Интернат

... Он шёл по какому-то темному коридору практически без света. Лишь вдалеке мелькал маленький блуждающий огонёк. — Зачем? — тихий шорох и вкрадчивый шёпот, мягкий, как шелест осенних листьев в безветренный сентябрьский день. — Зачем тебе любовь? — голос обволакивает, он тягучий как мёд и липкий, как жара в июле. — Зачем тебе его любовь? — Голос приближается и становится узнаваемым. Он как весенний гром, его раскаты заползают в самые отдаленные чертоги разума, а ты, как заворожённый, не можешь противиться этим путам. — Ему не нужна твоя любовь! — шипит подсознание, извиваясь ужом, и стремящееся рассыпаться на сотни осколков, как обледенелые буквы в слове «Вечность». .... Александр проснулся от кошмара, преследовавший его. Тело затекло и не слушалось. Во рту противный привкус, как будто бы он не выкуривал сигареты, а ел их, одну за одной. Голова была просто чугунной. Он посмотрел по сторонам: кажется, он вырубился в больнице, не дождавшись результатов. Кинув взгляд на запястье — дешевенькие «Касио» показали десять вечера, — Александр со вздохом поднялся и пошёл вниз, он видел там автомат с кофе. Стоя у автомата, ещё не окончательно проснувшийся мужчина не сразу понял, что автомат не работает. Лишь спустя пару минут безрезультатного ожидания перед пустым окошечком, он вспомнил, что ему говорил врач несколько часов назад. Чёрт! Даже кофе в одиночестве и тот не выпить в этом аду. Вздохнув, он поплёлся в ординаторскую. Единственное освещённое место на этом этаже было в конце коридора. Александр неспешно дошёл до залитого светом косяка двери, втайне надеясь, что тут просто приёмная, своеобразный «зал ожидания» с кофейным автоматом и чайником, и, может быть, какая-нибудь вазочка с конфетами. Не оправдалось. Дежурный врач заполнял за столом бумаги, чайник и чашки высились поодаль. — Добрый вечер! — несмело поприветствовал Александр врача, сидевшего боком к входной двери, что мешало ему увидеть вошедшего в помещение. — А, Александр, приветствую! — радушно ответил врач, вставая из-за стола навстречу к нему. — Медсестра на этаже не осмелилась Вас будить, посещения вообще-то в девять уже заканчиваются, но у Вас такая ситуация, наверное, впервые, — он скрестил руки на груди, смотря на посетителя. — и дети не устраивают суицидальные попытки каждый день. Александр вздрогнул. Цинизм озвученных слов мало гармонировал с внешностью врача: меньше всего он был похож на тех врачей, кого он привык видеть. Разве что хмурый взгляд в первый момент знакомства, цепко оглядывающий Александра выдавал в нём человека, подмечающего много. «Точно стучит», подытожил Александр. — Чай или кофе? Кофе, правда, только растворимый, но, как говорится, чем богаты. — Он повернулся в сторону чайника, включил его в сеть и вернулся за свой стол. Александр молча кивнул. Он бы всё равно не почувствовал вкус напитка, так что особо даже выбирать не хотелось. — Значит, Вы - классный руководитель нашего, так сказать, пациента, — между тем продолжал врач, а Казьмин, не отрываясь, смотрел на него. — А я Дмитрий Юрьевич, дежурю вот. Да вы проходите, проходите. Присаживайтесь. — он показал на кресло рядом со вторым, низким столиком. — Я, с вашего позволения, чаёк Вам сделаю, чтобы и нервы успокоить, и поспать ещё можно было. Он открыл коробку с чаем. — Можно мне кофе, пожалуйста? Ложку, с горкой. И три ложки сахара. — Александр отмер. Приветливый тон врача сбивал с толку и мешал собирать мысли воедино. Дмитрий Юрьевич внимательно посмотрел на Александра. «Переживает. Вроде бы и держится, а нервы все равно на пределе. Вон как пальцами, чуть ли не морзянку отстукивает». Он поставил перед Александром желаемое, себе тоже налил кофе — ложку с горкой, и совсем без сахара, — и сел по другую сторону столика. Пару минут в ординаторской стояла тишина. Первым нарушил молчание врач: — У них, у интернатских, правда родителей нет? — У кого как. — Александр отставил чашку. — Кто-то ограничен из-за алкоголя или наркоманы, кто-то совсем лишён. Ярослав сирота, его в детдом ещё в детстве определили, а потом перевели в интернат. Я сам только с этого года пришёл работать сюда, поэтому не знаю, что было у них раньше. — Александр старался говорить ровно и нейтрально, выдавая ровно столько информации, сколько нужно для удовлетворения дежурного любопытства среднестатистического человека, незнакомого с системой. — А с отношениями как у них? Это же уже почти взрослые люди, не дети. Я имею ввиду, как они с окружающими в классе ладят, есть ли конфликты между собой. Надо же понять, почему он вены вскрыть себе надумал. Что-то, значит, подтолкнуло. «Или кто-то», добавил мысленно Александр. — Не знаю. — нарочито равнодушно пробормотал Александр. — Но теперь у всего руководства интерната головная боль и с Вами, как с медициной, и с милицией, и ещё с кем-нибудь. Кстати, что с ним? Мы же, - а я имею ввиду не только себя в частности, но и руководство интерната - так и не знаем. Жить-то хоть будет? Врач сделал ещё один глоток. Врачебная тайна, казалось, связывала его по рукам и ногам. Но было видно, что этот не праздные вопросы, задаваемые, чтобы убить время, Александр искренне переживал за своего ученика. И врач решился: — Будет. Рана неглубокая была. Важные мышцы не задеты. Только вена по касательной немного, поэтому и кровь была вокруг, вытекала прям. — неспешно стал рассказывать врач. — Он от болевого шока сознание потерял, нежный ребёнок, даром, что детдомовский. Я, грешным делом, когда его на стол положили, думал, что сгибатель запястья перерезал, но обошлось. Такое ощущение, что его спугнули, не дали довести дело до конца. Промыли, перевязали, чуть-чуть подшили, поставили прививку от столбняка, так, на всякий случай. Ещё бы пара миллиметров вбок и глубже, то разрезал бы сухожилие, а там несколько месяцев пришлось бы восстанавливаться, если регенерация не будет ничем отягощена. Плюс разрабатывать, держать ничего бы не смог. А так — два-три дня на перевязки, но рубец останется. Так что жить будет. Крови вам, правда, ещё не раз попортит. — врач усмехнулся и посерьёзнел. — Только, Александр, я Вам ничего, не говорил. И ещё.... Александр смотрел на врача. Тот допил кофе, поставил чашку на блюдце и встал из-за стола. Он подошёл к столу, передвинул пару карандашей в стакане и, наконец, негромко произнёс: — Вы же в курсе, что мы обязаны сообщать в милицию и психиатрическую клинику в таких случаях. Эти службы обязаны поставить Ярослава на психиатрический учёт, а это, сами понимаете, сопряжено с другими, более серьезными проблемами, чем рубцы на предплечье. — он взял с рабочего стола какую-то папку, пролистал и вернулся с ней назад к столу. — Это - медицинская карта Ярослава. — он поднял папку. — В журнале регистрации отсутствует запись о поступлении «вскрывшегося» Баярунаса, бригада «скорой» приехала в это время на вызов по алкогольному отравлению. А значит, сообщений в милицию и «психушку» не будет. Вы можете мне не верить, но мне правда жаль этого парня. Я понимаю, что детдомовские дети обделены вниманием, но... — он улыбнулся. — Знаете, в редкие свободные минуты я читаю статьи по детской психиатрии и догадываюсь, почему Ярослав так себя ведёт. Вы мне по-человечески стали симпатичны, вижу, что душа у Вас за этого воспитанника болит. А ещё его письмо. Наверное, Вы ему не совсем чужой человек. «Если бы ты знал, насколько» Он помолчал и тихо добавил: — Я очень благодарен Людмиле. В своё время она мне очень помогла и выручила. Поверила в меня. И я часто вспоминаю то время, спрашивая себя, что было бы, если бы всё решилось «по закону», а не «по совести». Можно сказать, я перед ней в долгу. А долги я предпочитаю отдавать. Папка тихо опустилась на столешницу перед Александром. — Она ваша. Можете считать, что я пошёл на должностное преступление. Звенящая тишина повисла в ординаторской. — Его можно увидеть? — Александр поднял глаза на Дмитрия. Вдали послышался звук торопливых шагов и стук легких каблучков по кафельной плитке. В ординаторскую даже не вбежала — влетела дежурная медсестра и, не обращая внимания на посетителя, с отчаянием обратилась к врачу: — Дмитрий Юрьевич! У нас ЧП. Пациент Баярунас сбежал.