Таким смехом, обычно, сопровождаются шутки давних друзей, близких. Этот смех был чем-то интимным, точно не предназначавшимся ему. Никак. Ни в коем разе. Это пугало даже в какой-то степени. Что с этой девчонкой, твою мать, не так? Драко отчетливо запомнил, как она смешно щурит вздернутый нос, украшенный созвездиями из бесконечных ржаво-каштановых веснушек; как на ее остром подбородке проявляются напряженные сухожилия; как поодаль глаз появляются три тоненькие морщинки. Он наблюдал. Ему было интересно, что она вытворит в следующую секунду, - он теперь не мог предсказать ее действия, они стали спонтанными, странными, такими не похожими на нее прежнюю. Случись им случайно столкнуться месяц назад – она бы тут же ответила какой-нибудь заумной фразой, демонстративно дернув головой, - мол, меня совсем не задевают твои глупые шутки, - иди, куда шел. Он бы даже не удивился, если бы она снова разбила ему нос, как на третьем курсе, приставила бы к его шее волшебную палочку, от злости щуря глаза, - такая тупая привычка. Как и все повадки Грейнджер, к слову. Точнее были. Сейчас с ней рядом его держало так долго (о, раньше ему даже минут 5 рядом с этой нечистокровной зазнайкой – были еще каким испытанием) то, что он не мог ее прочитать, он не видел ее насквозь. Казалось, перед ним стояла абсолютно другая, не ведомая ему Гермиона Грейнджер. Это подковывало его любопытство, заставляло наблюдать, выискивать. А еще раздражало. Безумно раздражало, до ноющей дрожи. Его колкости не задевали ее, даже близко сквозь нее не проходили. Как можно наслаждаться ее злостью, когда она вдруг оказалась не способна ее проявлять? Он хотел вывести ее на эмоции, чтобы на ее маленьком личике промелькнула хоть капля яростной обиды, как это было раньше. Раньше она старалась ее не показывать, а теперь не показывает вовсе. Это две разные вещи. Раньше она трепетала лишь от слова «грязнокровка», морщившись, съежившись, словно обделенный кровом котенок. Он был готов поспорить, что она даже плакала по ночам, - о, Салазар, даже мысль об этом приносила превеликую радость и гордость за себя любимого. А теперь – т и ш и на. Это задевало его самолюбие. Гложило. - Что смешного я сказал, ты совсем ебанулась? – надменно проговорил он, спокойным, ровным тоном. Она не отвечает, отворачивается, все еще тихо хихикая себе под нос, будто бы его вопрос прозвучал в пустоту, но точно был задан не ей. В тот же миг, девушка резко закидывает ногу на балкон. - Акцио, сигареты. – не поворачиваясь, радостно провозглашает она. Пачка из кармана Мальфоя тут же летит к ней. Взмах руки – и она уже у нее. - Ты охуе… Он не успевает договорить, Гермиона уже, что-то тихо напевая, старательно поджигает сигарету; огонь от зажигалки пронизывает атмосферу, рисуя причудливые оранжеватые круги в воздухе. Обжигающий язык ментол. Шумно выдыхает. Вокруг ее каштановой копны волос собирается молочный дым, отдававший серостью. Без каких-либо усилий, она ловко взбирается на балкон, тут же встав на обе ноги. Делает два неуверенных шага, словно он вот-вот рухнет под ногами, как бы проверяя его на прочность, при этом успевает небрежно бросить парню его же пачку. И вот уже она шагает уверенно, большими, размашистыми такими шагами по самому краю. Сумасшедшая, безумная девчонка.К о н ч е н н а я.. Малфой уже хотел сказать, что самоликвидация в ее случае – это хорошо. Охуеть как хорошо. - Забавно, да? Иронично. – перебивая его мысли, восхищенно заявляет Гермиона. – На самом краю, между жизнью и смертью, - драматично продолжает она, подняв голову вверх. «Прямо как хуевая актриса» - думает Малфой. - Но я не чувствую ни страха, ни сожаления, ни ответственности перед окружающими. – задумчиво продолжает она, поднеся палец ко рту. – Это русская рулетка, понимаешь? Я могу сорваться, а могу и нет. Вероятность пятьдесят на пятьдесят. Я будто смеюсь в лицо смерти, а она нервно сглатывает, ибо ничего она поделать не может. Такая бесполезная. Не может толкнуть меня, не может сделать хоть что-то, дабы наконец-таки забрать мое бренное тело. Она не может предугадать мои действия, ведь совершить прыжок могу только я сама, только приняв решение, но я предпочитаю отдаться случаю, - это же интереснее, правда? - Я скажу тебе вот что, Грейнджер. – тяжело вздыхает Малфой. – Ты ебнутая – это раз; пока я здесь, твой шанс выжить – 97 процентов - это два. Я не доставлю тебе удовольствие смерти, я хочу смотреть, как ты ломаешься. По крупицам. Теряя свою глупую, никчемную жизнь. Как ты самоуничтожаешься чувством вины. Это завораживает и приносит мне охуеть какую радость. - Ого, а 3 процента? – искренне интересуется она, будто пропустив мимо ушей все то, что он произнес после. - 3 процента - это если мне надоест за этим наблюдать, и я скину тебя сам с этого же балкона. – спокойно заканчивает он. - Интересно. - То есть, в любом случае твоя отвратительная жизнь, значащая лишь пыль, зависит от меня. – надменно заявляет блондин, одарив ее своей фирменной, такой малфоевской ухмылкой. - Это все равно так завораживает. Девяносто семь процентов на три. Та же русская рулетка, но ставки увеличены. – искренне по-детски улыбается, хлопая длинными ресницами. – С чего это моя жизнь теперь стала зависеть от тебя, Малфой? С каких пор тебе не похуй? - Я хочу еще раз увидеть, как ты заливаешься слезами в отчаянии – очевидно. – отчеканил он. – Это приносит мне удовольствие. Она будто в экстазе, широко улыбаясь, затягивается, расслабленно выдыхает, вновь делает широкую затяжку. Кружится. На самом краю. Кружится, иногда, широко, словно в каком-то безумии, произносит, словно мантру, словно что-то истинно святое, как сошедшая с ума фанатичка: «Мерлин, как интересно, будоражит. Охуеть как будоражит.» А он рассматривает ее тонкие ноги, то и дело не прекращающие движения, как завороженный. Два часа тридцать девять минут. Пэнси Паркинсон благополучно идет нахуй.