Обожатель

08:49 А вот и воскресенье наступило. «Какая радость». Не верится, послезавтра в школу. Отстой. Еще б неделю отдыха. Хорошо, завтра Рождество. Отсрочка в один день. — У нас закончилась туалетная бумага. Серьезно? Вот так, с порога? Да я же все еще лежу под одеялом. — Очень важная информация, мам. Особенно в такое раннее время. — Хотя... — Сходи в магазин. — Идет напролом. — Ммм, нет. — Еще у нас закончился рис. Я собралась натушить овощи, думала размешать с рисом, а его нет. Так что, сходи в магазин. И не забудь про туалетную бумагу. Она у нас тоже скоро закончится. — Я помню. — Тогда вставай. — Неугомонная. Что за диктаторская привычка, требовать от людей мгновенного исполнения просьбы. Вдобавок — утром, когда реакция у человека заторможенная. — Зачем? — Идти в магазин. Я же только что для тебя распиналась. — А ты? — А что я? — Почему она недоумевает, вопрос-то понятный. — В магазин сходи. Ты. — Я же тебя прошу. — Ну а я тебя прошу. Вот и поговорили. Странно, думал, хлопнет дверью напоследок. Хотя, о чем это я. Мы же все здесь пример уравновешенности. Трахаем студенток, лихо мчимся напиваться в Таиланд и раскручиваем со скуки несчастный случай до уровня злоумышленного преступления, а потом спорим, кто пойдет в магазин за туалетной бумагой. 10:23 Хоть бы кто написал, или позвонил, или в гости наведался. Серьезно, пусть даже Кирилл и Вадим, я и с ними пойти готов. Заодно постараюсь прознать, каким таким образом Яна с ними подружилась. Почему ее не тошнит рядом с ними? Она же со мной помогала Олегу книжки с пола собирать, сваленные со стола при драке с двумя кретинами. Неужели ей невдомек, кто виноват в его смерти... О-о-о... Опять я за старое. Надоело. Хватит! — Хватит!!! Не мне судить. В конце концов я ничего не знаю. У меня нет доказательств. Я не имею права назначать вину людям. 13:04 Судя по сегодняшним совершенным мною делам — день обещает оставить свой отпечаток на страницах становления моей личности. Правда, что я успел сделать за сегодня? Надеть носки, умыться, сменить носки, потому что первые намочил в ванной (мама, как всегда, не вытерла после себя пол), позавтракать, вернуться в комнату, посетовать на установки общества и навязанные порядки поп-культурой, попробовать их выплеснуть на бумагу, в надежде обнаружить у себя талант писателя, и внезапно осознать полнейшее безразличие к обществу и ее требованиям. Хотя, кого незаинтересованность когда-либо останавливала? Можно подумать авторы в своих работах исключительно душу изливают, а не за наживой гонятся? Серьезно. Очень громко в лицо гаркну тому, кто попытается меня разубедить в обратном. Все эти строчки в песнях, стихах, речах, чего угодно, нужны лишь, чтобы толпа с большим одушевлением тянулась за кошельком в карман. Он стоит там — на вершине, максимально довольный собой махает рукой, и втюхивает с самой что ни на есть серьезной миной о правилах этого говенного мира, которые его обходят стороной, ведь иначе напряжение в области мочевого пузыря у стада не вызвать. Всем нравятся бунтари, пусть даже мнимые. Что-то я отвлекся... 14:32 — Ты куда? — Снова за порог дома? Неужели хочет вернуться назад в Таиланд? — Звонил твой отец. Его подружке стало плохо. Он место себе не находит, просит меня, приехать. Ему не к кому больше обратиться. Он же у нас сирота. Возможно, вспоминая мою доброту, он передумает выдворять нас отсюда. — Позади каждого действия бредет холодный расчет. — А я уже был поверил в твое добродушие. Какое разочарование. — Выгоду вполне можно получать искренне. То есть, я хочу сказать, искренность... парой... получает выгоду. Ну, в смысле, они могут не зависеть друг от друга, а быть чем-то параллельным. Ну ты понял в общем. — Угу. — Ну все, я пошла. Кстати, туалетная бумага в нашем доме так и не появилась. — Зато в нем полно другой бумаги. — Сходи в магазин, Никита. 15:10 Чувствуется, что потепление на исходе. Завтра снова ударит мороз. Лед на реке совсем сузился. Видно невооруженным глазом. Правда, уверен, любителей посидеть над лункой с удочкой это не остановит. Когда уже день на увеличение пойдет? Надоели бесконечные потемки. Солнца мало. Очень, очень мало. Но, нашему городку это только на пользу. Уж лучше не видеть всех его прелестей. О, Сабина. — Привет. — Здравствуй. — Так официально, что ты. — Представительно вышло. — Все, с тобой поздоровались — отвали. — Наташа как всегда мила. — Он со мной поздоровался, не лезь. — Пошли Сабина. — Какая бы ни была ситуация, Диана сохранит нейтралитет. — А может все-таки соизволите поделится, за что меня готовы камнями закидать? Скажут? Не скажут? Что за непроникновенные лица? Хотя у Наташи все напоказ: раздражение выплескивает глазами сноп искр. — Просто ты бесишь. — О да, обожаю пренебрежение тактичностью! Как же часто мне говорят в последнее время «бесишь». Есть повод задуматься, наверное. — И только? Кажется, Наташа сейчас лопнет от ярости. — Хватит. Пока, Никита. И у Сабины терпение лопнуло. Или же она хотела избежать пустой ссоры. Я ее понимаю. — Эй, Дентер! — О, и он здесь. — Ну вот... — Значит моей встречи с ним опасалась Сабина. Как трогательно. — Сейчас начнется. — Да, да, Наташа, сейчас начнется. Тебе на потеху, хоть ты и силишься это скрыть напускной тревогой. — Дентер, твою мать, че пристал к ним? — Руслан. Благочестивый заступник дев. — Чтобы тебя, Руслан, подразнить, конечно. — Подергаю я-ка его за воротник. Ой, отмахнулся. — Ты че, нарываешься, а? — «Ты че, нарываешься, а?» — уровень! — Угу. — Слушай сюда! — А я не такой рефлекторный, как он. — Ну давай, готов со всем вниманием внимать. — Народу вокруг полно, вряд ли он осмелится, а все же будет смешно, если... Осмелился. Вот же гаденыш. — Эмхмм. — Руслан, остановись. — Хватит, чувак, ты чего. — Ну, тут людей дофига. — Отпусти его, Руслан. — Ээээй. А это еще кто? — Арту... — Аааааа… — Хватит. — Что творится? — Аааааа… — Молодежь, эй, молодежь! — Кому сказано? — Да хватит вам!!! — Хватит! — Все! — Аааааа… Блин, бегунок с молнии слетел. 17:36 — У тебя жуткий видок. — Артур, отвали. — Да я просто хотел поправить пластырь, Ник. Он съехал, вроде. Плохо видно. Почему мы сидим в темноте кромешной. Давай включим... — Не надо. Оставь как есть. — В темной комнате мне лучше. Не вижу пляшущей мебели гостиной и стен вокруг. — Хорошо. А телевизор хотя бы можно включить? — Ему так сложно побыть в тишине и покое? Ай, наплевать: — Валяй. — Пароль на Wi-Fi тот же? Не охота тут ползать, пульт искать. А, да, тот же. Нам срочна нужна свежая порция позитива. Включу музыкальный канал. — Артур, у меня порядок с настроем. Просто, голова кружится. — Ну, и ребра болят, благодаря кое-чьим пинкам. Попробую-ка выпрямить спину, надеюсь ничего не хрустнет в процессе. — Ау-уч. — Да уж, Руслан постарался, знатно к тебе приложился, козлина. Ничего, мы с ним обязательно поквитаемся, Ник. — Да наплевать мне на него. — Ну, ну, посмотрим. Нос с губой заживут и приоритеты живенько изменятся. Увидишь! Ох, еще идти к стоматологу, удалять осколки выбитого зуба. Прекрасно. — Конечно, паршиво, что все так закручено. Да? — Да, благодаря кое-кому. — Злиться нет сил. Повезло, что мать к отцу уехала. Ее без сомнений истерический допрос бы выдолбил остатки мозга из моей головы, которые не успел вышибить кулаками Руслан. Еще бы по-быстрому сплавить Артура домой и можно будет и дальше безмятежно сидеть на коленях, упав головою на столик. — Но сегодняшнее нападение, Ник, ты не обязан спускать ему, тут не замешаны... ну... — Замелся. Смущается что ли? — Давай — договаривай. Использовать, Артур, ты их не стеснялся. — Не хочу. — Гляньте, взялся щелкунчика мять в руках. Нервничает. — Артур, я не буду жаловаться на него за разбитый нос. — И всего остального в целом. Изображение на экране дрожит. Лучше мне отвернуться от телевизора, а то еще вывернет. — Не забывай, что у тебя бровь кровоточит и губа, а завтра половина лица посинеет. Он запросто мог превратить его тебе в фарш. А превратил в выжатый фрукт. — Наплевать. — Забудешь значит? — Да, забуду. Забуду о разбитом лице, забуду о Руслане, забуду обо всем, что он мне сделал. Забуду почему он это сделал. Забуду об Олеге, об Кирилле и Вадиме, забуду о том, что они сделали. Я забуду обо всех! Забуду о фотографиях Дианы, забуду о Яне, я... — Ээ, Ник, о Яне... Я тут кое-что узнал ненароком. Ты был прав. Те фото, с Дианой, они и впрямь ее работа. — Что? — Мне рассказал об этом Данила. Оказывается, им давно это было известно. — Им, это Даниле, Диане, Сабине, Коле, Наташе? — Да, им всем. — Ну конечно, а как иначе собственно? — И Руслану. Он им рассказал. — Откуда он узнал? А? И когда, когда это случилось? — На Хэллоуин. Алина призналась ему. Тогда, на вечеринке. Алина? Но... но... — Но она-то здесь причем? — Это по ее просьбе Яна запилила те фото. Как выяснилось из ее откровений под мухой, она была влюблена в Руслана не один год и дико ревновала его к Диане, потому и упросила лучшую подругу опоганить ее на фотографиях и распустить те по классу, чтобы встречаться с ней стало зазорно. Злобная и наивная дура. — А Руслан, об узнавшем он сообщил остальной братии на вечеринке или уже после? — Не знаю, а что? А то, что от этого зависит круг подозреваемых. — Сегодня, увидев, как Руслан пытался меня по земле размазать, за то, что мне якобы хотелось раздобыть порно-фото с его бывшей подружкой, ты не подумал, как бы он поступил с тем, кто их слепил? — Тебя очередная теория накрыла, Ник? — Конечно, если он им поведал о проделках Алины на самой вечеринке, то число желающих спустить ее с лестницы головой вниз увеличивается. Ты не подумал, зачем Алине вообще понадобилось подниматься на чердак? Вполне возможно, она рассчитывала найти там укрытие, но не успела. Ее дернули за ногу или схватили за плечо, и она покатилась назад. — Ну, не знаю. — Конечно, он мне не верит. Да еще снова принялся щелкунчиком в руках вертеть. — А не слишком ли это дико, понимаешь? Как-то «чересчур» получается. А? — Брось, Артур. Открой ленту новостей: люди и не такое творят. Почему бы одним из таких сумасшедших не быть нашему однокласснику или однокласснице. Помимо Руслана и Данилы, ее и сама Диана могла по ступенькам прокатить. Особенно в порыве гнева. — Это все слишком. Думай, что хочешь, а вот я только что для себя решил: мне не зачем напяливать на себя ипостась праведника и дарить людям прощение. Я ведь ни в чем не виновен в конце концов, я жертва — жертва недопонимания, жестокости и тупости отдельных индивидов. Меня избили и ко всему прочему повесели на шею ярлык извращенца, в то время как я наоборот пытался этого самого «извращенца» вычислить и предать общественному трибуналу. А на эшафот толкнули меня. Единственного, кого волнует безнаказанность тех, кто истинно достоин стоять на помосте с потупленной головой. Кто-то без всяких последствий штампует поддельные порно снимки, другой травит и бьет человека, третий снабжает наркотиками слабых духом людей, а четвертые обо всем зная, молчат. Так быть не должно. — Знаешь, Артур, я передумал. — Что? Сейчас на его глазах отразится удивление, однозначно. А может и бешенство, ведь моя месть всем тем, из-за кого я пострадал и прямо сейчас корчусь тут — на полу — на коленях от лютой боли, коснется и его самого. — Я передумал обо всем забывать. Все что я знаю о них будет известно каждому жителю нашего городка. Фото, наркотики, лестница, пусть даже я ошибусь с выводами, я все равно подвергну их репутацию сомнению. Я буду всячески пытаться ее разрушить, лишь бы люди от них, как от говна шарахались. Вот как я отомщу. Это будет социальное убийство, а для некоторых лишение свободы. Совсем стих. Вернулся из туалета и ни словом не обмолвился с тех пор, как я поделился с ним планами на будущее. И понурился. Несколько минут прошло. Он заговорит вообще или дальше будет щелкунчика щупать? — Скажи что-нибудь. — Зачем? — Веет суровой обидой. — Хотя бы попытайся меня переубедить. — А есть смысл? — Ну хоть взглянул на меня. Свет телевизора освещает только половину его лица, вторая закрыта от меня, как и его мысли. О чем он думает? О растущей ко мне внутри него ненависти? Ведь это ее ростки я вижу на его тяжелой, напряженной челюсти. — Я верю, Артур, что поступаю правильно. — Мне оно знакомо: чувство правильности. Помню, как оно меня переполняло, когда я размешивал ликер в твоем стакане сока. Там. На вечеринке Руслана. На Хэллоуин. Помнишь? Сразу после я старался как можно быстрее увлечь тебя на чердак, пока ты не отрубился. Незаметно ото всех я бы тебя туда не затащил. Безумная затея, конечно, в трезвом уме мне подобное точно никогда б в голову не взбрело, как и сознаться тебе об этом, но, что поделать, психотропы — они такие. Кто знает, чем могло обернуться наше с тобой уединение на чердаке, не загляни туда Алина. Сначала она опешила, а затем стала скалиться, посмеиваться над нами, Ник. Она стала что-то издевательски вякать о нашей ущербности, не знаю, я почти не слушал ее. У меня все тело горело, а голова... я думал она взорвется. Уже и не вспомню, когда мне стало легче, когда все закончилось и наступила тишина. Я сидел на улице тогда, на корточках: сжимал колени, качался взад-вперед и... и все пытался... пытался воссоздать в голове случившееся — как именно это произошло? Как она упала? Почему? Из-за чего? Сбегая прочь от своего позора, я нечаянно задел ее на лестнице? Или намеренно толкнул, освобождая дорогу? Мне никак не удается вспомнить, Ник. Никак не удается. Ох. Кажется, у меня мозги через задницу вытекли от потрясения или это мочевой пузырь среагировал? Нет, я опрокинул стакан с водой. Разлил на себя воду и не заметил. Ох. — Алина, она... получается, она увидела, как... — до чего же трудно, — она увидела, как ты целовал меня? — Я не могу смотреть на него. Сил хватает лишь созерцать щелкунчика в его руках. — Да. — И всего-то! — Черт, надо бы вести себя полегче, чтобы я смог допросить его. — Чтобы сказали люди, Ник? Алина, она непременно бы всем растрепала, Ник, она... и люди, что бы они подумали обо мне? А мои родители? — Как-нибудь справились бы! — Нет, Ник, ты что. Ты, о чем, брось, ты же их знаешь. Они... они же не такие, Ник. — Что значит «не такие»? — То и значит, Ник. Они никогда меня не простят. А люди будут смеяться. — Ты беспокоишься не о том, о чем следовало бы, Артур. Ты столкнул ни в чем не повинного человека с лестницы. Ты... — Твою мать! — И теперь она в коме. Как думаешь, что на этот счет подумают люди и твои родители? Такое они, думаешь, простят тебе? — Но ты ведь никому не скажешь, Ник? Правда? Скажи мне, что не скажешь. Черт, он что издевается надо мной? О боже, что мне делать? Я же умом тронусь. — Артур. — Ник, скажи, что будешь молчать. — Артур, я... — Ник! — Проклятье, как же меня трясет. — Ты должен. — Меня пугает его нервный шепот. — Ник, ты должен сохранить мой секрет. — Но я не могу. Пойми, так нельзя. Артур, я... твою мать, зачем ты вообще мне об этом рассказал. Я же... теперь я просто обязан... — Ты куда? — Черт, он так шустро вскочил, я даже от столика толком отползти не успел. А щелкунчик, эта твердющая штуковина вот-вот сплющится в его тисках. — Артур... — Нет.