The Cigarette Duet

Босые ноги чувствуют каменный пол, от которого исходил лишь хлад, сковывающий пальцы. Бежать. Скорее. Вверх по лестнице. Плевать на то, что можно попасться Филчу. Плевать на все. Абсолютно. С высокой, мать его, горы. Вот и прибежище. Спасение. Она останавливается. Свежий, пропитанный запахом опавшей листвы и мокрой почвы воздух тут же заполоняет легкие, даруя некое спокойствие. Снова тот же балкон. И когда он стал родным? Гермиона не помнила. Точно так же, как и не помнила тот момент, в который она стала себе настолько отвратительна, что хотелось блевать. Лунный бледно-желтый свет пробивается сквозь тучи, освещая опухшее и покрасневшее лицо; благодаря освещению, слезы, будто звезды, сверкают на ее острых скулах. Они стягивают кожу. Делают лицо деревянным и безэмоциональным. Возможно, виноваты в этом даже не они, а исчерпавший себя вдоволь лимит эмоций. Все. Остановка. Равнодушие внезапно пронзило ее насквозь, заставляя испугаться: она потеряла все, что ей дорого, а в ответ на это лишь горькая насмешка, болезненно натянувшаяся словно нитью. Это не спокойствие. Это лишь эмоциональное выгорание. Она не помнила, как пыталась кричать, до боли впиваясь зубами в рукав блузки так сильно, что клыки начинало сводить. Она совершенно не помнила, насколько быстро добралась до этого места: шатаясь, падая, стирая голые ноги в кровь (кеды девушка успела снять по дороге, они уж больно натирали). Гермиона стояла на месте, не шевелясь, держа обувь в руках, словно приросла к полу и пустила корни, - ведь казалось, что мимо нее сейчас пройдет вечность, - а она и бровью не поведет. Ее глаза утратили былой блеск и теперь походили на две огромные черные пуговицы, особенно выделяющийся на фоне причудливых алых паутинок, выстраивающихся из лопнутых капелляров. - Что, Грейнджер, неудачный вечер? - надменный, полный холода голос. Гермиона уже не отличала, где реальность, а где ее больной мозг играет с ней злую шутку, ведь именно этот голос так часто звучит в ее голове, что он будто бы стал неотъемлемой частью ее мышления. Реальность или иллюзия. Границы стерлись. Плывет в глазах, будто от крепкого дешевого алкоголя. Все крутится, словно она сейчас стоит на детской карусели, и не может сойти, будто прикованная к ней массивными цепями. Тошнит. Когда взгляд фокусируется на длинной худощавой фигуре, стоящей напротив и удивленно склонившей голову вбок, - все приходит в норму. И вот эта самая фигура приобретает очертания: светло-пепельные белесые волосы, аккуратно спадающие на вытянутое, с заостренными чертами бледное, почти что белое, лицо (ох, Мерлин, даже эта некая небрежность не убавляла в нем этой хладной и неприступной аристократичности); серые, отдающие голубизной глаза, уставились на нее, искренне заинтересованно, изучающе; тонкие губы замерли в надменной такой малфоевской ухмылке, но именно сейчас в ней не виднелся злой умысел и это вечное желание вот-вот шевельнуть этим красивым, аккуратным ротиком, издавая гадкие звуки, выстраивающиеся в колкие фразочки. Он словно сошел с картины художника средневековья, не хватало только позолоченной королевской мантии, ну или же поцарапанных в поле битвы доспехов. Но даже эта, казалось бы, совсем обычная белоснежная рубашка, аккуратно заправленная в темные брюки, сидела на нем потрясающе. Точно произведение искусства. Определенно. «Подлецу все к лицу» - как всегда цинично заметила про себя Гермиона. - Все мои дни отныне неудачные. - наконец, произнесла она, попытавшись состроить равнодушное выражение лица, - будто бы не она секунду назад, как завороженная откровенно пялилась на него. - О, опять жалеешь себя и плачешься о своей нелегкой судьбинушке? - ухмыляется тот, театрально вытягивая каждую фразу, словно он не говорил, а пел. - Ни в коем случае. - шмыгнув носом, попыталась оправдаться девушка. Что за хуйня? Оправдаться перед кем? Малфоем? Смешно. - Забавно, а я вижу совсем другое, судя по твоему заплаканному и так отвратительно опухшему лицу. - заметил он, достав сигарету и чиркнув спичкой. Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как Малфой подносит сигарету ко рту, блаженно выдыхая горький дым. Она снова пялится. Теперь даже не пытаясь судорожно отвести взгляд. Казалось, она бы вечность провела, разглядывая, как в холодных глазах мелькают такие теплые оранжевые огоньки. Красиво, черт возьми. Даже стыдно признавать. Совсем с ума сошла, уставилась, словно заколдованная, на Малфоя. Словно эти его действия гипнотизировали ее, и, как ни странно, приносили душевное спокойствие, заставляли забыть обо всем дерьме, творящимся вокруг. - Сигареты закончились. - надув губы, расстроенно промямлила она, но эти слова слышались довольно-таки четко на фоне безмолвной ночной мглы, нависшей над ними. Казалось, что она вот-вот и расплачется из-за этого, прямо здесь, не взирая на присутствие некогда своего врага, с которым теперь их связывают такие странные и, ставшие невыносимо частыми, встречи. Их с Малфоем что-то связывает. Так хочется звонко, но в то же время горько рассмеяться. Словно это последнее предназнемовение перед апокалипсисом. Перед концом. Он молча протягивает ей тонкую сигарету, неосознанно, даже не думая. Какого хера он вообще делится чем-то с грязнокровкой? Однако сейчас он не видел в ней что-то, что мог бы ненавидеть. Словно данное место волшебным образом стирало напрочь то, кем они являлись за его пределами. Ни гриффиндора, ни слизерина. Они просто люди. Отчаявшиеся, ищущие покой и, кажется, его нашедшие. Оба не хотели это признавать, но все равно в глубине души знали. Все стерлось: и их вечные препирательства, и вечное, никогда не заканчивающееся соперничество между факультетами, зародившееся еще задолго до их поступления в Хогвартс и являющееся уже, несомненно, некой традицией. Годрик и Салазар дружно перевернулись в своих гробах. Она спокойно берет предложенную сигарету, будто так оно и надо. Прежняя Гермиона, заключеная в тяжелые цепи где-то глубоко внутри, что-то кричит, пытаясь достучаться. Но ее игнорируют. Просто-напросто не слышат. И она, уставшая, смирившаяся со своей никчемностью, обреченно вздыхает. «Делай, что хочешь» - произносит она, и тут же замолкает. Грейнджер выдыхает дым, чувствуя, как тело обдает маленькими электрическими разрядами, в висках начало болезненно пульсировать с каждой затяжкой: первая сигарета за день. В глазах темнело, и девушка шла буквально на ощупь, шатающимися шагами направляясь к балкону. Ловко запрыгивает, не вынимая сигарету из рта, и садится. Светло-серая юбка вздымается, оголяя белоснежные бедра, которые тут же покрываются созвездиями из мурашек, - кожу тут же обдало холодом каменной поверхности. Нахуя Малфой это заметил? Непонятно. Красиво? Еще бы. Гермиона в последний раз блаженно затягивается, и тут же тушит бычок, случайно испачкав тонкие пальцы пеплом. Достает палочку. - Нункато темере! - произносит она, сопроводив слова взмахом палочки. Она так забавно и по-грейджеровски демонстративно вертит головой вслед за палочкой, - это Малфой не мог не заметить. - Ну, что же наша умница-разумница придумала на этот раз? - интересуется он, недоверчиво глядя на нее. «От этой девчонки хорошего не жди.» - О, спасибо, что спросил. - восхищенно произносит она. - Я только что зачаровала палочку таким образом, что следующее заклинание может произойти, а может и нет. Вероятность пятьдесят на пятьдесят. Как русская рулетка, только вместо пули заклинание. Но какой азарт, представляешь? Отдать свою жизнь простому случаю. - Опять эта песня про вероятности и случаи. Самой не надоело? - закатывает глаза парень. - Слезай давай. - О, нет. Веселье только начинается. - в восторге произносит она. В ее глазах мелькают огоньки, не предвещающие ничего хорошего. Но в какое-то мгновение ее будто подменили: тут же серьезное, пустое, не излучающее ничего, кроме презрения и ненависти лицо. Нет, эта ненависть предназначалась отнюдь не Малфою, а себе самой. Единственное чувство, на которое она была способна. Оно было таким сильным, всепоглощающим, что, казалось, на его фоне другие чувства меркли, а затем и вовсе исчезали. Она подносит палочку к шее, со всей силы прижимая ее к молочной коже. Даже сильнее, чем к горлу Панси некоторое время назад, ведь был кто-то, кого она ненавидела больше глуповатой слизеренки. И этот кто-то - сама Гермиона. Умудрилась потерять все, да еще и по своей вине. В каждой проблеме, терзавшей ее, пожирающей внутренние органы, словно дикий зверь, - виновата лишь она сама. И не на кого спихнуть вину. Логическая цепочка выстраивалась в голове сама собой: стерла память родителям -> потеряла мать -> затем отца -> обращалась как истеричная сука с друзьями -> потеряла и их. Никто не будет оплакивать ее, сбей ее, внезапно, скажем, грузовик. Никто. Потому что она - пережиток прошлого, с которым все порвали, вычеркнули ее из жизни, словно бракованный товар. Но вина лежит лишь на ней. Они, абсолютно все, вообще к этому не причастны. Захотелось остаться одной? Оставайся. Жалость к себе постепенно исчезла, уступая место жгучей ненависти. Такой ненависти у нее в жизни ни к кому не было. - Убери чертову палочку, Грейнджер. - приказным тоном проговорил Малфой, бросив истлевшую сигарету, но он не успевает сделать и шага. - Авада Кедавра. - ее голос не дрогнул, почти. Лишь на последней гласной ее страх выдали со всей силы зажмурившиеся глаза. Вот и все. Неминуемый конец. Не могут же ее вечно спасать. Тихо. Оба замерли, уставившись друг на друга распахнутыми от страха глазами. Секунда. Две. Три. Минута. Лишь сейчас они осознают, что оно не сработало. - Вот же блядство! - вскрикнула раздосадованная Гермиона. - Я могу сказать тебе только одно: ты правда ебнулась, Грейнджер. - вздыхает Малфой, прикрывая глаза. Что это? Неужели облегчение? - Сука! – взревела она, со всей силы замахнувшись рукой, - палочка тут же вылетает из ее рук и летит прямиком вниз, мгновенно исчезая с поля зрения. Она хватается за голову, до боли сжимая в пальцах волосы, - настолько сильно, что казалось, что она вырвет их с корнем. - Эй, прекрати этот цирк, сколько, блять, уже можно! – не выдерживает Малфой. – Если ты хочешь умереть, зачем ты доверяешься, как ты говоришь, случаю? – он особенно подчеркивает это слово интонацией, говоря его тише. – Столько способов это сделать, а ты каждый раз оставляешь себе шанс жить, - может, тогда тебе это не нужно? - Я, блять, откуда знаю, Малфой! – получилось слишком громко, - не так, как хотелось. Она эмоционально разводит руками. – Я просто жалкая, да? Мне становится так страшно. Так действительно страшно. Я не могу, черт возьми, что-то с этим поделать. Не хватает чертовой смелости. Я слабая, ты был всегда прав насчет меня. Она опускает голову. Тонкие плечи поддаются дрожи, а затем и все тело. Она тут же отворачивается. Нет, Малфой не должен видеть это в очередной раз. Раздается первый всхлип, вместе с которым все тело обдает словно импульсом. Еще один. А затем еще. Он не шевелится. А должен? С чего бы ему предпринимать какие-либо действия? Поплачет и успокоится. Хорошо, что отвернулась. Малфой ненавидел, когда кто-то при нем плачет, - хотелось сразу же отвесить подщечину, заткнуть, стереть в пыль. Но это правило не касалось плачущих врагов, - о, тут он готов был лицезреть это вечность. Отчаяние. Он ни знал ни жалости, ни сострадания. Насколько жалкой нужно быть, чтобы показывать свои эмоции абсолютно постороннему человеку? Запрись в комнате и плачь, сколько твоей душеньке угодно, - ведь именно так его учил Малфой старший. Было пару моментов в детстве, когда Драко, подстать возрасту, поддавался слезам, - тогда отец (он четко помнил этот его надменный, полный колкого презрения взгляд) тут же произносил заклинание, после которого его отпрыска отшвыривало к стенке. Отскочив от нее, словно она была начинена пружинами, Драко падал. А затем вставал. Отряхнувшись, стерев слезы и кровь, хлынувшую алой струей из носа. Слезы впечатались в его лицо, сделавши его неподвижным, неподверженным каким-либо эмоциям. Единственное хорошее, что сделал для него Люциус – это урок: эмоциям подвержены слабые и жалкие. Наследник не должен быть таким. Как иронично, теперь этот старик, крыша которого сказала «прощай», безвольной куклой лежит на коленях жены, пачкая подол ее платья слезами и соплями. Отвратительно. Так удивительно, что может сделать с алчным человеком потеря власти, а для него это значит потеря всего. Что осталось от былого величия? Лишь пыль. Смешно. Не хотелось на это зрелище лишний раз смотреть. Лучше бы он умер, - так для всех было бы лучше. Хотя бы не стал бы превращаться в безвольную пустую оболочку прежнего Люциуса, которая только и может, что жалеть себя любимого. Противно. - Грейнджер, - произносит он ни на секунду не дрогнувшим голосом. – Хватит тешить свое жалкое самолюбие и заливаться слезами. Я не устану это повторять. Просто смирись, что твое положение – дело рук тебя самой. Почему, интересно, он все еще здесь? Каждый раз Малфой задает себе этот вопрос, находясь буквально в метре от Грейнджер. Почему вдруг ему захотелось поучать ее жизни? С чего бы вдруг ему не похуй? Он сам не понимал, не знал, что ответить самому себе в свое оправдание. Сначала он считал, что это чисто изучение, - было весьма интересно наблюдать за тем, что выкинет эта девчонка буквально в следующую секунду. Он читал людей, - это было неким талантом. А в случае Грейнджер не получалось – настолько бесшабашных и непредсказуемых людей он в жизни не встречал. Даже у его обезумевшей тетушки Беллатрисы были свои мотивы, и ее действиям, которые казались беспочвенными на первый взгляд, находилось разумное объяснение. Белла была очередным потерянным взрослым ребенком, которого пленил своими взглядами Темный Лорд. Она изначально была безумна и жестока, и служение ему только поспособствовало этому. Грейнджер, что тогда с тобой не так? Череда каких событий привела тебя к этому? Что такого должно произойти, чтобы личность полностью сломалась, побледнела, стерлась? Столько вопросов. Он убеждал себя, успокаивал, что рядом их держит лишь его любопытство, не более. - Самое страшное, - тихо произносит она, закуривая протянутую Малфоем сигарету. – Что я все это понимаю, но так отчаялась, что не знаю, что мне делать. Я запуталась. - Так почему бы не начать с того, чтобы просто забить на все болт и просто перестать так терзать себя? - Как будто я это контролирую, тупица. – выдыхает девушка. – Если бы все было так просто, наверное, я бы не была тут. Девушка подносит сигарету ко рту, блаженно затягиваясь. Кончик языка приятно обжигает мятой, - теперь она уже не так противна. Ротовую полость тут же обдает холодом, стоило ей вдохнуть в себя свежий ночной воздух. Здесь становится с каждым разом все уютнее, и девушка отметила про себя, что провела бы здесь вечность. С сигаретой, с этим запахом мокрой листвы, смешанной с таким типично-мужским одеколоном Малфоя. Малфой? А он здесь при чем? Гермиона тут же призналась сама себе, что и слизеринец стал неотъемлемой частью этого такого родного балкона. Отчасти, потому что именно его голос внутри призывает к рациональности. Да и разговоры с ним наяву помогали ощущать себя спокойнее, взвешивать, наконец, все, творящиеся бурным ураганом внутри, старательно раскладывать хаос по полочкам. Постепенно. Словно лишь он понимал ее. Так казалось, когда он заинтересовано задавал вопросы. А ведь девушка не раз сама пыталась на них ответить, но было безуспешно. Но стоило ему спросить – и ответ казался таким прозрачным, словно все это время, пока она мучалась, он был на поверхности. И от этого становилось так сладостно легко. Словно не нужно было ни о чем думать больше, и существовали лишь только они вдвоем, да этот потрепанный временем балкон. - Не сходишь со мной? – виновато произнесла она, потупив взгляд в сторону. Как нашкодивший ребенок, ей-богу. Малфой вопросительно наклоняет голову вбок «Словно сова» - заметила про себя Гермиона. - Палочка… - показала пальцем она вниз. - Ты ебнулась? – потер рукой парень меж бровей, насупившись. – Филч нас расчленит, а потом скормит своей кошке. - Неужто у тебя очко сжалось, Малфой? – пропела она, а затем залилась смехом, таким живым и искренним, таким настоящим. Так по-детски. «Настроение этой чокнутой девчонки меняется по щелчку пальца» - вздохнул Малфой. - Я найду эту палочку и засуну в твою… - процедил сквозь зубы он. - О, заткнись, я даже не хочу знать. – продолжает смеяться Гермиона, подбегая к нему и попутно обувая кеды. Она словно буря, - сеющая лишь хаос, сносит вокруг себя все к чертовой матери. Казалось, пройдись она легким шагом по твоей жизни – и ей конец, утянет за собой, заберет все, что тебе дорого, точно так же, как и отняли это все у нее. Но Малфой почему-то не видел в ней опасности, хотя, казалось бы, любых их пересечений стоило бы избегать. Она не вписывалась в его жизнь. Но почему он снова расплывается в улыбке, видя ее взлохмаченные курчавые волосы, небрежно спадающие на лицо, скрывая оскалившиеся белые клыки. Она смеется. Прямо как счастливое дитя, - звонко и так искренне. И не было в этом смехе ничего, предвещающего беду. Он научился различать, когда ее улыбка была горькой и звучала как бессильная насмешка над всем происходящим, а когда была настоящей, лучащийся, - и сейчас она была именно такой. Казалось, она своим светом озарит сейчас все вокруг, поглащая ночную мглу. Это растапливало покрывшееся изморозью сердце парня, - и не сказать, что ему это нравилось, но он все равно продолжал улыбаться. Так странно. Она берет его за руку. О Мерлин, ее пальцы такие холодные, тонкие, словно сожми он их в ответ, - и они сломаются, как тростинки. Вокруг все начало терять свои очертания с бешеной скоростью. Все исчезало, словно проваливалось в бездну. Твердый каменный пол словно рушился под ногами, плыл, словно песок, прямиком вниз, в неизвестность. Звезды кружились вокруг них, сбиваясь в нечеткие линии, чертя причудливые формы на черном, как смоль, полотне неба. Тошнило. Ощущение, будто бы они оба перебрали с алкоголем. Слишком уж все кружилось в безумном, бешеном танце. Малфой даже зажмурился, дабы попытаться прийти в себя. Все закончилось в одно мгновение. И вот они стоят напротив друг друга посреди безмолвного двора Хогвартса, пытаясь отдышаться. Девушка тут же судорожно отпускает его руку. - Какого черта, Грейнджер?! Убить меня вздумала? – наконец, произносит раздраженный парень, нарушая всепоглощающую тишину. Она молча поднимает взгляд, - и в нем нет ни капли вины или сожаления. Эта чертова девчонка даже не думает отвечать на поставленный вопрос. Просто смотрит, как красиво молочные лунные лучи падают на его лицо. Когда он закрывает глаза, моргая, а белесые ресницы падают дымчатой тенью на его щеки. Мерлин, изумительно. Под белым светом его кожа, кажется, будто светится изнутри, отдает еще больше аристократичной величавой бледностью. «Грейнджер, перестань пялится. Вот-вот потечешь.» Снова этот его голос в голове заставляет остепенится, прийти в себя и виновато отвести взгляд. - Я ненавижу трансгрессировать. – откашлялся он, нарушая воцарившееся молчание. - От тебя, - Грейнджер гордо задрала голову, словно не она только что снова разглядывала его с ног до головы, как ненормальная. – Слишком. Много. Шума. – отчеканила она. – Хватит ныть. - Блядство, Гермиона, и где мы найдем твою ебучую палочку? – проревел он, но тут же внезапно понял, что сотворил и судорожно накрыл кулаком рот. Назвал ее по имени? Что? Нет, хоть бы не заметила. Мерлин, судя по ее внезапной ухмылке точно заметила. Какого черта он произнес это дурацкое имя вслух? Хватит улыбаться. Он же не специально. И вот он уже клянется себе, что больше такой оплошности точно не допустит. Это точно был первый и последний раз. - Не робей, Драко. – его имя она специально, как бы дразня, выделила интонацией. – У меня все под контролем. Блять. Какого хуя она еще и смеется над ним? Ни разу не смешно. Парень уже тысячу раз пожалел, что вообще поплелся с ней на поиски палочки, которую, стоило бы напомнить, она сама и скинула с балкона несколькими минутами ранее. Сумашедшая. Глупая, тупая затея. Как и сама Грейнджер. - Люмос! – она так торжественно это произнесла, словно совершила открытие этого заклинания только что. Что? Погодите-ка. Откуда у нее его палочка? - С ума сошла? – разъяренно шепчет слизеринец. Ну все. Взбесила окончательно. Он тут же кидается в ее сторону, и, тщетно пытаясь перехватить украденное, толкает ее. Девушка, разразившись смехом отводит руку в сторону, как бы дразня, но тут же, не удержав равновесие падает, споткнувшись о какой-то булыжник, который как некстати возник позади ее ног. Так просто Грейнджер, естественно, сдаваться не собиралась, поэтому схватила его за белоснежную рубашку и повалились они, соответственно, вместе. Нет, ну а что? Она одна что ли должна валяться в грязи? Ее смех прервался, как только он навис над ней, тяжело и протяжно дыша (прямо веяло пассивной агрессией). А затем, так смешно вздернув маленький носик, словно свинка, она издала звук, больше походящий на самодовольное хриплое «кхе». И это, почему-то, успокоило парня, который буквально одну секунду назад готов был отобрать палочку и сразить наглую девчонку авадой. Малфой чувствовал контраст ее теплого тела под ним и такой холодной почвы под ладонями; ее медово-горчичного собственного запаха и свежего аромата опавшей листвы; ее болезненно бледной кожи и черной, как омут, земли, на которой она распласталась. И было так приятно спокойно, так уютно, словно внутри разливалась тягучая патока. Парень даже поймал себя на мысли, что уснул бы прямо здесь, рядом с Грейнджер, словно его многолетнюю бессонницу как рукой сняло. Столько ночей с одолевающими, убивающими, жалящими сонными параличами, сопровождающихся приступами внезапно-возникшей паники. И его снотворным оказалась Грейнджер. До сих пор внутри него что-то жгуче кричало, препятствовало этому, билось в черепную коробку - мол, посмотри, что ты творишь, приди в себя, очнись в конце концов, еще не поздно оборвать эту странную связь, стереть, сжечь. Но Малфой не слушал. Он стал моргать медленнее, словно кот, щурящийся на солнышке, а затем рухнул, уткнувшись в теплое, угловатое, маленькое плечо. - Эй, ты чего? – прошептала Гермиона, но не посмела пошевелиться, словно оцепенела. Было слишком тепло. Кажется, две бессонных ночи дали о себе знать. «Как младенец, вот-вот и слюнки потекут» - заметила девушка, издав тихий смешок. Грейнджер глубоко вдохнула морозный, свежий, пропитанный влагой запах и откинула голову, устремя взгляд в небо. Боже, так потрясающе. Звезды, словно пылающие белоснежным огнем жемчужины распластались по иссиня-черному небу, собираясь в причудливые формы-созвездия. Они были такими яркими, что, казалось, вот-вот и девушка сможет достать до них рукой, чувствуя холодную рыхлую пыль, сочащуюся сквозь пальцы. И лишь тихое посапывание Малфоя, нагло устроившегося на ее хрупком плече (о Мерлин, какой же он тяжелый), возвращало Гермиону в реальность. Он был таким невинным и уязвимым, что хотелось охранять его сон, не смея шевельнуться, а уж тем более пытаться разбудить. Интересно, что бы сделала прежняя Гермиона? Скинула бы его к чертовой матери? Отчитала? Произнесла бы какое-нибудь гадкое заклинание? Бросила бы его одного? «Ты окончательно сошла с ума, Гермиона. То есть друзей ты нахуй посылаешь, а Малфоя пригрела на плече?» - голос совести, ее прежней, такой приторно-правильной не заставил себя долго ждать. Хотелось заткнуть, не слышать, убежать, вырвать мозг из черепной коробки к черту, только бы не чувствовать эту мерзкую, тягучую, сжимающую ребра вину. Отвлечьсяотвлечьсяотвлечься. Так, стоп, она здесь потому что ищет палочку, правильно? Вот, так что есть, чем заняться, дабы не думать. С невероятно тяжелым усилием приподнявшись и положив голову парня на колени (жалко будет, если светло-платиновые волосы будут в грязи), она взмахнула палочкой, произнеся тихое «люмос». Блондин же недовольно поморщился, и, повернувшись, уткнулся носом прямо в живот девушки, - от чего она, от неожиданности, даже вздрогнула. - Ох, вот же она! - с облегчением шепчет Гермиона, увидев палочку прямо возле крайнего полуразрушенного столба, заросшего мхом. - Акцио, палочка. – произносит Гермиона, все также шепотом, стараясь не нарушить сон Малфоя, который уже успел обхватить ее за тонкую талию, крепко сжимая в кулаке ее блузку и промычав что-то невнятное. Наверное, снилось что-то беспокойное, судя по его сбившемуся дыханию. Она ловко хватает уже свою палочку, и, облегченно улыбнувшись, подносит руку к волосам парня, но замирает. Вдруг, если он заметит, проснется, оттолкнет. Однако, ей почему-то вдруг захотелось успокоить его, нежно зарываясь пальцами в шелковистые волосы. Словно мать своего ребенка, - заботливо, вкрадчиво, снять рукой все кошмары, все плохое, темное, беспокоящее. Так ведь делала мать Гермионы, когда в детстве девочка вертелась, покрывшись холодным потом, пытаясь во сне одолеть очередного монстра, спрятавшегося в коридорах Хогвартса. Мерлин, его волосы на вид такие мягкие. Она точно пропала. - Какого черта вы тут делаете? – транс, в который вошла девушка, внезапно прорвал мерзкий, скользящий голос. Гермиона испуганно оборачивается. Буквально в пятидесяти метрах от нее мелькает желтовато-оранжевый свет от фонаря, отбрасывая зловеще-огромную тень на безмолвные каменные стены замка. - Малфой, - девушка испуганно шепчет, тряся парня за плечи, - Блять, надо уходить, тут Филч! Парень резко вскакивает, схватив ошеломленную дрожащую девушку за ворот рубашки, уволакивая ее прямиком за огромную колонну, и тут же накрывает ладонью рот Гермионы, дабы утихомирить ее громкое сбивчивое дыхание. Она глухо промычала что-то, наградив парня недовольным, прожигающим его насквозь, взглядом. - Мистер Малфой. Он оборачивается на зов, словно пойманный с поличным первокурсник, сжимаясь под грозным, но в то же время спокойным взглядом. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Парень тут же судорожно отстраняется от Гремионы, выпрямившись и нервно прокашлявшись. Перед ним стоял профессор Снейп. - И так, что вы, мистер Малфой и Миссис Грейнджер, забыли во дворе Хогвартса в три часа ночи? – сквозь сжатые зубы пренебрежительно процедил он. Мужчина точно был в бешенстве. Его голос был таким низким и зловещим, что хотелось сбежать и спрятаться где-нибудь, как напуганный, маленький зверек.