Шесть-ноль, придурок

***

Да благословит бог тех, кто создал «FaceTime». Антон пиздецки скучает, пока Арсений носится по своим соревнованиям из города в город, из страны в страну в какой-то бешеной гонке за победами — и тут, и там надо, везде нужен и необходим. Интересно, он вообще помнит, как квартирка их выглядит? Очень уж сомнительно. А Шастун что? Он с концами оседает в Москве, но всё больше в Дворце спорта на тренировках. Детишки растут, усложняют программы и, кто знает, может быть через несколько лет, у него будут свои олимпийские чемпионы. Ему бы хотелось, конечно. Но атмосфера эта давит. Он раньше из страны в страну мотался, выступал и сборы опять же были тоже в совершенно разных местах, ему выдохнуть некогда было, Шастун Европу взглядом облизывал. А теперь ему разве что в отпуск туда светит поехать. Да и то… С зарплатой детского тренера ему разве что на такси до аэропорта хватит. Ну и на шаурму, чтобы стресс снять. В кошельке поразительно (ага, конечно) ничего не шуршит, в холодильнике пусто и в квартире угнетающе тихо, потому что Сеньки нет и никто в ванной не торчит по полтора часа, напевая заебавшие хиты «ЕвропыПлюс». Ему даже жрать не хочется, он просто заваливается на кровать, впивается взглядом в телефон и ждёт, когда его грациозная радость найдет время на видео-аудиенцию. Под боком устраивается огромный белый лабрадор, который пускает слюни и хочет любви человеческой. Он же не Антошка Шастун, чтобы лапой передёрнуть и дальше пиздовать на работу. Ему надо, чтоб как у людей. Нормально то есть. — Не смотри так на меня. Я тебе не Сенька. Со мной это не работает. Ай… ладно. И премия «Слабак года достаётся»… ну ему. Кому ж ещё-то? — Стольник, а, Стольник? Когда ж твой хозяин вспомнит, что его тут вообще-то ждут? Антон чешет псу пузо, наблюдая, как он изворачивается, подставляясь под прикосновения. Вообще-то он всегда хотел собаку, но раньше не мог себе позволить, потому что был в постоянных разъездах, а теперь вроде как ничего не мешает: и погулять время есть, и за ушком почесать тоже. Одни, сука, плюсы. Но настоял всё-таки Попов. У него там у знакомых их знакомых родился ребёнок с аллергией на шерсть, вот они и забрали уже взрослого собакена. Ну, а что? Он уже умный, воспитанный и зубы не режутся — живи да радуйся. — Почему каждый раз, когда я звоню, вы там без меня обжимаетесь? Явление Христа народу. Наши дни. Антон смотрит на то, как Арсений ржёт, растягивая лыбу до ушей, и из-за этого почти с ответом теряется, потому что залипает на картинку так, что не оторвать. Как же ему не хватает этого в шаговой доступности с неограниченным доступом к телу. Эх. — Оу, все зубы до сих пор на месте. Дима уже танцует от счастья? — Шастун тоже пытается улыбнуться, хотя у него на роже так и плещется усталость из всех щелей. Пожалуй, ему не помешало бы хорошенько поспать и потрахаться. До-о-октор-секс, ты где?! — А что без зубов я тебя не устрою? — Ну сосать точно лучше начнёшь. Я подумаю. Антон беспечно пожимает плечами, а вот Сенька оглядывается. Да кто у него, блять, там? На что своевременно получает короткое «Эд». Ну Выграновский — тема отдельная, Попов с его гомофобских шуточек то по полу от смеха катается, то рыдает там же, потому что «он подрывает боевой дух команды». Шастун мог бы переживать по этому поводу и как-нибудь заморочиться типа: никогда-никогда больше не буду тебя подставлять, но как же ему похуй, ребят. — Ты домой-то когда? — Он реально пытается изобразить будничный тон, но все попытки как-то растекаются в слезливую лужицу. — Послезавтра буду. Эй, Тох, у тебя точно всё хорошо? Не хочу показаться не влюбленным и не пропускающим все недостатки мимо глаз, но ты реально выглядишь заёбанным. Беспокоится. Конечно, он за него беспокоится, у них же тут типа любовь, чувства и всё такое, но… Но Антон вообще-то не привык, чтобы ради него жопу рвали, чуть что срываясь из другого города. Да и нельзя. Там такие неустойки в контракте! — Это ты меня так в измене обвинить пытаешься? Заёбанным! Так вот знай: моя жопа повидала только то, для чего предназначена, и тебя. — Вот теперь и у него от улыбки трещит еблет, глядя на мину Попова. Ему как будто сейчас сказали, что хоккеистов заставят под музыку грациозно играть и делать комбинированные вращения. Фу. Упаси господи. — Придурок, блять. Ладно. Мне идти надо, я тебе позже перезвоню. Ты пиши, если что. Целую. — Попов башку чешет, и он уже явно весь в своих хоккейных делах и заботах. Ну, а как иначе? Иначе это хуёвый спортсмен. — Куда? Куда ты поцелуешь меня, радость моя? Нет, Антоха не будет на это дрочить. Вот просто интересно! — В жопу, Шаст. Куда ж ещё? — А в жопу я люблю! Ну не говорить же ему, что всю прошлую ночь зависал на «YouTube», просматривая свои выступления, как сопливая школьница, и заедал это дело чипсами с колой. Жопа расти — не расти, уже похуй как бы, на прыжки ведь не повлияет. Хм, а Арс будет его с пузом любить или подъебёт о том, что не стоило так-то трахаться без гондона? Это же Арсений, а Арсений — долбоёб. И ладно просто смотреть и ностальгировать тихонечко, так ведь нет — он критикует: тут не так, тут можно было лучше, а тут вообще страх божий, кто его, инвалида такого, на лёд выпустил? Кто ему медаль за это вручил? Крот? Он ведь столько времени и сил на это положил. Здоровье опять же. И ради чего? Даже мечту свою так и не исполнил. А какая может быть мечта у спортсмена? Олимпийское золото, конечно. Да и золота Чемпионата мира у него нет, так — вшивое серебро, оно так и говорит: ты молодец, конечно, но кто-то ведь лучше, так что отсоси. Нереализованные амбиции, карьера, планы. Душит это всё и к полу приколачивает, а Антон прыгать любит выше головы и своего добиваться. Его то, что сейчас есть, убивает просто. Причём во всех смыслах прыгать. И видосы эти как ножом по сердцу — ткнули и поковырялись. Не хватает ему этого всего — соревнований. Видимо не вырос ещё и не разлюбил, как многие из тех, кого через силу заставляли и на буксире на лёд тащили. Шастун же жил от тренировки до тренировки.

***

Арсений скидывает на пол сумку, обувь и куртку, переступает эту кучку хлама и летящей походкой направляется на кухню, а там… Нет, не романтический ужин при свечах и Антон на коленях с открытым ртом и немым «можно я тебе отсосу» вопросом. Хотя хотелось бы, конечно. Они не виделись целую неделю, за которую Попов успел проклясть всё на свете. Особенно то, как медленно в Москву летел самолёт. Хотелось быть дома в ту же секунду, как матч закончился, а не пот в раздевалке вытирать и яйца мыть. Но вместо всего этого желанного тут взгляд Антона, который он у себя в башке называет «беги, хуесос, беги, пока тебе по самую глотку не запихали». А чё он сделал-то? Носки явно разбросать не успел, с Стольником не мог погулять чисто физически и сожрать его любимые йогурты тоже. Так что он тут не при чём, чтобы это ни было, и вообще умывает руки, лол. — Привет? — Аккуратно так, как котяра на охоте, который уж очень сильно хочет свою строптивую мышку облизать. — Как сыграли? Как будто он не знает, ага. — Ну нормально… выиграли. — Если честно, Сенька вот вообще нихуя не понимает из того, что происходит. На него вроде как злятся, но в табло до сих пор не прописывают и за дверь не выставляют. Значит шансы есть! Отлично. — А потом чё было? Ах вот оно что. Ну да, было дело. Они с пацанами (на самом деле здоровенными мужиками) отмечали победу в клубе — всё как у всех: танцы, выпивка, девочки. Так Арс свою ширинку от этих особ держал на расстоянии нескольких метров, так что чё тут за клевета, а? Какой уёбок вообще фотки выложил? Под лёд бы его закатать и никогда не вынимать оттуда, Арсений бы потом не вылезал с катка этого, только там бы и играл. — Антон, это… не то, о чём ты подумал. Но, пожалуй, сейчас лучше рот закрыть и не открывать его ближайшее время, потому что такого Антона даже Арсений побаивается. Честно! Вот есть Антон, который романтику под классику катает, а есть тот, который со всей дури херачит кусок курицы молотком. От души, как пить дать, от души. Брр. Не хотел бы Сенечка быть на её месте. Ой как не хотел. Жутковатое зрелище. Ему самому, кажется, на лоб брызги от крови прилетают, но кого это ебёт? Антон стучит молотком по мясу — быстро, часто и резко, а Арсению страшно подумать, кого он представляет на месте этого несчастного продукта животноводчества: его или тёлок тех? Хоть бы тёлок, хоть бы тёлок — жить-то хочется, а их он всё равно не найдёт. Мужик! Арсений аккуратно, короткими перебежками обходит его со спины и сгребает в крепкие объятия, дергаясь вместе с Антоном, когда молоток бьёт по столешнице, реализуя шастуновский потенциал образцового эсэсовца. В петушином мире. — Ну чё ты дикий-то такой? Не дал что ли кто-то? — Арсений губами по его шее бегает, и Антон расслабляется, откладывая отбивные на потом. Это сейчас не важно. — Ага. Неделю динамят, сил нет. — И вздох такой театральный. Что там говорил по этому поводу Станиславский? — Так может в спальню? Или здесь на столе накажешь меня своим молотом? — Фу, блять. Арсений! Долбоёб.

***

Антон с тоской смотрит на то, как катаются его бывшие товарищи по сборной и хлещет кофе, налитый из термоса. Холодно тут, за все годы он так и не привык. Хотя, когда тренируешься — не чувствуется, наоборот жарко и хочется с себя всё нафиг снять. Но он здесь просто штаны на скамейке протирает, пока парни готовятся к Чемпионату Европы. Шастун любил там выступать, напряга меньше, чем на Мире. И шансов на победу чуть больше. Мощная конкуренция это хорошо, но и свои возможности нужно адекватно оценивать, на Мире и Олимпиаде японцы, у них хуй выиграешь. Факт. — Антошка, опять ты тут? Своих учеников замучил, пришёл к моим? — Женщина обводит его взглядом, после чего треплет за волосы. Эх, не быть ему с таким причесоном мальчиком-картинкой как Сенечка. Ох не быть. — Ну что вы, Лидия Степановна, я бы не посмел. Шастун обнимает её, улыбаясь так искренне, что сам охуевает от того, что ещё способен на это. Он так заебал всех и даже самого себя нытьём в последние месяцы, что ему очень-очень приятно, что его до сих пор не изолировали от общества. Хотя сейчас все ноют — это стиль жизни такой. И чем Антон хуже? — Все ещё не отпускает? — Кивает на лёд. — Не-а. Снится. Я ведь пытаюсь там что-то один делать, но без соревнований и тренера вообще не то. Я без этой спортивной злости, упорства и соперничества как будто подыхаю здесь, понимаете? Как будто всё остальное не имеет смысла, и жизнь проходит мимо меня. Антон уже сам запускает пальцы в волосы, а потом массирует виски — у него голова раскалывается уже хронически, наверное. Пора бы начать спать и перестать страдать хуйней. Но его ведь, действительно, не отпускает. Тянет сюда, как магнитом, каждую ебучую секунду, и перспектива остаток жизни просто смотреть и учить его не устраивает. Его бесит одна лишь эта мысль. Колотит, блять, и в дрожь бросает. — А врачи что говорят? — Что четверные меня угробят, а без них там нечего делать. — Антон… — Нормально всё, нормально… — Он останавливает её рукой. Антон смотрит на своего бывшего тренера и понимает, как должно быть обидно и ей. Но у неё вон там целый каток молодых и здоровых, а он у себя такой один.

***

Антон варит Сеньке борщ и чувствует себя, как минимум хорошей жёнушкой. Знает ведь, что он с тренировки придёт голодный и будет готов сожрать всё, что плохо лежит. Стольник подозрительно шевелит ушами и прячется за диван. Он вам, блять, не собачий гражданин Кореи. С ним так нельзя. Ни с кем так нельзя! Арсений приходит поздно, засовывает своё тело в душ, ест и падает на кровать без сил рожей в подушки. Шастун сидит рядом и молчит. — Предлагаю ролевые игры. Я буду Буратино и просто полежу. А ты там сам себе роль выбери, ладно? — Арсений в подушку пиздит и его слышно не очень хорошо, но Антон каждую буковку в произношении этого мудачины знает, так что… — Я те чё бревнофил? — Ты — я-поимею-тебя-всегда-и-вездефил. Ой, всё. Антон берёт с тумбочки мазь и начинает втирать её в синяки Арсения, нежно вбивая и массируя. Ушибов не много, но они есть и с ними нужно что-то делать, Сенька ведь не мазохист (в вопросах своего здоровья). Он довольно мычит, когда пальцы массируют копчик, оттягивая резинку трусов. Самого Шастуна это возбуждает разве что чуть-чуть. Ему на самом деле не в кайф, если под ним будет полуживая туша. Но так надо: расслабить, а потом… — Я хочу вернуться в спорт. Профессионально. Резко и на выдохе, чтобы не передумать. — Ты ебанулся? Остатки мозгов отморозил на своём катке? А я тебе говорил: «Шапка, Шастун, шапка. Надень! Ну будь ты человеком, а не… фигуристом». — У него в тоне яда столько, что хватит, чтобы весь их Дворец спорта с концами утопить. Даже крыша торчать не будет, а ведь там огого какое здание. Попов резко переворачивается, чтобы на морду его охуевшую посмотреть. И ему неловко. Прямо реально. Но хочется чёта, чтобы прям как в киношке: он встал и снова запрыгал. Как в «Лёд», например, только в жизни так не бывает. Хотя пока не попробуешь — не узнаешь, конечно. — Я серьёзно, Сень. — Нет. — Чё «нет»? Начинает злиться, потому что он ему кто? Муж что ли, чтобы запреты свои раздавать? Мнением своим поделился и свободен. Хотя кому он врёт, а? Хоть себе бы не пиздел, всё равно ведь бессмысленно. — Я тебе гробить себя не дам. Нет. Занимайся любой хуйней, только ходи живой-здоровый, будь так любезен. — Арсений на жопу садится и руки важно на груди складывает, биг босс, блять, на минималках. Тащите камеру, тут цирк. — Мне это нужно, понимаешь? Вот ты бы смог жить без хоккея? — Ой, блять. Он сам готов себе уши чем-нибудь заткнуть, только чтобы хуйню эту тоскливо-обречённую в своём голосе не слышать. Но это не поможет. А если язык на ухо намотать? — Нет. Но ещё я не смогу без тебя. И памперсы я менять не умею, если ты сляжешь. Твёрдо и без единой запиночки, как «я не виновен, судьи пидорасы» у подсудимого. Но ему Антон верит. Только толку-то, если собственное хочу здравый смысл перевешивает? — Отсосать, как романтично, Арс. — Кстати, отсоси потом проси, Тош. Всему тебя учить надо. А чё так можно было?