Интернат

      Ярослав замер. Его словно окатили ледяной водой. Александр сидел напротив него и держал чашку с остывшим кофе прямо у своих губ. Александр загнал подростка в его же, Ярослава, ловушку. Он хотел просто понять, что происходит в этом классе в общем, и на душе у этого отдельно взятого мальчишки в частности. А оказалось, что почти наобум брошенная фраза, берущая корни из его, Александра, прошлого так или иначе связала все пункты воедино. Долгие месяцы кошмаров, мучившие Александра уже много после выпуска, грозили вернуться к нему снова, в виде этого мальчишки. Ведь, если спустить все на тормозах и закрывать глаза на происходящее, делать вид, что ничего в интернате не происходит, то дело с мёртвой точки не сдвинется, виновные не будут наказаны. Во многих школах и интернатах «дедовщина» процветала во все времена. И дело было не в отнятии шоколадок и сигарет, хотя и такого мелкого рэкета хватало с головой. Ломали психику ребят. Избивали, унижали, насиловали. И это повторялось из года в год. Вздохнув, Александр продолжил своё повествование. *** Саше исполнилось шестнадцать, он с юности был смазливым мальчиком, высокий, стройный шатен с зелёными глазами. Многие девочки проявляли своё внимание к нему, на всех местных танцах каждая была рада потанцевать с ним, но Саша оставался подчёркнуто вежлив и холоден с ними. Его вызвала к себе директриса и без особых вступлений поставила перед фактом — Саша старается и ублажает в постели её и других женщин, а она «рисует» ему аттестат с отличием и может «замолвить за него словечко», чтоб Саша поступил в престижный институт в области. Два месяца внутренней борьбы и смирение, принятие «работы» как данность, затем демонстративный протест, отказ от предоставления сексуальных «услуг» — и последующие за этим несколько незаслуженных «двоек» и комиссия ГОРОНО для проверки правомерности этих самых «неудов» изрядно подорвали нервы будущего выпускника. Во время этой травли Саша и «подсел» на сигареты, потом, правда, смог скорректировать количество выкуриваемых сигарет до двух в день. Получив аттестат из рук той, кто до этого несколько месяцев назад стонала под молодым телом, Саша уехал с глаз долой из этого города и интерната. *** Теперь, спустя столько лет, спираль времени раскручивалась заново, только под жернова и молотильни насилия в интернате попал уже другой подросток, и не факт, что он был единственный. Ещё больше «не факт», что это до сих пор происходит от педагогического состава, и не помолодели ли шантажисты и насильники до одноклассников. Это-то и пытался выяснить Александр, загоняя Ярослава в ситуацию, из которой у него только один выход. Подошла официантка. Ярослав перевёл взгляд с пустой тарелки сначала на неё, затем на Александра. Медлить было нельзя. Молодой мужчина обратился к ней нарочито весело: — Девушка, а можно нам ещё в качестве десерта какао? Мы сейчас перекурим и вернёмся. Сил нет сидеть, ножки размять хочется. Только столик не отдавайте никому, пожалуйста, — Александр старался вкладывать в слова как можно больше флирта. Официантка кокетливо стрельнула в Александра глазками, заверив, что за пять минут ничего не случится и удалилась. Ярослав сидел молча и казалось, останется сидеть так навсегда, настолько он выглядел ледяным и замершим, что казалось, даже не дышит. — Я покурить хочу. Ты со мной? — Александр вытащил из сумки сигареты и демонстративно оставил портфель на стуле. Искушение вырвать тетрадь и убежать куда глаза глядят, читалось в глазах Ярослава, но он продолжал сидеть. Вдруг он, будто бы решившись на что-то, поднялся из-за стола: — У меня нету. Закончились. Дяденька, угостите папиросочкой? — А тебе уже есть восемнадцать? — Александр, тоже поднимаясь, уже в открытую по-доброму издевался над подростком. Тот вспыхнул, уши загорелись красным, но принял на время правила игры: — Нет ещё, бог миловал, Александр Сергеевич. Две недели назад только семнадцать исполнилось, — парировал Ярослав, улыбаясь одними глазами. На улице они одновременно закурили. Каждый думал о своём. Ярослав спустился вниз по ступенькам и отошёл на пару метров. Александр не стал останавливать его. Слишком много информации легло на хрупкие плечи подростка, слишком много параллели проходило красной нитью через их судьбы. Александр вспоминал себя, как он долгими ночами не мог заснуть и проматывал всё в голове снова и снова. Поэтому, если в жизни Ярослава происходили однотипные события, ему нужно причесать всё, разложить по полочкам, а вот после паузы, или даже истерики, уже можно разговаривать. Было и ещё что-то. Александра тянуло к этому мальчишке. Непонятным образом, смотря на него, он видел в нем себя, своё отражение того времени, свою копию тех лет. Такой же стеснительный, забитый, никому не нужный одинокий подросток со своими тараканами в голове, он отчаянно нуждался в заботе — и неважно от кого и как. Александр по возрасту вполне мог бы быть его старшим братом. Или просто другом. Ярослав вбежал, нет, буквально взлетел к нему по лестнице, невольно испугав Александра: — Дяденька, а пойдёмте какао пить! Я что-то ужасно соскучился. Шах и мат, господа присяжные. *** Они вернулись после перекура и снова заняли место за столиком. Начинало смеркаться. На улицах зажигались первые фонари и город погружался в вечерний полумрак. Александр любил это время суток, такое одинокое и в то же время — очень личное, слишком личное, чтобы делиться им с кем попало. С Ярославом делиться хотелось. Он стал приятным исключением. В кафе на столики начали расставлять подсвечники с огарками свечи. «Чёртова романтика» подумал Александр, обводя взглядом кафе — несколько парочек сидели и негромко переговаривались. Подрагивание свечек на тех столиках смотрелось органично, но никак не вписывалось в интерьер и настроение на их с Ярославом дуэльной столешнице. Самого Ярослава после выкуренной сигареты будто бы подменили. Он, как ребёнок, обхватил большую пузатую кружку двумя руками и пил маленькими глоточками обжигающий напиток. Если бы не вскрывшаяся до этого правда и не чудовищные события, а точнее, причина, по которой они тут сидят, можно было бы действительно решить, что это давно не видевшиеся два друга или брата, сидят и обсуждают жизнь. — Отчасти Вы правы, Александр Сергеевич, — Ярослав первый нарушил молчание за столом. Александра удивило использование такого оборота в речи обычно косноязычного подростка, но виду он не подал. Кто знает, какие коленца он может выкинуть в следующую секунду? — Только....я расскажу Вам это когда-нибудь. Но не сейчас, хорошо? Пожалуйста! — Его глаза молящие уставились на Александра. — Вы же изначально хотели узнать про мой дневник, а не про минет в туалете, или Вам всё же интереснее вторая часть? «Чёрт побери, как? Как можно ТАК измениться буквально за пару секунд?» опешил Александр. Они как будто поменялись местами, теперь Ярослав был вопрошающим и вёл какую-то одному ему известную игру со своими правилами, а Александр был для него подопытным, ведомым, но никак не ведущим. Музыка, играющая в кафе, после их возвращения сменилась сначала на что-то слащаво-романтичное а сейчас вообще, казалось, стихла. Только через пару секунд Александр с удивлением узнал «Па-де-де» из «Щелкунчика». В середине сентября, здесь в кафе, эта мелодия казалась нелепой. В детстве бабушка обязательно водила его в новогодние праздники на балет и он восхищался стойкостью Щелкунчика в своём противостоянии крысам. Сейчас же Ярослав стал для него тем самым Щелкунчиком, надевающим маски по ситуации. И Александра тянуло к этому мальчишке все больше. Сглотнув вмиг ставшим безвкусным какао, Александр молча взял портфель. Открыв его, он вытащил дневник Ярослава и пробормотал: — Держи. И прячь в следущий раз получше. Чтобы никто больше не догадался. С этими словами он пододвинул тетрадь в сторону Ярослава и поднял глаза на парня, сидящего напротив. Языки пламени свечи отбрасывали тени на лицо Ярослава и он казался таким беззащитным, таким милым ребёнком, что его хотелось обнять, забрать отсюда и укрыть от всех проблем и разочарований в жизни, которые были и будут идти с этим парнишкой из интерната рука об руку. Рука Александра так и осталась лежать на тетради. Ярослав медленно приблизил руку к тетради: — Откройте. Открывайте, не бойтесь. — полушепотом и с полуулыбкой на лице, словно через морок, говорил ему Ярослав и легонько подтолкнул тетрадь назад к Александру. Казалось, Ярослав издевается над ним. Смешинки в его глазах отражали свечу и он казался в этот момент как Змей-Искуситель, семнадцати лет от роду. — Да ты издеваешься! — громко озвучил Александр свои мысли и испугался. Наваждение, в котором Ярослав был похож на херувимчика, обрамлённый светом от огарка свечи, исчезло. Перед ним сидел испугавшийся и вмиг подобравшийся тинейджер, готовый ко всему, как к кнуту, так и к прянику. Затравленно и недоверчиво глядел он на Александра, и тому впервые стало страшно. Страшно за свои эмоции, за свои переживания. За свою жизнь, в конце концов, в качестве преподавателя и учителя в этом интернате. Внезапно Ярослав поднялся: — Можно? И не дождавшись согласия от Александра поставил стул рядом с ним. Александр молча следил за плавными движениями школьника. Тот вытащил тетрадь из-под руки Александра и раскрыл её. На страницах были вразброс наклеены цветные и черно-белые фотографии, ещё советские конфетные обёртки и деньги, вырезки из газет. Под обложкой плотно лежали несколько фигурок оригами. Всё было аккуратно подписано детским почерком. Александр узнал несколько фантиков, выпавших пару недель при уборке, заботливо расправленных и даже, казалось, отглаженных утюгом. На других страницах, уже ближе к середине, были старательно выписаны стихи и пара текстов песен. Александр узнал хиты и с удивлением увидел среди российской «попсы» несколько немецких текстов из «Раммштайн». Некоторые страницы выглядели в виде конвертов, с причудливыми замочками из узелков. Потянувшись было к одному из них, чтобы открыть, Александр почувствовал ладонь Ярослава на его ноге, слегка сжимающих его колено. Не успев как следует удивиться и рефлекторно подняв голову, он встретился глазами с парнишкой, медленно мотающим головой из стороны в сторону «Не надо, не открывай» означал этот жест. Александр подчинился. Он понял — в этих «секретиках» хранится самое тайное, может быть, даже страшное, что происходило с его учеником за эти годы. И не для чужих глаз были эти тайны. Перелистывая плотные, склеенные друг с другом страницы, Александр ощутил, как засосало под ложечкой, где-то в районе сердца. От тетради веяло домом. Уютом, любовью, чьими-то воспоминаниями, сохранёнными и пронесёнными через столько лет. Он поднял глаза на Ярослава, сидевшего рядом с ним — в глазах мальчишки стояли слезы. — Это вся моя жизнь, — тихо дрожащим голосом поделился Ярослав. Все, что происходит со мной в течении года, я коплю сначала в коробку, а потом выбираю самые яркие события, и вклеиваю или записываю в эту тетрадь. Вы нашли тетрадь, когда я уже отобрал что-то, оставалось приклеить. Клей закончился тогда, поэтому не успел. Что-то переклеиваю, когда понимаю, что это не так уж и важно было. Что-то само отклеивается, приходится восстанавливать. Сухой «карандаш» не всегда приклеивает, особенно фотографии. Вот это — он перелистнул странички в самое начало — моя мама. Она очень красивая. Это — палец передвинулся чуть правее — мой папа. Только я его не помню. Мама говорила, что он был полярником. Но это, конечно же, неправда. Наверное, он ушёл от нас, бросил маму, но она зачем-то хранила фотографию, я и оставил. Эти журавлики — японская техника «оригами». Мама складывала их...много. И меня учила. Только я не запомнил тогда, как. А потом в интернате уже мне показали, как складывать. Ком стоял у учителя в горле. Не успев ответить, он услышал: — Она, — Ярослав нежно погладил странички тетрадки в самом начале, — как лучший друг. Всегда выслушает. Всегда поймёт. Не будет осуждать. И с каждым разом — все теплее. Прямо как мама. Последние слова он прошептал очень тихо. Предательская слеза скатилась по его щеке.