Интернат

      Мальчишка не выходил у Александра из головы. Он словно издевался над ним. К чему этот цирк с вложением одного листка в другой? Списывать у Ярослава было некому, он сидел один за крайней первой партой один. Как он умудрился решить пример, Александр не понимал. Времени у него было не то, чтоб много, но он же не гений, чтоб решить за пару мгновений, записать на листке и незаметно вложить внутрь другого. Александр засёк время на часах, посидел немного, вспоминая свои движения и действия во время контрольной. Затем встал и медленно пошёл по первому ряду между парт, повторяя свои движения. Вот он увидел флирт Некрасовой, остановился, чтобы пожурить, повернулся, пошёл дальше, дошёл до последней парты, взял дневник, немного задержался с Гордеевым, обогнул последний ряд, и медленно приблизился к парте Ярослава. Посмотрел на часы. Семь минут. В пятницу Ярослав очень «тупил» перед доской. Невозможно вызубрить за выходные тему, если... если только ты её изначально не знаешь. Значит, Ярослав знал. И разыгрывал комедию. Александр схватил листок. Все верно. Пример решён верно. Правда, один, но, по факту, ему не к чему придраться. Ну, не успел решить второй, другие вон, и одного-то не настрочили. Цветочек. Маленький нарисованный цветок-ромашка в углу. Но зачем? Зачем эта «наскальная живопись» в проверочной работе? Вложил в двойной пустой подписанный лист, чтоб не заметили одноклассники со второй парты или когда будут собирать листки? Александр сел за стол и обхватил голову руками. «Кто ты, мальчик Ярослав? Зачем играешь в такие игры?» Он ещё помнил тот день, когда первый раз услышал пронзительный вскрик этого мальчишки в проёме двери. Парень отчаянно защищал своё самое дорогое, свой тайник. В тот раз он бросился на Александра и повалил на пол, пытаясь вырвать найденную тетрадь из его рук. Тогда он показался Александру диким и угрюмым подростком, чуть что сразу срывающимся в слезы. Он вспоминал дальше. Что он держал парня, прижимая к себе, а тот, казалось, не особо-то вырывался из его объятий. В последний момент, закрыв мужскую чувствительную область от удара между ног, он уже тогда почувствовал небольшое возбуждение, и внезапное появление директрисы расслабило и отвлекло Александра от собственных ощущений. Черт, что за бред. Ещё не хватало, чтоб у него «вставало» на собственного ученика. Причём, ещё не достигшего восемнадцати. Чем он лучше тогда той же Людмилы Владимировны и всех остальных, вступающих в связь с несовершеннолетними. Он ещё тогда очень некстати высмеял его, за что ему, после того переломного вечера в кафе, было в глубине души очень стыдно. Непрофессионально. Непедагогично. Но — Александр не мог этого не признать — подросток не затаил на него обиды, не игнорировал его; эти школьные дни внимательно ловил, даже искал его взгляд в свою сторону. Вон, даже цветочек намалевал, для привлечения внимания к себе, чтоб его чёрт побрал. Его открытый взгляд на учителя, чуть заметная улыбка уголками губ... Цветочек... Ярослав как будто бы нарочно издевался над ним, играя в «кошки-мышки». Ищет неформального общения? В пятницу было мало? Сейчас он этим цветочком с наибольшей вероятностью расставляет очередную ловушку, в которую Александр всеми силами не хочет угодить. Александру стало трудно дышать. Он закрыл лицо руками и всеми силами прогонял пятничное наваждение, упрямо появляющееся перед его глазами — лицо Ярослава, чуть улыбающиеся губы, отблески свечи на его лице.... Легкое сжатие его колена как предупреждение о запрете заходить на чужую территорию при просмотре дневника. Прикосновения — вот то, что мешало Александру собрать пазл воедино. Он соприкасался со множеством людей в течении всей жизни: кто-то передавал стакан в столовой, кто-то брал тетрадь у него из рук или кусочек мела, чтоб записать решение на доске. Но только прикосновения Ярослава или же наоборот, прикосновения к нему, пробегали электрическим разрядом между ними. Тепло того первого неосознанного объятия в день уборки, затем легкое прикосновение Ярославом его локтя в кафе, или же наоборот, когда Александр затем дотронулся руки Ярослава, лежащей на столе. Каждый раз их обоих словно подбрасывало от этого обыденного жеста. Что-то недоговоренное, происходящее между ними невидимой нитью тянулось с момента первого знакомства уже почти две недели. А ещё — эта его смена ролей, своих ипостасей — то он глупый косноязычный школьник, смотрящий как затравленный зверёк исподлобья, то он через секунду уже взрослый парень со своим видением и прекрасным владением русским языком. И, вишенкой на торте, фраза, стучащая в висках снова и снова: «Себя настоящего не нужно показывать всем и каждому. Нужно понимать, с кем и как ты можешь быть». Фраза, брошенная Ярославом по пути в интернат. Слишком много вопросов. Слишком... Если бы только Александр мог спросить, узнать, что все это значит для него и для самого Ярослава. Но, для начала ему нужно разобраться в себе, со своими вопросами и демонами. *** Как-то вечером Александр спускался по лестнице и увидел Ярослава, сидящего на большом подоконнике и прислонившегося к окну. Большие фиолетовые наушники на голове делали худого парнишку немного, но похожего на Чебурашку. Глаза его были закрыты, а голова мерно покачивалась в такт какой-то музыке. Александр подошёл, но громкость музыки не позволила Ярославу услышать шаги. — Что слушаешь? — Александр подцепил амбушюр и тот мгновенно вскинулся от неожиданности, весь подобрался и зло уставился на нарушителя его спокойствия. Взгляд сфокусировался на Александре, и подросток немного расслабился. — Тише-тише, это всего лишь я, — успокаивающим голосом тихо начал Александр. Рука, соскользнувшая с наушников плавно и как бы успокаивающе легла на плечо Ярослава. Он уже пожалел, что в порыве любопытства резко дотронулся до парня. Вот, блин, опростоволосился, сам ведь таким же был. В интернате всегда надо держать ухо востро. — Не думал просто, что ты так заслушался музыку. Так что слушаешь? — Обезоруживающая улыбка Александра всегда выручала в критических ситуациях. Ярослав колко смотрел на Александра. Затем скосил взгляд на плечо. Рука учителя все ещё лежала на плече Ярослава. Без слов школьник вытащил кассетный плеер из рюкзака и достал кассеты. — О, кучеряво живёшь, мелочь, — Александр развеселился. — В моем детстве такой роскоши не было. Что тут у тебя? — он стал перебирать кассеты — «Агата Кристи», «Алиса», «Король и Шут». О, «Раммштайн», первый альбом. Знаешь немецкий? Я же видел у тебя...в тетрадке, — Александр замялся, вспомнив, при каких обстоятельствах он это увидел. — Да куда там, — Ярослав фыркнул, — иногда в газетах тексты печатают, я переписываю, что нравится. А русские так записываю, ставлю на паузу и перематываю, если что-то не услышал. — Ну понятно. А домой-то что не идёшь? Неужели на подоконнике уютнее, чем в комнате? — Александр вернул кассеты Ярославу. — Да уж, уютом так и прёт, — заворчал Ярослав, убирая кассеты и плеер обратно в рюкзак. — Соседи вечеринку устроили, день рождения там. А я из кафе пришёл и сижу, жду вот. Только, — он умоляюще посмотрел на Александра, видя, как тот порывается что-то сказать, и вдруг схватил его за предплечье и зашептал: — Александр Сергеевич, не надо туда идти, не надо пацанов «сдавать», ну пусть тусят, завтра все равно суббота, они по-любому там, ну...не одни. Ну пожалуйста, Александр Сергеевич! — заканючил Ярослав, вмиг став привычным школьником. Вздохнув, Александр посмотрел на Ярослава и решительно предложил: — Пойдём. — Куда? — Ярослав снова смотрел на Александра исподлобья, но ноги с подоконника спустил. — Ко мне. Покажу тебе свою берлогу.