Интернат

      Людмила сидела на маленькой кухне, как и в первый раз, когда она появилась у Александра дома — на табуретке у выхода в прихожую. Только напитков в этот раз ей не предлагали. На столе перед ней стояла самодельная пепельница, сделанная из пустой банки из-под кофе. — Что ты знаешь о нём? — мелькавший в её пальцах красный «Крикет» был единственным ярким пятном в слегка освещённой кухне. — Знаю, что он сирота, мать умерла в хосписе, отца вроде вообще не было. — Александр в легком пуловере и домашних штанах сидел, прислонившись к батарее. Отопительный сезон начался несколько дней назад и Александр был рад, что не нужно кутаться в несколько одёжек, чтобы согреться. Он любил лето и ненавидел промежуточные сезоны. — Я с ним мало общался на эти темы. Александр блефовал. На эти темы он старался вообще не говорить с Ярославом, дабы не ворошить прошлое и не бередить старые раны. — Странно, что он не сказал, когда она умерла. Я думала вы близки, — «Крикет» щёлкнул перед сигаретой, и огонёк с тихим хрустом переместился на краешек сигаретной соломки. — Ещё не настолько. Чёрт, он говорит в точности как Ярослав; походу, способность к двусмысленным фразам передаётся воздушно-капельным путём. — Мы в основном о школе и о музыке беседуем, про актуальные вещи, а не про вехи, подёрнутые молью, — добавил Александр. — В общем, — Людмила выпустила дым в потолок. Есть женщины, которые курят красиво, статно, им это идёт. Аккуратно держат зажженную сигарету, томно улыбаются, невзирая на возраст. Сейчас же в кухне у Александра сидела и курила обычная женщина, ближе к пятидесяти, с крупными перстнями на пальцах. Она сжимала двумя пальцами сигарету, и выдыхала дым тонкой струйкой наверх. Курение совсем ей не шло. — Мальчик попал сначала не к нам, а в соседний детский дом. Когда умерла его мать, стали искать его родственников, безрезультатно. Отца он и не видел. Мать он боготворит, хотя, считай, только в детстве её знал, а на самом деле там ещё та оторва была, клейма некуда ставить. Она умерла, когда ему было десять. Но не видел постоянно он её уже с восьми. Сам понимаешь, все воспоминания уже по сто раз стёрлись и переписались на подкорку мозга заново. Она на наркоте сидела. Героин. Точнее, смесь героина, и какой-то примеси, чтоб бадяжить. Она же не просто сидела, она и распространяла. Иначе кто бы ей «дозу» бесплатно давал, а у героинщиков потребности растут. Ярослав ещё тогда совсем маленький был, она его на дозу выменять хотела. Продала какому-то барыге, да только тот жалостливый оказался, вернул пацана в милицию, мол, увязался за мной, жрать просит. А это уже почти самый конец «совка» был. Там особо не разбирались, кто чей и кому нужнее. Определили его в детдом районный, он там первый месяц даже не разговаривал, от шока отходил. Всё мать звал, ночами криком исходил. Нянечки те его выходили. Он потом замкнулся в себе, ни с кем не дружил, в столовой один сидел. Последний раз мать действительно в больнице видел, её под очередным наркошей «под кайфом» нашли, когда над обоими зеленые вертолеты летали, и привезли, а он только агонию застал. Он так и не знает. В детдоме том его возраста много детей было, да только ни с кем даже играть не хотел и от других детей шарахался, когда они то мячик в него кинут футбольный, то в «войнушку» играть зовут. В наш интернат его три года назад перевели, по возрасту, к четырнадцати годам там места мало было, а детей этого возраста много оказалось. Так он нам и достался. С одноклассниками не общается, компаний избегает. А твои наблюдения какие? Есть у тебя что-то, что я ещё не знаю? Александр осмысливал информацию, полученную им сейчас, сидя на полу в пять утра, от директора интерната, крутящей зажигалку на его кухне. Было от чего сойти с ума. Или, по крайней мере, начинать готовиться сходить. Александр очень хотел узнать ту историю старшеклассника, который насиловал и издевался над Ярославом, но что-то сдерживало его. «Потом» решил Александр и мысленно поставил галочку «Узнать!» — И что, он каждый год напивается в сопли и засыпает у очередных друзей, а Вы ждёте звонка, бросаете всё и едете за ним? Прямо «Чип и Дейл спешат на помощь» местного уровня, — саркастически ухмыльнулся Александр. — Почти. Первый год он устроил драку с соседом, но никто не связал эти события воедино. В прошлый год я, изучив его биографию, хотела вызвать его на откровенный разговор, но он просто ушёл из интерната. Обнаружили его на железнодорожных путях, лежащим в наушниках и смотрящим на облака. Жить не хотел. Его одноклассница выследила, она после одной истории глаз с него не спускала. Когда увидела что он по путям железнодорожным ходит, примеряется, прибежала ко мне, рассказала. Я как была, в чём была, так и побежала. Успели. Поезд «скорый» задержался на разъезде и стрелочник ещё не успел «стрелки» свести. Считай, ты его второй раз к жизни возвращаешь, он жить хочет. — А как у него вообще отношения с людьми? На контакт идёт? Он же работает в кафе, а там нужны коммуникабельные? Но ведь после такого детства, мало кто вообще оправляется, — Александр хотел как можно быстрее закончить тяжёлый разговор, но выгнать директрису взашей было бы верхом неприличия. Даже в состоянии аффекта. — Он мальчик очень избирательный. Он тонко чувствует, кому можно доверять, а кого лучше держаться подальше и обходить десятой дорогой. Тебе он доверился, и я тебя очень прошу, — она посмотрела на сидящего на полу Александра и он, как по команде, поднялся, не сводя с неё взгляда. — Не разочаровывай его и меня. Я немногим больше живу на этом свете и знаю, что бывает с подростками, которые чувствуют, что они никому не нужны. Ты ему нужен. Не знаю, нужен ли он тебе так, как нужен ты ему; я не знаю, что у вас с ним происходит, но, Саша, — она сделала паузу, — не отталкивай его от себя. — Вы его сейчас под меня подкладываете что ли? — Александр резко повернулся в сторону Людмилы Владимировны, не осознавая, как выдал себя и свои эмоции, касаемые Ярослава, с головой. Внимательно посмотрев на Александра, директриса поднялась. — Я не ошиблась. Береги его, Александр. Этот мальчик впустил тебя в свою душу. Не разбивай ему без тебя и так израненное сердце. Недокуренная сигарета осталась тлеть на дне стеклянной пепельницы.