Сенька-долбоеб
15 декабря 2019 г., 17:49
***
Арсений ненавидит стереотипы. Серьезно, прям терпеть не может. Все хоккеисты мутят с моделями, все хоккеисты обязательно отбитые, все фигуристы обязательно геи, все фигуристы-геи обязательно пассивы. Хотя Антон — его друг и фигурист — и правда гей. А Арсений встречался со многими моделями. Вот же блять. Когда Арсений встречался с очередной моделькой по контракту (контракты, контракты, контракты), с Иришкой Кузнецовой, она сразу же спросила: — Шастун твой друг? — Арсений вылупился на неё, будто она только что спросила: ты обосрался? Он качнул головой. — Так он правда гей? — продолжила она, а Арсений содержательно выдал глубокомысленное «Ээээ», на что она закатила глаза и как-то разочарованно продолжила: — Понятно, значит вы с ним пидораситесь типа? Подкатить хотела, что ли? Арсений снова таращился, снова промычал дебильное «э» и охуел, по-другому не сказать. Ее быдловатая манера общения никак не вязалась с нежным образом, и Арсений продолжил ее приобнимать, слабо улыбаясь, когда она наигранно поцеловала его в щеку перед камерами. Кажется, в тот момент Арсений и запидорасился. Тогда он как-то неожиданно для себя и машинально стал смотреть на Антона не как на друга, а как на парня, потенциального партнера, так сказать, но вопрос «а вот если бы я был геем, ты бы со мной замутил?» задавать не стал, слишком уж подозрительно. Как Антон двигается, как облизывает губы от волнения, как поправляет челку и смеётся, что даже раздражающее «Сеня, а Сеня» от Антона звучит как-то не так уж и стремно. И это все почему-то Арсению нравилось, так сильно, что он сначала охуел, выпил гранённый стакан водки залпом, охуел ещё раз и подумал: «блять, я что, влюбился в Тоху?» Но Антону на него было откровенно похуй: друзья же они, че, хотя Антон никогда не обмусоливал своих мужиков. Встречался там с кем-то, улыбался сообщениям и быстро отвечал, иногда даже извиняясь и сливаясь с дружеских посиделок. Арсений даже точно не знал, кто это был, но ревновал жутко. Так он, словно драматичная девица, вздыхающая каждый раз при виде своего возлюбленного, прожил два года, привлекая внимание Антона: то наклонится прямо перед ним, выпятив задницу прямо в пах Антона, то ногу на его колени положит, то голову на плечо. Серый ржет каждый раз, закатывает глаза и закусывает невысказанные реплики по поводу долбоебизма Арсения картошкой-фри. Антон не реагирует никак. Просто ноль. Бровью не ведёт. Терпеливо ждёт, пока Арсений завяжет шнурки на обуви, на которой шнурков в принципе нет, гладит щиколотку, когда ноги Арсения оказываются на его коленях, приобнимает за плечи, когда Арсений кладёт голову на плечо. Не комментирует, молчит, Арсения злит. Арсений смотрит, как у Серого кола идёт носом от очередной его выходки, и машинально морщится в отвращении. Не, он точно не гей, с такими экземплярами как Серый только дружить. У кого-то там была ориентация север, а у Арсения ориентация Антон Шастун.***
Антон как-то зовёт его посмотреть биатлон под баночку пива, и Арсений, конечно, соглашается: берет и пиво, и чипсы, и пиццу, чуть ли не скупает все меню, кусая пальцы от волнения. Не то чтобы это первый раз, когда они проводят вечер вместе, но вот сегодня почему-то максимально волнительно. Ну как, почему-то: они не оставались наедине ровно с того момента, как Арсений принял свою влюбленность и начал вести себя рядом с Антоном как дебил. Поэтому да, сегодня особенный день. — Так, ну что, Миронова сегодня бежит, опять хер попадёт по мишеням, — Антон недовольно качает головой, открывая банку с пивом. Антон своим домашним видом очень сильно комфортит Арсения. Непринужденный, чуть ссутулившийся, Арсений реально расслабляется, смотря на него. Арсения не особо заботит биатлон сегодня, хотя он его любит всей своей ебанутой душой, но сейчас на экран почти не смотрит и как-то между прочим рассказывает, как Выграновский из их команды предложил встречаться одной из фигуристок, знакомых Антона, на что он пожимает плечами: уже знает, что она отказалась. — Ты же знаешь, фигуристы с хоккеистами редко заводят отношения, — как-то вскользь говорит Антон. Так вот оно что, думает Арсений. — Вам моделей подавай, у них времени куча, а у нас тоже соревнования и вечные тренировки. — Ну, а ты сам смог бы с хоккеистом встречаться? Ну чисто теоретически, — спрашивает Арсений, и Антон наконец-то переводит взгляд на него. — Ну смотри, я же человек эстетики, мне надо чтобы фасад ровный был, лицо красивое и так далее, — перечисляет он, загибая пальцы Арсения, и Арсений хмурится. — К чему это? — Антон закатывает глаза и шепчет что-то типа «ну вот, все хоккеисты тупые, правду говорят», и громче говорит. — Так у вас на команду из шести человек всего тридцать два зуба, — недовольно говорит он, заставляя Арсения подавиться пивом. — Ээээй, — возмущённо тянет он, даже не исправляя явную ошибку в количественном составе команды, — вообще-то у меня все зубы. — И все тридцать два у тебя, — кивает Антон, — хотя нет, Поз говорил, что у тебя пять вставных. — Вообще-то три, — бурчит Арсений, запоминая, что при встрече надо вставить пиздюлей Диме за разглашение врачебной тайны, и Антон смеется. — Вообще-то три, — кривляется он, и Арсений бьет его подушкой. — Получается, ты только со мной мог бы встречаться? — как бы невзначай говорит он, а сам под подушкой скрещивает пальцы. Ещё бы помолился, да только в бога не верит. — Получается, что так, — легко отвечает Антон и даже тут, сука, бровью не ведёт. А ведь Арсений почти прямым текстом ему предложил, прямым текстом! Больше они к этой теме не возвращаются, потому что Антон переводит взгляд на экран телевизора и кричит: — Миронова не промазала! Смотри, как бежит, боится, что мишени передумают, наверное.***
Серый забирает его от Антона, после того как Антон его крепко обнял и ударил по заднице «для ускорения». Арсений до сих пор не понимает, какого хуя это было, хотя жопе было приятно. Арсений плюхается на переднее сидение и громко стонет, даже не сразу замечая Позова на заднем сидении. — Привет, Арсюха, — даже не отрывая взгляд от телефона, машет он, — все зубы на месте? Арсений зло смотрит на него через зеркало заднего вида и игнорирует, заставляя Диму поднять взгляд и приподнять брови. — Что, Джульетта, неудачный заход? — Сережа смеется, включая поворотник и выезжая со двора, Арсений громко вздыхает. Он кратко рассказывает, чем закончился разговор, и все ещё злобно поглядывает на Диму, который выдал тайну его ненастоящих зубов. — Так ты его вынуди, — меланхолично говорит Серый, внимательно смотря за дорогой и ни капельки не сочувствуя пьяненькому Арсению. А тот, собрав весь свой драматизм, уткнулся лицом в ладони и готов был кричать «ну за что мне это?!», спрашивая непонятно кого и непонятно зачем. Арсений разводит указательный и средний пальцы правой руки, чтобы одним глазом заинтересованно посмотреть на Серёжу, на что тот ухмыляется: — Ну типа, не знаю, скажи там, что… — он призадумывается, пропуская перестраивающийся в его ряд автомобиль и удовлетворенно кивая, когда тот аварийкой мигает долгое «спасибо», и смотрит на Арсения. — Скажи, что все его пируэты на льду — легче легкого, поспорь там, что сам сможешь сделать, и если выиграешь, то он тебя должен поцеловать, типа того. Арсений уже чувствует фантомную боль от падений на своей жопе, но мысль, как ни странно, остаётся в его голове. — В первый раз вижу, чтобы Матвиенко тебя чему-то типа учил, — усмехаясь, говорит Дима с заднего сидения, и Арсений смеется, пока Серый что-то отвечает, и они реально начинают спорить из-за какой-то хуйни. Теперь у Арсения хотя бы есть план.***
Арсений привычно приходит на каток, где обычно катаются фигуристы, и наблюдает за Антоном, который сейчас тут, на удивление, один. В жизни он больше похож на ребёнка, который вечно путается в своих конечностях и падает при любой возможности. Но, надев коньки, словно становится совершенно другим человеком. Грациозным, что ли, разгоняется, переходит в этот, как его там… — Аксель, — подсказывает Антон, а Арсений даже не заметил, как он оказался рядом. — У тебя лицо такое было, будто ты сейчас родишь. Арсений кидает сумку на пол и смотрит на Антона изучающе. И понять не может: ну вот что так его в нем зацепило, ну вот что? Тупой юмор? Оттопыренные уши? Неловкость? Глаза? Да все как у обычных людей, но почему-то Арсений уже в этом болоте два года не плещется, а затягивается все глубже и глубже. Арсений глубоко вдыхает и — раз, два, три — говорит: — Да Аксель твой легко сделать, — ну все, обратного пути нет. Антон смотрит на него удивлённо и усмехается уголком губ. — Ну так попробуй, — это что, вызов, блять? Но-но, Арсений должен был это сказать. Он миллион раз проигрывал в голове их диалог за эти несколько дней, а теперь все идёт не по плану. — Это же тебе не пенальти бить. — Буллиты, Антон, — Арсений закатывает глаза. — По сути похуй, — отмахивается Антон и снова внимательно смотрит. — Так что? — Ну так, а какая мне от этого выгода? — нарочито спокойно говорит он, пока в голове олицетворение мыслей в тараканах бегают, схватившись за голову, и орут «что дальше говорить, что дальше». — Ты поспорить со мной хочешь что ли? — Антон щурится, облокачиваясь на перегородку, и смотрит своим вот этим максимально внимательным взглядом на Арсения. — Почему нет? — все ещё спокойно говорит он и подвигается ближе. — И чего же ты хочешь? — Антон делает скучающий вид, рассматривая свои ногти, и Арсений закатывает глаза. — Ну скажем, если я выигрываю, — он делает паузу, делая вид, будто, блять, задумался, хотя это предложение крутилось у него в голове в пять раз больше, чем все остальные, — ты меня поцелуешь. Антон, блять, невозмутимый до пизды, на секунду лишь приподнимает брови, а затем спокойно отвечает: — Ладно. И отдаёт ему чьи-то коньки. — Сначала небольшая разминка, — говорит Антон, когда Арсений встаёт рядом с ним. Не то чтобы он никогда не стоял на фигурных коньках, но ощущения вообще другие, нежели от его мощных хоккейных, поэтому он стоит немного неуверенно, и легкая улыбка скользит по губам Антона. — Разгоняешься, набираешь скорость, делаешь фонарик, прыжок, прыжок в оборот и прыжок на выезде, — Антон показывает все медленно, но Арсений все равно пропускает половину слов, смотря на его легкие отточенные движения, — только делаешь все в темпе. Антон показывает несколько раз, и хотя бы это, слава богу, у Арсения получается. Не так красиво, как у Антона, конечно, но он старается. — Ну допустим, — он останавливается и поправляет съехавший шарф. — Дальше. Задавливаешь левый конёк, прям давишь, давишь, доходишь до зубца, правой ногой делаешь мах и перепрыгиваешь на правую ногу. Арсений повторяет как может, уже в голове представляя, как выиграл спор и как заебато будут чувствоваться губы Антона на его губах. Он даже вспомнил все мелодрамы, где парочки катаются, взявшись за руки, а потом Антон все портит, говоря: — Ну что, теперь Аксель, — он хлопает в ладоши, как-то злорадно усмехаясь. В смысле, а это до сих пор был не он? — Набираешь небольшую скорость, делаешь выезд на правой ноге и делаешь толчок на левую ногу, в группировке прям надо вытянуться как струнка. Антон делает это так легко, что Арсению правда кажется, что все очень-очень просто. Лёд ведь и его стихия тоже: он с пяти лет тренируется, не в фигурном, конечно, но все же. Богатырям помогала земля, Арсению — лёд. Арсений сначала пытается сделать все, что говорил Антон, медленно, но потом чуть смелеет и разгоняется, набирает скорость. Секунда и— Арсений шлёпается совсем не грациозно, спину словно простреливает, и он машинально стонет от боли. — Сука, — шепчет он, понимая, что на сегодня, ну как бы, все, и Антон обеспокоено смотрит в его глаза. Антон даже ничего не говорит, просто поднимает его, снимает коньки, пока Арсений морщится от боли, и на руках уносит в машину. Если честно, в этом не было никакого смысла, но Арсений же, брутальный хоккеист, рядом с Антоном чувствует себя влюблённой пятиклассницей, поэтому позволяет Антону запихать его в Порш Кайен нового кузова, заставляя присвистнуть. — Недавно купил, — говорит Антон, выруливая с парковки. Какой-то гангстерский рэп начинает играть на весь салон, и Антон сразу же убавляет звук. Арсений прячет свой смех в кулак — ебанные стереотипы: он-то думал, что Антон на репите «Лебединое озеро» слушает, а тут вон оно как. — Он же лямов семь стоит как минимум, откуда денег столько? — логично спрашивает Арсений, на что Антон только пожимает плечами. Богатый мужик у него, что ли, есть, о котором Арсений не знает? — Нет у меня богатого ебыря, — Антон закатывает глаза, — у тебя на лице все твои мысли написаны. Просто накопил, Инфинити продал, все заебато сложилось, — он выдерживает паузу и вдруг смотрит на Арсения. — Обычно богатый ебырь это я. Арсений давится воздухом и наигранно закатывает глаза. — Ну я-то богаче, — в детском саду мерились письками, сейчас деньгами, мда. Антон хмурится, но ничего не отвечает. Они заезжают в аптеку: Арсений, правда, остаётся в машине, но Антон приходит через несколько минут с небольшим пакетом. — Дома разогревающая мазь закончилась, да и мазь от ушибов тоже. Арсений только кивает и смотрит в окно, как снег мягко ложится на опустевшие дороги. Антон ведёт мягко, осторожно, и Арсения немного укачивает: он прикрывает глаза и дремлет. Антон легко трясёт его за плечо и хмыкает, помогает выбраться из машины и ведёт к подъезду. Его квартира не то чтобы очень большая, но в ней очень уютно, даже и не скажешь, что Антон тут живет один, вечный холостяк, бля. — Проходи в комнату, раздевайся, — он чуть подталкивает Арсения в спину к нужной двери, — до трусов. Арсений стягивает одежду и смотрит в зеркало: на спине правда россыпь небольших синяков, мышцы ног немного тянут. Стоило ли внимание Антона это все? Ответить «нет» у Арсения не получается. Антон заходит в комнату уже переодевшись в домашнюю одежду, и открывает мазь, взглядом указывая на кровать. Большую такую кровать, с мягеньким матрасом, которую люди обычно называют «траходром». Эх. Не сегодня, Сенька, не сегодня. Антон втирает мазь в спину, чуть разминает плечи, ведёт мягко по позвоночнику. Пальцами обводит синяки и чуть отстраняется на мгновение. Чтобы потом приспустить боксеры Арсения и намазать ягодицы. Охуеть. О-х-у-е-т-ь. Арсений уже давно не подросток, гормоны которого бушуют и кричат «пора трахаться, пора трахаться». Он уже, блять, взрослый мужик. Но прикосновения Антона такие мягкие, интимные, приятные, что Арсений чувствует, как его тело отзывается, и, ну как бы, у него встаёт. — Антон, — почти скулит он. Тот мычит, но пальцы не убирает. Гладит подушечками кожу, вмиг покрывшуюся мурашками, и Арсений зарывается лицом в подушку. Антон наклоняется к его шее, начиная ее легко, почти невесомо целовать, и Арсений не выдерживает. Он поворачивается и сразу же целует Антона, обнимая за шею. Губы Антона сухие, потресканные, но Арсений кайфует, наслаждается его касаниями к животу и бёдрам. — Но я же проиграл, — шепчет он, чувствуя, как ниточка слюны тянется к губам Антона, — а это мое желание. — И наши желания не совпадают, — отвечает Антон, серьезно смотря ему в глаза. Арсений смотрит на него удивлённо и трется о его стояк, как бы… — Мое желание, — продолжает Антон, — тебя трахнуть. Арсений стонет, но юрко выворачивается из-под него, несмотря на боль. — Мне надо в душ, — говорит он уже около двери, — а тебе в аптеку за смазкой и презиками. Антон расслабленно ложится на спину, складывает ладони под головой и довольно улыбается. — А я уже все купил. — Что-то в его тоне подсказывает, что не за мазью согревающей они заезжали в аптеку, ой не за ней. Арсений закатывает глаза, стягивает боксеры и голышом идёт в ванную. Арсений не в первый раз собирается трахаться с парнем: он же не до конца был уверен в себе и своей ориентации, но в каждом партнере искал что-то от Антона и прикусывал язык каждый раз при оргазме. А вдруг имя Антона случайно вырвется, вот неловко будет. Хотя больше он был, конечно, в роли актива, брутал-хоккеист же, мать вашу. Но в этот раз почему-то он очень волнуется, и у него есть всего два предположения: а) он трезвый; б) это Антон. Он стоит под тёплыми струями воды, смывшими весь гель для душа, и начинает себя растягивать: вставляет один палец, второй рукой поглаживая член, добавляет ещё один и немного их разводит. Антон стучит в дверь и что-то говорит, но за шумом воды ничего не слышно, поэтому Арсений выходит из ванной, даже не вытираясь, и оставляет за собой дорожку из капель. Кожа мгновенно покрывается мурашками. Антон стоит рядом с дверью в ванную, оперевшись на стену, и смотрит, немного ухмыляясь: — Ты там не кончил за столько времени? — Арсений машет головой и подходит к Антону, приподнимаясь на носочки и сразу целуя его. А че ждать-то? Антон опускает ладони на его ягодицы и чуть сжимает, и Арсений стонет, обнимая его за шею. Арсений даже не понимает, как Антон подхватывает его под бёдра, легко поднимая на руки, даже не разорвав поцелуй, и несёт в комнату, спотыкаясь об обувь и ещё какие-то вещи на полу. Арсений может сказать, что он тает от прикосновений Антона, серьёзно: то, как он мягко выцеловывает его живот, медленно растягивая, то, как медленно входит на всю длину и прикрывает глаза, сжав бедра Арсения и громко простонав, то, как двигается быстро и закидывает ногу Арсения себе на плечо, прижимаясь ближе и смотря прямо в глаза. Арсений кайфует, когда тяжелое дыхание касается его губ, Антон зажмуривается, стонет и кончает, почти сваливаясь на Арсения. Он даже не чувствует боль в спине, в ногах, только охуенный кайф и тяжесть тела Антона. — Думал, этого никогда не случится, — вдруг шепчет Антон ему на ухо, спускаясь лёгкими поцелуями к шее. Чувствительность Арсения после оргазма заставляет его простонать от этого, и он прикрывает глаза, наслаждаясь моментом. Даже ничего не хочет отвечать: он ждал этого два года, так что теперь все важные разговоры на потом, сейчас важен Антон, его горячее тело и, кажется, ещё один заход.***
2 года спустя.
— Хуйня эти все твои бабочки, — тянет Арсений и победно усмехается. Антон просто закатывает глаза. — Ласточки, — раздраженно поправляет он: можно же было уже запомнить, ну? За столько-то времени. — Бабочка — это когда прыжок не получился. И это — действительно хуйня. — Да похуй. — Ой актёр, блять, погорелого театра. Похуй ему. Ну-ну. Ему на Шастуна так похуй, что аж по самый хуй будет. Антон раздражённо трёт свою головушку, борясь с желанием треснуть рукой по одному очень самодовольному еблу, поэтому так: рука. своя башка. раздражение. Вообще-то Шастун уже давно привык, что Арс хер клал на его работу: фигурное катание? Бля, да что это за балет на льду? И всё было ещё более-менее, пока он сам выступал, а вот когда занялся тренерством… Антоха с таким воодушевлением каждый раз пиздел об очередном ребятёнке, упавшем десять раз, а не двадцать, что Арсений тем временем пытался не ржать. Ну дети так дети, в принципе. Тренерство. Он вообще-то не планировал, просто так уж совпало: молодое поколение, наступающее на пятки, его почтенный для фигурного катания возраст, дающая о себе знать травма ноги. И когда ему предложили тренировать младшие группы в родном Дворце спорта, он, подумав, согласился. Зарплаты тут, конечно, жуть, но у него ведь есть Арсений — уж прокормит как-нибудь два рта, должна же быть и от него какая-то польза. А то пока одно только раздражение… Но вообще это всё шутки-мутки. В их так называемой семье равноправие и гармония. Попову на шею не сядешь, он сам на кого угодно сядет и задорно крикнет: «вези». Весёлый человек этот Арсений — с него либо плакать до слёз, либо до них же ржать. Шастун практически успевает смириться за эти годы, что Сенька считает, что коньки разве что для хоккея годятся или как орудие убийства (вы вообще видели лезвия?), но как можно с очевидным мудачеством на роже продолжать заявлять, что это нихера не сложно? Вот просто встал и сразу прыгнул. Ну не еблан ли? Это просто вот конкретно тогда у него не получилось, звёзды не сошлись и вообще коньки были дерьмовыми. Их вообще кто-нибудь заточил? И прочее бла-бла-бла. Типичный Арсений, короче — самовлюблённый, напыщенный мудак, эго которого окутывает всю Москву и тихо так на ушко шепчет: я тут самый лучший. Закатай губу обратно — по члену от начала и до конца. — А ты пойди и прыгни, — устало говорит Антон, а Арсений смотрит на него как-то с вызовом, что ли. — Только не забудь мне из космоса ручкой помахать, когда прыжок в десять оборотов сделаешь. — Да как два пальца обоссать, — Арсений продолжает усмехаться, и Антон пиздец как на него злится. — Держи свои эротические фантазии при себе, — как же он его заебал. — А то чё? — хочется ответочку в рифму. — Хуй через плечо, — пам-пам. Ну вот и поговорили. Оно бы так и замялось, дело это, если бы Антошка однажды ночью не проснулся и не понял: хочу. Хочу, блять. И не поссать, хотя это святое, а опять увидеть Сеньку на льду, выписывающего эпичные пируэты под какое-нибудь там «Лебединое озеро». Красота, да и только. Но ещё просто: его, долбоёба, хочу так, что аж всё внутри от предвкушения сводит и тянет. Вот лежит он на кровати, совершенно по-свински похрапывает, чёлка в глаза лезет и рожа вся в следах от подушки, а в мозгах всё равно прихоть назойливо зудит. Хочу. Так: отлить, а потом уже к Арсению под бочок. Блять, там-то тепло, а в коридоре холодно: зима и коммунальщики их видимо учат выживанию в суровых условиях огромного мегаполиса. Ну какие блага цивилизации, вы о чём? — Сень, Сень… Сенька. Антон под одеяло забирается и закидывает на Арса ледяные конечности, а потом пропихивает ступни между поповских ног, пытаясь их таким образом отогреть. Хочешь жить — умей быть скотиной. Арсений на эту привычную шастуновскую наглость ворчит и пытается его отпихнуть, но Тоха к его шее так нежно прикасается, что «пошёл нахуй» остаётся в глотке и не выплёвывается никак, растекаясь ядом где-то внутри. Магия чудесного воздействия Антона Шастуна. А ещё он знает, что Сенька за ушком любит, особенно, если мокро, с языком. Он сразу таким ленивым и податливым становится — проси, что хочешь, соси, что хочешь: мочку уха, например. Антоха как котяра ластится, обнимая его рукой поперёк живота: это где-то там, на льду, Арсений Попов — суровый и опасный хоккеист, гроза всех вратарей и защитников, а дома — просто Сенька, который от прикосновений млеет. Шастун по его шее носом водит, чувствуя, как он от удовольствия сонно мычит. Ещё бы — ночь же на дворе. — Спи, — шепчет он, даже не открывая глаз. — Если я не высплюсь, и тренер даст мне завтра пизды, я тебе от души так въебу — больше не встанет. — У вас чё тренер — баба? Бля, ржать под поповское «а-а-а», когда он накрывает голову подушкой, охуенно. Но они всё равно поебались, уж Антон своё получать умеет.***
Антон валяется на диване, когда Арсений выходит из душа, вытирая башку полотенцем, и это могло бы быть дико сексуально, если бы: во-первых, не приелось за два года, а во-вторых, Шастуну сейчас не до этого. У него на пузе почти пустая тарелка с попкорном, а по телеку комментатор культурно говорит о том, что просрали, ну и хуй с ним. Главное не победа, а участие. Сука, у него аж зад заныл от воспоминаний: знатно у него жопа болела, когда он примерно теми же словами в прошлом сезоне решил Арсения поддержать после неудачного матча. Теперь у них в квартире над этой фразой облачко, как в комиксах, висит с примерно таким посылом: не повторять в домашних условиях. Код красный, ёпта. — Эти твои опять по бурритам просрали, — лениво говорит он, уже даже не любуясь обнаженным телом Попова. — Буллитам, Антон, — Арсений закатывает глаза. — Это версия для картавых! Вообще-то они очень часто смотрят телевизор вместе, чаще всего спортивные каналы: «МатчТв» или там «Евроспорт». Бывает, конечно, что их тянет глянуть какую-нибудь сопливую чушь, но это происходит так редко, что напоминает обещанное возвращение Христа. В основном их широкоэкранный друг показывает соревнования. А ещё они проходят на диване. За пульт. Сегодня вот выигрывает Шастун, так что они смотрят финал серии Гран-при по фигурному катанию: красивые молодые парни в облегающих костюмах носятся по льду. Что может быть лучше, а? Только вот Антон тихонько угорает с того, как Арсений недовольно морщит нос и всё ебало в целом. Понятное дело, что ему не нравится, как его, его! мужик облизывает взглядом шесть лучших фигуристов планеты этого года. Дайте ему волю, он сейчас включит какую-нибудь поебень по «ТНТ». Пашку Волю, например. Он хотя бы не пидор. — Ну вот вы прыгаете эти прыжки… там… с разных рёбер, ног и ещё хуй знает как, но ведь нормальные люди, нормальные! абсолютно никакой разницы не видят. И это просто: посмотри на меня — я тут и я тоже знаю, как шнуруются коньки. Или как растёгиваются джинсы… Но Антон выглядит так, будто Арсений на его глазах ставит котёнка на лёд и заставляет его сделать сальто, ах, простите, сальхов. — Ты жить хочешь? — вдруг спрашивает он, и Арсений хмурится. — Хочу, — почти вопросительно отвечает он. — Ну тогда рот закрой, пока не улетел на небо ласточкой. — Арсений предпочитает на такое не отвечать.***
Вообще-то Антон по-новомодному «бойфренд» и по-старомодному «ебырь» терпеливый, но когда ему в час по чайной ложке жрут мозги, у него крышу рвёт от возмущения, потому что какого хуя? Какого хуя, а? — Сень, вот чё ты хочешь? Чё те надо? Я уже понял, что фигурное катание — лёгкий отстой, и ты бы выиграл чемпионат мира, просто выйдя на лёд, но от меня-то ты чего хочешь? Костюм тебе в дорогу погладить? Ему кофе в глотку не лезет, потому что от злости внутри всё кипит. Он любит свою работу. Он любит своего… хм, Арсения. И он категорически не любит из-за работы с ним сраться. Антон привык. Антон почти смирился. Но всё равно как же, блять, бесит. Выдыхает: в конце концов ему тоже до сих пор хоккей не нравится, но он это выражает в «я нихуя не разбираюсь и не хочу», а не в «я засру и застебу всё, что могу». В этом их разница. Но в другом, вне спорта, они так идеально друг другу подходят, даже в мелочах, например: Антон любит готовить, но ненавидит мыть посуду, а Попов — наоборот, он себе даже яичницу без пинка под зад сделать не может, зато не против тарелки помыть, когда его вкусно накормили. У него ж типа молодой и растущий организм. И так во всём. Только ебучий лед, как красная тряпка для быка, это же так важно: носиться по нему или носиться по нему с шайбой. Ебучий сюр. — Реванш хочу. — Антон хмурится. — Ну спор наш помнишь? Я прыгну, а ты меня поцелуешь. На людях. Заебался я что-то в шкафу сидеть. Тесно. У Антона в морщинке на лбу красивыми буковками светит: «Ты долбоёб?». Ну потому что реально — иначе никак не спросить. Вот вроде бы великий и могучий, но для Арсения подходит только: «я тебя люблю», «раздевайся» и «ты долбоёб». Причём последнее чаще всего без знака вопроса. — Тебя ж из сборной попрут. И из клуба, кстати, тоже. Я хлеб с маслом жрать не буду. Антон всё-таки вливает в себя кофе, потому что мозг без чего-то крепкого во рту отказывается услышанное перевариваривать. Ему смешно и ссыкотно одновременно: а вдруг реально прыгнет? Шастуна ж тоже с работы выпнут по-тихому от греха подальше. Да не, бред какой-то — не про выгонят, про Арсения. — Да куда тебе хлеб с маслом? Фигуристам такое нельзя. Разжиреешь и всё. Прыгать будешь — лёд проломится. — Ты же не серьёзно сейчас? Антон не тёлка, он не про шутку с весом спрашивает, но если б был ей, Арсения бы уже три секунды как на свете не существовало. У него в глазах только: спасите, помогите, хееелп, я слишком молод, чтобы быть бомжом в радужных носках и сплетнях (тоже кстати радужных). — Конечно, нет. Кто проиграет — у того жопа страдает. Месяц! Ну-ну. Ага. Типа ладно.***
Фиг знает, что Попов себе там надумал, но Антон никогда не был сторонником игры в одни ворота. Ой, а Сеньке-то поди привычнее «в одну калитку». Но не суть важна. Если он хочет его жопу, то мог бы просто попросить, тем более что у них так уже было. И не один раз вообще-то. Но у Арсения видимо там какие-то свои извращенные мотивы плюс уязвлённое в прошлый раз самолюбие, ведь аксель — это так легко. Но хуй там плавал, Сенечка. И практически так всё и было: лёд — замороженная водичка, Попов — тот ещё член на «х», и греб он по нему руками, как ни в одном соревновании по плаванию. Вот где природный талант — его б ещё в дело. Итак: каток, Попов и детишки, которые, Антон надеется, сегодня не пострадают. Арсений важно задирает морду вверх, демонстрируя, что он полон решимости, да и вообще — у него новый красивый спортивный костюм. Шастун вообще-то заценил. В своём кабинете. Правда одеваться два раза пришлось, но подумаешь. Мелочи. — На этот раз я подготовился, — надменно говорит Арсений. — Меня Димка тренировал. — Он же стоматолог, — Антон смотрит на него удивленно и логики вообще не видит, не-а. — Теперь ты понимаешь, насколько аккуратно всё проходило? — Ух, долбоеб какой, а. — Ты сейчас по зубам получишь. Допиздишься ведь, Попов. А ему ведь уже даже вставные, как родные, жалко будет просрать. Его улыбкой туалет освещать можно, когда свет вырубают. Почему туалет? Ну тут всё просто: на большие пространства мастерства Позова пока не хватает. Начинают они традиционно с разминки: катаются по кругу змеечкой, причём Арсения ставят в конце этой мелкой… как бы помягче, детворы. Во. Он тащится за ними с самым весёлым выражением лица на свете, а Антон пытается делать вид, что не ржёт. — Арсений, Вы, кажется, отстаёте от коллектива, ускорьтесь. И не стыдно? Ноги длиннее, а толку? А дети довольно улюлюкают, то ли действительно верят в то, что Попов не может их догнать (мелкие же), то ли Антон их за издевательства подкупил конфетами. Ему чё, вообще ничьих зубов не жалко? Арсений чуть не уёбывается носом об лёд, когда неожиданно слышит свисток. Он реально не ожидал, что тут так тоже бывает. Во чудеса. Ну спасибо, любимый, удружил, — именно это Антон читает по губам. Эх, а этими бы губами… Так. Нет. Тренировка. Дети, кстати, беснуются всё больше и больше. Ну, а хули? В них сто халявных лошадиных сил. Попов ему фак показывает, и на этом шутки выключаются, включается тренер тире педагог. — Сеня, тут дети. Держи свои пальцы при себе, — почти строго говорит Антон. — Не могу, они в тебя просятся. И Антон искренне хочет верить, что речь про концепцию: ебало — кулак, а не… то, что при детях нельзя называть, как в «Гарри Поттере», только тут в этом действительно есть здравый смысл. И если все эти разминки Попов терпит с гордо поднятой головой, насколько позволяет ситуация, то когда слышит, что они сейчас, цитата: «Поработают над пластикой и скольжением», Антон готов поклясться, что в Сеньке что-то трещит по швам. Возможно, принцип «близких я не бью». Но музыка плавная, Арсений вроде как старается, пока дети действительно занимаются чем-то полезным, даже на одной ноге пытается проехаться, когда смотрит по сторонам и не замечает внимания к своей персоне. Нравится ему что ли? А это быстро можно исправить. — Ты двигаешься, как цапля беременная, — справедливое замечание, считает Антон. — От разродившейся коровы слышу, — ещё бы язык показал, ей-богу. — Я так в детском садике ответки кидал, — Антон тут как бы тренер, алло! Его надо слушаться, блять, а не хуйней заниматься. — А ты разве оттуда выпустился? Антон и сам если честно еле сдерживает в себе желание показать язык, видимо круг общения на него начинает влиять. Отмазка: в конце концов он с утра до вечера с детьми работает и начинает невольно что-то от них перенимать, и если для пиздюков такие повадки — норма, то взрослый человек при этом выглядит, как член клуба отсталых. Арсений скользит, работает над своей грацией, но это вам не эпично сверху на бёдра сесть, тут чуть больше таланта нужно. А ещё он заёбывается. В горле сушит жутко, так что он подъезжает к бортику и отбирает у Шастуна бутылку воды. Как там? Косвенный поцелуй? Ну хоть так. Милости, прости господи. Музычка тем временем меняется. — Ха! А это я знаю. Под неё Женя Медведева каталась — «Анна Каренина» на Олимпиаде. — Арсений выглядит очень довольным, хоть что-то своей тупой башкой запомнил. — Ты что хочешь, чтобы меня поезд сбил? Антон вынуждает его это знать. Святое всё-таки. — Ну зачем? — Антон смотрит чуть надменно и продолжает: — Ты ведь и сам прекрасно наебнёшься. Ещё нервы машиниста на тебя тратить. Иди давай. Скоро прыгать будем. И правда — все эти махи руками под музыку в скором времени заканчиваются: Антон даёт указания, Антон серьёзный, Арсений стоит и у него стоит. Деловой такой, мама дорогая. А ещё страшно — очко такое: жим-жим. Сливаемся, пацаны. Тревога. — Ира, покажи ему, как нужно делать аксель. Ира. Как же Попов ненавидит это имя. Потому что Ира в переводе с древнеарсеньевского — «та, из-за которой я — пидор». Девчушка делает прыжок в два оборота, с Сеньки же требуется одинарный. Хотя бы. Звучит просто, конечно, но копчик уже заранее болит. Он тренировался. Конечно. Под чутким руководством Позова, правда он больше падал, чем приземлялся, и на выезде с прыжка напоминал жертву авиакатастрофы без парашюта. Высунутый язык тому подтверждение. Но делалось всё аккуратно, это да. Максимально. Дима уже, по ощущениям, заебался ему в рот заглядывать и зубы делать. Во всяком случае Арсений всё ещё мог ходить и сидеть. Это ли не успех? Так. Подышать для храбрости. Снова подышать для храбрости. Ещё чуть-чуть подышать для храбрости и медленно съехать с места. Антон его как облупленного знает, Арсений же ссыкло. Сколько он там к нему боялся подкатить? А теперь боится по катку прокатиться. Это тебе, Сень, не хухры-мухры, тоже травмоопасно вообще-то. Слава богу, хоть дети уже ушли, пока Арс себя за яйцо тянул и оттягивал. Хватит с них потрясений. Арсений некоторое время скользит на правой ноге, совершает выпад, разворачивается вперёд и наступает на левую ногу, одновременно проседая на ней, скользит на левом коньке, прыгает вверх, а дальше… а дальше всё, как в тумане. Он как-то отстранённо слышит шлепок своего тела об лёд, у него темнет перед глазами. Кажется, он прокрутился в воздухе раза два. Вот ничему его жизнь не учит. — Живой? — Антон усмехается, но в глазах у него явная тревога. Арсений кашляет и мычит: — Не знаю. Антон садится жопой на лёд и наклоняется над его плывущей рожей, хочется шутить про «хуй отморозишь», но они так-то в одинаковой ситуации. Всем бы такую взаимность. — Ну чёта на льду у тебя не очень хорошо получается, — делает вывод Антон и хлопает по коленям, — пойдём домой, на члене моём попрыгаешь. Ну пойдём. Чё уж. Кто вообще этот аксель придумал? Это не аксель, это бляксель какой-то. Отродье сатаны.***
Выяснилось, что жизненно важные органы не задеты. Только вот тут нужно уточнить, у Арсения не как у нормальных людей, у него это: зубы, язык и член. Но в аптеку заезжать не пришлось, всё-таки, когда в доме живут спортсмены, мазь от ушибов в холодильнике вместо майонеза. Не то чтобы он прямо так сильно пизданулся, чай не сахарная девица, не растает, его на тренировках ещё не так об борты прикладывают — мама не горюй, но это не значит, что «давай-давай лечиться» на него не распространяется. Арсений сам обмазывает жопу. Мазью. Пока что. — Ты там что-то про попрыгать говорил, — не отвлекаясь, говорит он. — Ближайший месяц я твой. — Только месяц? — Антон приподнимает брови и скрещивает руки на груди. — Ну я ж проспорил. Дело чести. А дальше посмотрим на твоё поведение. Посмотрим на его, Антона, поведение. Он чё, не заметил, как его ноги оторвались от земли, и его удуло в другую Галактику? Потому что иного объяснения у него нет. Это ещё на чьё поведение тут надо посмотреть. Хотя наказывать Попова отсутствием секса — занятие гиблое, он начинает дуреть и дурнеть. Шастун его резко тянет на себя за толстовку, Сенька сейчас выглядит дохуя комично в этой большеватой вещице и облегающих жопу трусах. Мазь-то уже впиталась. И взгляд этот антохин не сулит ничего хорошего, в нём маячит: как же ты меня заебал, все нервы, скотина, выебал, не снимая свои грёбаные штаны. Или снимая… Арс губы уточкой вытягивает, прозрачно так намекая, но его к кровати подталкивают, изворачиваясь, сильно в спину пихают. Попов плюхается на неё пузом вниз и морщится. Поставить бы это на повтор. Эх. Красота. — Ебать, ты сегодня нежный, — усмехается он. — Всё для тебя, моя грациозная радость, — тон Антона максимально слащавый. Ха. По Арсению аж видно, насколько ему заходит комплимент. А Антон пока не заходит, он под пристальным взглядом медленно скидывает с себя шмот: кофта, штаны, носки, трусы, браслеты, много браслетов, кольца, очень много колец — парочка из них от Арсения. — Ты решил не резинку натягивать, а резину тянуть, я так понимаю. И смотрит на него своими глазами грустными-грустными, но, зараза, похотливыми. — Вот были бы все хоккеисты такими умными, глядишь и наслаждались бы тем, как фигуристы гнуться в постели умеют. — Растяжка. А растяжка у Шастуна дай бог… Или дай, но не бог. — Я лучше в монахи уйду. — Арсений, сука такая, ещё огрызается с ним, посмотрите на него. — Тебе такси вызвать? Под ним матрас прогибается, когда Антон садится рядом с его задницей. Они редко трахаются так: чтобы без долгих поцелуев, без бури эмоций, потому что хочухочухочу, но поэтому сейчас и кроет сильнее, когда Шаст рукой по его заднице проводит, немного сжимая пальцы — больше ткань, чем кожу. Он типа серьёзный, отчуждённый, а у самого стоит так, что гвозди заколочивать можно. Тупое сравнение, конечно, и даже на словах болючее, но куда уж без него, а? У Арсения бёдра непроизвольно вверх поднимаются — и смотрится всё сразу аппетитнее, круглее. Спасибо, что спортсмен — пресс не беспокоит, выдерживает. Красиво так, что пиздец. Антон руку вверх приподнимает, замахивается — шлепок. Звучный такой, громкий. Слух ласкает и тешит попорченные нервы, а вот охуевающее поповское личико вообще тема отдельная. Шастун вообще-то никогда особым любителем всяких плеточек, ремней, ладошек не был, но сейчас чёта хочется и прямо очень к месту. Очень. Сенька в пояснице на каждый удар сильнее выгибается, жопу свою многострадальную подставляет. И что-то подсказывает: не только она у него отбита. Тоха гладит, трогает, сжимает — наслаждается в общем, но хочется больше, сильнее, внутрь. Он с него трусы сдёргивает, а Попов в этот момент сильнее зад приподнимает и виляет им, помогая стащить. У него типа план: плюхнуть смазки побольше и загнать член сразу на половину, с довольным еблом наблюдая, как Сенька морщится, дёргается и херачит по кровати кулаком, потому что ну кто так делает, блять? — Ай, сука, больно, — ожидаемо шипит он. — А мне на тебя смотреть было не больно? — довольно отвечает Антон. — Ты своим катанием унизил не только аксель, но и всё фигурное катание. — Ты драматизируешь, — Антон не видит его лицо, но Арсений наверняка закатил глаза. — Я анализирую. И пропихивает хуй до конца. Попову не больно. С чего бы? Они трахались недавно. Просто кто-то повыёбываться любитель, потому что «пожалейка» это что? Поцелуи, обнимашки и прочий слюнявый бред, а Антон этого сейчас не планирует. Вообще нет. Сенька всё ещё не в восторге, первые толчки просто нужно перетерпеть, они и для Шастуна не предел мечтаний — мышцы слишком стягивают, Попов зажимается и ворчит что-то про огромные хуи. Он его по спине гладит, чувствуя каменное напряжение. И ведь вроде бы не в первый раз, а всё равно: жопа она и есть жопа. И Антон почти видит благодарность за то, что тактично молчит и начинает медленно двигаться, цепляясь пальцами за бёдра. Белые пятнышки на коже. Шлепки, шлепки, шлепки. Шастун разминает шею и выходит до конца, а потом резко внутрь загоняет, давая ощутить тот самый первый толчок, от которого у Сеньки коленки подкашиваются. — Теперь понятно, почему наша мужская сборная такое говно. Если прыгать в такой позе, то… Переворачивает. Антон это пиздливое нечто переворачивает в лёгкую, усаживая на свои бёдра, а сам руки за голову складывает, мол: ну го чё, тренируйся. — А ты мне оценки ставить будешь? — Ага, блять. Шесть-ноль. Арсений начинает двигаться, примерно в одном темпе насаживаясь на член. Он руками по торсу водит и трёт ладошками свои соски — нравится ему эта хуйня, что поделать. А потом у него рот приоткрывается, лицо трясётся, когда толчок по простате приходится, Антон честно пытается не залипать, но с треском в этом деле проёбывается. Фенита ля... Ля, какой. Арсений совершенно грациозно прогибается и уже через секунду в рожу тычется своей. Шастуна от запаха прёт, от губ огрубевших на морозе, когда они к щеке прикасаются и к уголку рта лезут. Он его обнимает, бёдрами медленно толкается, просто чтобы было хорошо. Не сильно. Это потом. Сейчас у них поцелуи. Смесь какой-то кусачей гадости, нежных зализываний и впивающихся в кожу ногтей. — Ну с техникой понятно, а за артистизм? Сенька выпрямляется и начинает свой показушный бляксель делать: скачет и губы совершенно порнушно кусает, откидывая голову назад. У него шея очень красивая, в засосах свеженьких, и их так много, что по этим пятнам можно карту звёздного неба изучать. Он отметки ставить любит, не потому что собственник такой-сякой, просто Арсению это нравится: разглядывает потом их с удовлетворением в глазах, а Антону сложно что ли? Он к его коже тянется, венке пульсирующей, а сам крепче за поясницу обнимает, стискивая. Они дышат часто, сбиваются и у них практически не получается глубоко, зато звуки выходят красивыми. Антон проводит у него под подбородком языком, но потом слышит Попова и глаза закатить хочется. — Ну и? — Шесть-ноль, придурок.
