Слишком сложно

      Джихун с трудом добрался до дома, практически физически ощущая, как вся его жизнь окончательно полетела к чертям. Где-то в районе груди, где у нормальных людей должно быть сердце, у него зияла огромная дыра, через которую его затапливало отчаянием и болью, что и тянули его на дно, хотя уж он был уверен, что ниже ему тонуть некуда. Но всё оказалось намного хуже прежнего. Намного. Джихун понял, что всё, что ему снилось этой ночью, было реальностью. А как справиться с этим, было совершенно непонятно, а потому было решено сделать единственный, как казалось на тот момент, правильный выбор — сбежать.       Джихун заполнил два заявления — на отпуск за свой счёт, плавно переходящий в увольнение по собственному желанию, — после чего был на работе ещё до появления кого-либо в отделе кадров, а потому оставил оба документа на столе секретаря и, не дожидаясь завершения всех формальностей, вышел со своей почти уже бывшей работы, не оглядываясь и надеясь не встретить вообще никого.       Казалось, что кто-то там наверху, посылающий Джихуну испытания, сжалился над ним, а потому добраться до дома получилось быстро и без происшествий. В течение часа на корпоративную почту пришло подтверждение его отпуска и просьба передать текущие дела, которые курировал лично Джихун, — абсолютная формальность, потому что все дела были продублированы у Сунёна, негласного лидера этого чёртового отдела, в который Джихуна вообще изначально привёл какой-то злой рок.       Но думать о Сунёне было нельзя, опасно, можно было сорваться и сойти с ума, только вспоминая обо всём произошедшем — не только о сегодняшней ночи, а вообще обо всех тех месяцах, когда Джихун, несмотря на унижение, всё равно был готов любить, был готов всё бросить и открыться вновь, если ему дадут такой шанс. И вот оно, неужели не этого он ждал? Неужели не хотел того, чтобы его любили, чтобы желали его так же сильно в ответ? Разве он не хотел всего этого сам? Хотел, боже, так хотел, что было только лишь больнее от осознания того, как грязно он себя сейчас чувствовал. Он был грязным, использованным и словно бы преданным. Кем? Не Сунёном, нет. Сунён никогда не был тем, кто мог предать, они просто были на совершенно разных орбитах, и никак Джихун не мог быть предан тем, кто никогда не был частью его жизни. Нет, Джихун был предан собственным телом. Телом этой ночью, сердцем уже давно.       Дома было как-то оглушающе тихо и до безобразия пусто, так же тихо и пусто, как внутри самого Джихуна, обессиленно рухнувшего на пол прямо у себя в коридоре, стоило лишь закрыть входную дверь. И, может быть, пролежал бы на полу на коврике как пёс до самой темноты, но так от бездействия в голову лезло слишком много ненужных и откровенно опасных мыслей, которые делали только хуже, разрывая сердце на множество очень острых осколков. И в конце концов Джихун сдался и поднялся на ноги, лишь бы прекратить уже жалеть самого себя.       На самом деле, он никогда себя толком и не жалел, он не был уверен в правильности и реальности такого чувства в принципе, так как жалости от своей семьи он не видел никогда. Правда, не только жалость отсутствовала в его жизни, но и любовь. Поэтому то, что он сам в итоге был способен на это чувство, было практически чудом, наверное, потому Джихун и не смог до конца отказаться от любви к Сунёну даже тогда, когда его грубо втоптали в грязь, с этим чувством он ощущал себя практически живым и даже почти нормальным. Почти… Слова нормальный для Джихуна не существовало, его выжгли презрение и безразличие собственной семьи.       Верхняя одежда и обувь были сброшены прямо там в коридоре, брюки и рубашка — при входе в ванную комнату вместе с бельём, которое было свидетелем произошедшего ночью и теперь словно жгло кожу, — всё это потом то ли сжечь, то ли постирать просто, чёрт его знает, что делать дальше. Вода в душе почти ледяная, чтобы привести в чувства голову, мочалка жёсткая, чтобы попытаться стереть с себя чужие касания и ненависть к самому себе, ту ненависть, что просто разъедала за собственную слабость. Но даже этого было недостаточно, а потому не имело смысла продолжать рефлексировать, рискуя заболеть под холодными струями.       Джихун, игнорируя полотенце, вышел из ванной и, оставляя на полу мокрый след, прошёл в комнату, достав из шкафа свежее бельё и любимую жёлтую футболку, доходящую ему до середины бедра. В холодильнике, не приспособленном за всё время одинокого существования Джихуна к хранению какой-то питательной пищи, нашлась почти полная бутылка виски, стратегический запас колы, небольшой кусок сыра и одинокое яблоко, которые и было решено вытащить наружу и за неимением чего-то более существенного пустить на закуску.       Пить на голодный желудок было ещё более ужасным решением, чем пить в принципе, но Джихуну было плевать, он собирался утопить себя на дне своих чувств, сейчас растекавшихся ядом в его крови, отравлявших всё живое и ещё совсем недавно практически невинное где-то в районе сердца. Так что смешать этот коктейль из отравы чувств и унижений с алкоголем казалось не такой уж и плохой идеей, а потому Хун опустился на ковёр в центре комнаты и, забыв прихватить с собой стакан, сделал первый глоток виски прямо из бутылки.       Яблоко оказалось жутко кислым, сыр и вовсе каким-то несъедобным, а потому, когда виски в бутылке оставалось где-то наполовину, Джихун чувствовал себя таким лёгким и нереальным, что все его недавние мысли и переживания отошли на второй план, пока он сам растворялся в мягкости собственного ковра, перебирая его ворс тонкими длинными пальцами, через которые, словно искры, передавались почему-то обострившиеся, а не притупившиеся ощущения. Джихун поднялся на неверные ноги, покачнулся, но устоял, схватившись за стол одной рукой и удерживая виски в другой. Джихуну нужен был звук, он больше не мог находиться в тишине, она угнетала его, а алкоголь просил чего-то, что не ломало бы этот горячечный быстротечный кайф.       Пальцы быстро разбудили компьютер, ловко набрали нужное в поиске, и вот уже из колонок, расположенных по всему периметру комнаты, грохотала музыка, а самому Джихуну было почти жизненно необходимо подпевать мощному вокалу солиста. Плевать было на соседей, которым это могло не понравиться, Джихун просто сделал ещё пару больших глотков, обжигая алкоголем горло, и, почувствовав жар во всём теле, раздражённо стянул с себя футболку, после чего закружился под музыку, блаженно закрыв глаза. Пить, петь, танцевать и делать вид, что цел и не разрушен до основания, — вот его список дел на этот день, а может, и на всю оставшуюся жизнь.       Джихуну было жарко, пьяно и головокружительно, казалось, что всё вокруг какая-то шутка, не имеющая ничего общего с реальностью, хотелось раскрыть окна нараспашку и заболеть к чертям от ноябрьского сурового ветра. Но он танцевал, почти голый, закрыв глаза, делая глоток за глотком из бутылки, пока не почувствовал, как силы стали его оставлять, а сознание, наоборот, заработало с удвоенной силой, подкидывая одно за другим воспоминания сегодняшней ночи. Джихун бы ещё разделся, да, кроме белья, ничего не осталось на нём, да и оно казалось лишним, словно бы чужеродным, совершенно ненужным. Хун кружился под музыку, уже даже не подпевая, с трудом разбирая слова и не пытаясь оставаться в сознании настолько, чтобы понимать, что он вообще сейчас слушает. Ещё пара кругов вокруг своей оси, ещё несколько жгучих глотков, влажные волосы, налипшие на лоб, щекочущие дорожки пота, скатывающиеся по телу, и вот уже сил никаких не остаётся, мысли так вообще давно ретировались — Джихун расслабляет руку, бутылка падает на пол, ковёр впитывает в себя янтарную жидкость, а сам Хун делает несколько шагов в сторону и падает на спину на кровать, закрывая глаза и пытаясь справиться с желанием организма улететь куда-то подальше от этого места.       Спать не хотелось. Даже несмотря на количество выпитого алкоголя, Джихуну действительно не хотелось спать, не хотелось спрятаться, скрыться ото всех неприятностей. Не хотелось совсем. Хотелось, наоборот, чувствовать себя живым, целым, совсем даже не раненным. Очень хотелось. А перед глазами нависающий сверху Сунён. Очень хотелось… Джихуну действительно очень хотелось… И ночью хотелось, и сейчас, и, блять, всё время хотелось… Хотелось, чтобы это было более реальным, чем смазанные пьяные воспоминания, которые причиняли столько душевных страданий вместе с каким-то почти стыдным возбуждением от одних лишь только мыслей об этом.       Внизу живота тянуло, горело, и Джихун сам не заметил, как опустил руку, поглаживая себя через ткань белья. Так стыдно, стыдно, стыдно, но так хотелось… И не то чтобы он никогда не позволял себе снять напряжение таким способом, но мысль о том, что это единственное, что ему светит с Сунёном помимо таких унизительных воспоминаний, заставляла чувствовать себя паршиво, правда, возбуждение никуда не девалось. Джихун нырнул под широкую резинку, коснувшись себя пальцами, вздохнув рвано от чувствительности такой сильной, что было почти больно, обхватил себя, сжал чуть сильнее, теряясь в чёртовых мыслях, разгоняющих кровь по организму на чудовищных оборотах. Сердце отбивало какой-то вполне ирландский мотив, лихорадочно отстукивая на самообладании Хуна всеми картинками, что никогда он не сможет уже стереть из своей памяти.       Джихун зажмурился крепко, надеясь, что все картинки прошлой ночи можно изгнать таким способом из головы, но сдался почти сразу же, потому что буквально чувствовал на губах чужие мягкие поцелуи, сводившие его с ума даже сейчас, пока вместо своей руки он представлял руку Сунёна. Даже не так, не представлял, вспоминал, пытаясь прочувствовать хотя бы сейчас, уже уверенный, что это был не очередной влажный стыдный сон, после которых Джихун не мог взглянуть на Сунёна на работе без того, чтобы залиться краской сильнее обычного. Джихун провалиться сквозь землю хотел каждый раз, когда это происходило, ловил пристальные неодобрительные взгляды в ответ на свои такие беспомощные, буквально пропитанные чувствами… Жалкими, как казалось Джихуну. И что? Просто казалось? Или есть у всего этого какое-то безболезненное объяснение?       Хун губы закусывал, стараясь не стонать, ведь так стыдно, стыдно, стыдно, когда своя рука нетерпеливо ласкает, сжимает, проводит вдоль всей длины, а в голове при этом мысли лишь о том, что хочется большего, что жалеет, что ночью лишь принимал чужие ласки, что не осознал реальности и просто не взял всё в свои руки и не заставил Сунёна пойти дальше… Настолько, что Джихун бы уж точно не смог решить, что всё лишь видение, мираж, проекция болезненных фантазий и расстроенных чувств. Джихун хотел бы получить от Сунёна всё, что тот мог ему дать, если бы он только позволил, о, он так хотел бы получить всё сейчас от Сунёна, а не лежать одному возбуждённым до невозможности с рукой у себя в белье.       Алкоголь будоражил, искрил в касаниях, Джихун извивался на совсем уже измятой постели, кончить хотелось безумно, так же сильно, как и оттянуть этот момент на подольше, чтобы насладиться, насытиться, и всё выпитое сегодня должно было замедлить, оттянуть финал, но лишь мысли о Сунёне доводили Хуна до изнеможения. Он не мог больше терпеть, хотел бы, да совсем не мог. Движения руки стали грубее и резче, воздух в комнате словно бы кто-то выкачал, дышать совсем нечем стало, жарко, так жарко и почти мучительно сладко во всём теле, когда перед закрытыми крепко глазами такие желанные, любимые, идеальные черты. Джихун только и мог, что стонать и изгибаться, поджимая от удовольствия пальцы на ногах, ему не так и много нужно было, просто вспоминать, как Сунён утыкался ему в шею, дышал так жарко, пока его рука заставляла Хуна стонать. Стоило вспомнить лёгкие касания губ, зубы, что не посмели сжаться сильнее на коже, касания горячие, жадные, Сунёна всего целиком, чья тяжесть сверху просто не оставляла никаких шансов. Джихуна накрыло волной наслаждения, руке стало горячо и влажно, ноги свело и выть хотелось, но сил хватило только подтянуть другой рукой подушку ближе и уткнуться в неё лицом, горевшим от возбуждения, смущения и чего-то ещё, что пьяный Джихун не мог сейчас до конца разобрать, слишком ему было сейчас стыдно… Стыдно и… недостаточно…       Джихун, пытаясь отдышаться и справиться со своим сердцебиением, перевернулся на живот да так и уснул, расслабленный и выжатый эмоционально до основания за последние сутки. Проснулся, уже когда комната погрузилась в почти беспросветную темень, разбавленную лишь далёкими огнями города где-то внизу, часы на прикроватной тумбочке светились зловещим красным цветом, оповещая о том, что ещё совсем даже не поздно, в обычный день только с работы бы собирался. В обычный день… Нет больше обычных дней. Хун спустил ноги с кровати, всё тело ломило, и было необходимо срочно в душ, чтобы избавиться от неприятных ощущений, оставшихся напоминанием о недавнем помешательстве.       Горячая вода, жёсткая щётка и запоздалое желание, чтобы всё произошедшее можно было как-то исправить, отменить, чтобы не случалось никогда, а может, даже никогда не приходить на эту чёртову работу, пытаясь поймать последний шанс на одобрение семьи. Хмель сошёл почти на нет, отчего в голову Джихуна лезло слишком много ненужных мыслей и сожалений, которые он просто ненавидел, стараясь не доводить до того, чтобы вообще когда-либо сожалеть. Правда, после знакомства с Сунёном всё пошло вообще не по привычному, накатанному и почти скучному жизненному пути, и сейчас — посреди пустой квартиры — Джихун чувствовал себя ещё более одиноким, чем прежде.       Свежее бельё на влажное после душа тело, жёлтая футболка, найденная закинутой в порыве алкогольного возбуждения за кровать, бутылка виски, что так и лежала посреди комнаты на ковре, пролилось не так уж и много. Джихун сел на пол рядом, поднял её, скривился от пятна на светлом ковре, сделал глоток, стараясь не морщиться, — он мог себе позволить, всё же это его первый день разрушенной до основания прежней жизни. Приятное тепло и следом покалывающая слабость в теле пришли уже после нескольких глотков побольше, накладываясь на голод и остаточное опьянение организма. Хотелось принять какое-то жизненно важное решение именно сейчас, как бы глупо это ни было, не хотелось ждать более благоприятного момента, свежей головы или успокоения от антидепрессантов, которые захотелось выкинуть и больше никогда не принимать. Либо Джихун справится со всем сам, либо нет, никакие лекарства за него не разберутся с бедламом в его жизни.       Когда бутылка опустела, а сознание чуть рассеялось, Джихун вдруг понял, что терять ему уже нечего, он уже потерял всё, что мог: семья, работа, любовь недостижимая и какая-то совсем уж нездоровая. Так что же мешало взять напоследок то, чего так страстно хотелось? Хун невесело хмыкнул, резко поднялся на ноги, едва удержавшись от падения от головокружения, в шкафу нашёл какие-то первые попавшиеся спортивные штаны, в которые с трудом влез с первого раза, в коридоре нырнул босыми ногами в шлёпанцы и, захватив с вешалки в шкафу какую-то не по сезону тонкую куртку, вызывая в приложении такси, выскочил из квартиры.       Джихун собирался взять то, что ему не досталось, но то, чего ему так давно хотелось.       И будь что будет.