Интернат

      Когда за Казьминым закрылась дверь, ещё несколько секунд потребовалась директрисе, чтоб окончательно прийти в себя. Не то, чтоб она прям так переживала из-за неожиданной и, прямо скажем, неприятной встречи — этот эпизод (как и многие другие похожие) она очень уж не хотела вытаскивать на свет божий, чтобы эти тайные времяпрепровождения не стали достоянием гласности. Обвинения в растлении малолетних, совращении, а также совершении действий сексуального характера в отношении несовершеннолетних, мало кого радуют, а сегодняшнее вытрясание разворошенного старого грязного белья хоть и подпадало под возрастной ценз согласия в 16 лет, но ставило жирную кляксу, а скорее всего, и точку на дальнейшей жизни и работе в интернате. Хлебное место, разные плюшки от администрации, близость к продуктовым наборам, да что уж, и к молодым телам разных мастей, санаторные путевки - все могло накрыться медным тазом, все из-за какого-то мальчишки, которого она с первого взгляда и не признала. «Богатым будешь», — усмехнулась Людмила Владимировна, и вмиг посерьезнела. До пенсии оставалось доработать всего несколько лет, нельзя, чтоб её с позором выгнали с этого места. — Вот же, принесла его нелегкая. И не взять нельзя, три вакансии открыты, трёх учителей ищу безрезультатно. А он не дурак, изменился, вырос, можно сказать! — пробормотала вслух Людмила Владимировна и покачала головой, отгоняя непрошеные картинки почти десятилетней давности. И ведь помнит, зараза, хотя столько лет прошло! ... Она пришла в этот интернат в качестве директора не сразу. Сначала она была просто заведующей учебной частью и по совместительству детским психологом. В середине «восьмидесятых» эта должность не была штатной единицей в каждом образовательном учреждении и ей пришлось доказывать необходимость наличия данного специалиста в интернате. Тогда, в самом начале её карьеры, Людмила охотно шла навстречу пожеланиям воспитанников и зачастую приглашала ребят просто попить чай с печеньем у неё в кабинете после уроков, попутно расспрашивая их про жизнь. Через несколько лет её единогласно избрали директором. Её предшественник уходил на пенсию и Людмила принимала дела. Когда она перешла работать в этот интернат, ей сразу бросилось в глаза то, что заведение не было местом исправления трудных подростков, как это могло бы показаться с самого начала. У многих подростков были и мать, и отец, только ни заботы, ни ласки они не видели. Их просто спихнули на шею государства. «Как же должно быть невыносимо в родном доме, раз дети согласны на казённый интернат больше, чем на домашний чай с вареньем?» — спрашивала она и педагогов, и директора, доброго улыбчивого мужчину, с лучиками морщин вокруг глаз и в неизменной шапочке, даже когда за окном летняя духота и смог. Он-то и поведал, что большинство подростков было направлено к ним после насилия дома, после алкогольных возлияний родителей, после неудачных экспериментов токсикоманов, то есть те, кого с распростертыми объятиями уже ждала детская комната милиции. И, к сожалению, его прогнозы сбывались с мрачной завидной регулярностью. Как будто бы он заглянул через стеклянный шар в будущее. Месяца не проходило, как очередной воспитанник осчастливливал интернат очередным приводом в милицию, разбитым окном или участием в драке. Людмила вздыхала и мысленно ставила очередную «галочку» напротив фамилии нашкодившего подростка. Со временем посиделки и разговоры «по душам» сошли на нет — мальчики, кто вызывал у неё материнские чувства и просто симпатию повзрослели, возмужали и теперь не могли восприниматься ею просто как нашкодившие котята. Сексуальная нерастраченная энергия женщины пост-бальзаковского возраста требовала выхода. Людмила была не замужем, её кабинет имел отдельный выход во двор, и никто не мог увидеть, как вечерами из кабинета она удаляется в сопровождении одного или другого воспитанника. Почти пятнадцать лет она посвятила этому интернату. Закрывая глаза на мимолетные интрижки с воспитанниками, можно было сказать, что она была хорошим руководителем. Сейчас же, с приходом Александра, бывшего выпускника её интерната, всё грозило рухнуть в один момент и похоронить под собой мечты о тихой уютной старости. Твою ж мать! Жизнь била ключом. И как обычно, невовремя. *** На кухне засвистел чайник. Александр поспешно зашёл в кухню, снял железного монстра с плиты и залил в чашке растворимый кофе. События сегодняшнего дня требовали не кофе и сигареты как завершения, а рюмки-другой, желательно водки и друг за другом. Тяжесть в голове сменялась пустотой, даже опустошением с каждым глотком ароматизированной воды. Гранулированный кофе в продаже найти была большая удача. В этом городе даже в кафе готовили растворимый кофе и подавали в пластиковых одноразовых чашках. Лишь пару раз Александр пробовал настоящую арабику, когда ездил на практику в Москву. Тогда настоящий кофе в кафе ему не понравился, горький, оставляет послевкусие и неприятную горечь на языке. Ребята, которые были с ним одновременно на потоке на практике, тогда высмеяли провинциала за его любовь к «бурде» из банки и неприятие столичной культуры убивания свободного времени в кафе. Для Александра казалось дикостью отдавать чуть ли не всю свои суточные деньги за возможность выпить стаканчик невкусной жидкости, даром что в модном кафе и за столиком. Сокурсники давились от смеха, когда он доставал советский термос и на парах наливал себе в крышку приготовленный дома кофе. Его не приглашали на студенческие вечеринки, да он и сам не рвался принимать участие в ночной столичной жизни. Вырвавшись из интерната он поступил в пединститут. Мальчиков принимали практически без экзаменов, давали отсрочку от армии и вообще чуть ли не на руках носили, только бы не переводились на набирающие популярность юридические и экономические отделения платных институтов и университетов, уже потом расплодившихся после кризиса 1998-го года, как грибы после дождя. Были бы деньги, а диплом приложится. У Александра не было ни денег, ни родителей с этими самыми деньгами. Если точнее, родителей у него вообще не было. Не стало. Взрыв бытового газа на кухне в соседней с ними квартире алкоголиков. Взрывом вынесло не только их этаж, выгорел целый подъезд и оставшихся в живых расселили по разным концам района. Нелепая случайность, разом перечеркнувшая всю счастливую жизнь подростка и заставившая вмиг повзрослеть на несколько лет. Предательство близких родственников, оставивших его на попечение интерната, каждый раз отдавалось щемящей болью в сердце. Со временем обида притупилась, и даже возникло какое-то подобие прощения и смирения, принятия судьбы как данность, а желания общаться с родными по крови, но такими чужими по жизни людьми ни разу не возникало. За всё время, прошедшее с той «точки невозврата», как про себя окрестил её Александр, он не смог побороть в себе две вещи - не смог взять в рот ни капли спиртного и завести собаку. Пустая кружка с гулким звуком опустилась в мойку, а раздавшаяся почти сразу вслед за этим трель дверного звонка не предвещала ничего хорошего.