Чудовище

Половицы в доме скрипели. Штукатурка сыпалась со стен. Ковры не помогали ступать мягче и тише: всё равно, когда Лёша ходил, эхо его шагов звучало как капли воды из протекающего вечно крана. Кап. Кап. Первая капля срывается и ударяется о пожелтевшую эмаль раковины. Так странно было жить с кем-то в одном доме, меняться вещами и натыкаться на чужие каждый день. Кап. Лёша находит футболки Матвея в самых неподходящих местах. Его тянет взять их, сделать с ними что-то. Вторая капля ударяется о слив. Но Лёша не трогает эти вещи. Кап. Матвей сам готовит что-то, сам будит Лёшу утром, потому что он, наоборот, слишком плох в этом. Третья капля попадает по щеке. Этот дом слишком тесен для двух человек. Слишком тесен, чтобы не сталкиваться каждый день в проходе, не задевать друг друга руками, чтобы делать вид, будто вас тут нет, чтобы не мучиться от невысказанных слов, которым необходимо быть озвученными. Здесь. И прямо сейчас. Лёша откручивает кран до конца, и вода вскипает и бросается вон по старым крошащимся трубам: сначала ледяная, потом горячая. Мама Матвея ему не понравилась. Да и Матвей скоро тоже как-то разочаровался в ней. Было похоже на то, что никто никого не искал. Его мать всё время казалось слишком скользкой, слишком неуловимой и слишком… пустой в своих пустых словах о любви и о том, как она скучала по единственному сыну. Его бабушка по материнской линии, не та, что жила в Москве, решила завещать всю свою недвижимость внуку. В её доме Лёша и Матвей теперь жили, задыхались от тлетворного запаха старья и пыли, мылись водой, которая сначала ползла бурая, ядовитая, и только потом прочищалась. У Марины ещё оставалось немного совести: она не стала ничего от сына утаивать, дала ключи от дома, позвала нотариуса, сказала, что Матвей может либо ей отдать дом, либо вступить в полное владение своим новым имуществом. Предложение было заманчивым. Матвей колебался. А Лёша смотрел на накренившиеся, кривые от сырости книжные полки с томиками Толстого, Чехова и Шолохова, наблюдал за тем, как уныло горит газовая конфорка — как бы не рвануло всё вокруг — и понимал, что этому месту уже недолго осталось. «Лучше тебе это продать. Ну или маме отдать». Но Матвей не понимал, что такое деньги, если можно вот так вот взять и переехать. Бросить к чертям столичную жизнь, шишки по утрам, атаракс и диазепам по вечерам, пробки, куда бы ты ни сунулся даже в самый поздний час. «Этот дом разваливается на глазах. Не глупи». Но ведь жизнь Матвея просто создана для того, чтобы не думать. И он не станет. Но Лёша всё ещё верит в то, что он примет верное решение. Хотя для него решение всегда будет одним единственным. Но пока оно не принято, они вынуждены находиться в заключении: в четырёх стенах, в несколько грязных давно не мытых окнах, в двух этажах и скромном подвале с соленьями, которые Матвей боялся открывать — они выглядели древними. Выходить было незачем: разве что за продуктами, по делам, опять же, к родственникам Матвея, которые, как будто паразиты, заселили Ростов-на-Дону. Сам этот город был бедным и на события, и на краски. В нём ничего интересного. А то, что Матвея и Лёшу интересовало, они уже давно увидели. «Ты же сдохнешь тут скуки», — предупреждал его Лёша. «Ну не глупи». Мирная и скучная жизнь была не для Матвея. Ему нужна была цель, а не пустое волочение за бессмыслицей. А они уже за одну неделю так отчаялись, что даже ходили в зоопарк. Там Лёша не был лет с пяти точно. А когда и эта неделя подошла к концу, Матвей вернулся домой поздно вечером, разбудив Лёшу: дверь хлопнула, грохот прошёл насквозь через стены и достиг его, выдернув из пустого забытья. Лёша спустился вниз по лестнице, озабоченно озираясь и протирая глаза. — Я подписал документы, — с гордостью заявил Матвей, небрежно, одним движением расшнуровывая кроссовки. — Какие документы? — Дом наш. — Он улыбнулся. Лёша не мог ответить такой же искренней улыбкой: поперёк горла, как рыбная кость, встало слово «наш». — Поздравляю. — Пир? Он заметил за его спиной несколько пакетов. Порой Лёша и вправду чувствовал себя героем какого-то старого-старого сериала, который уже давно никто не смотрит: там, на экране, они навсегда так и запомнятся с Матвеем пожилой парой, ворчащей то и дело то об одном, то о другом, со знакомой рутиной, с знакомыми ритуалами, которыми они готовят друг друга к ужину, а потом и ко сну. — Пир! От настоящего торжества осталось одно название. Больше всего было бутылок с пивом, остальную часть составляли любимые шпроты Матвея, к которым Лёша просто не мог прикоснуться — его от них тошнило. По скатерти, по единственному предмету, который ещё оставался в доме ослепительно чистым и белым, пролегли тени от стаканов, мисок и блюдец. Они засиделись той ночью допоздна. И во втором часу время нашлось для непредсказуемых идей. — Почему мы с тобой никогда не залезали на чердак? Лёша и думать забыл про него — забыл о самом его существовании. — Там, наверное, много старья, — предположил он. — А если там что-то интересное? — Например? — Например, кейс с деньгами. Или сундук с драгоценностями. — Удачи тебе в поисках клада, — рассмеялся Лёша. Единственная лампочка светила тускло. Они уже выставили на видное место, чтобы выкинуть утром, пустые бутылки, сунули все тарелки в раковину, даже какие-то из них залили, чтобы не так трудно было потом отдирать от крошек. К таким же поворотам Лёша не готов. — Может, заглянем? — Там темно. И холодно наверняка. — Да нет, не ври. Ты призраков боишься! — Я? — Лёша фыркнул. — Это им меня стоит бояться. — Так пошли проверим, кто кого испугается. — Ты с лестницы свалишься, — пообещал ему Лёша. Не было и правда похоже, что Лёша выдержит этот путь на чердак и то, что там его может ждать. Но они оба надели куртки, вооружились парой фонариков, достали лестницу, кое-как открыли заедающий люк наверх. Лестница не рассыпалась под их ногами, тяжёлый люк не свалился на головы. Они пролезли через щель, выпрямились, очерчивая темноту двумя белыми лучами фонарей. — Я же говорил тебе, тут много пыли и… — Книг. Это книги, да? — Матвей указал в угол. — Ну да. Древние свитки? Книги пророчеств? — В пророчествах обязательно будет проскальзывать твоё имя. Давай посмотрим. Ты спасёшь мир, страну, город… — Идиот. — Почему нет? Они обнаружили несколько коробок с мылом, спичками, инструментами. Один ящик был забит тканями, может, одеждой: понять было трудно, всё частично изъедено молью. Загадочных останков людей и уж тем более сокровищ не было. — Скучно, — сказал Матвей. — Мама вообще говорила, что бабушка была крутой ведьмой. И никому не открывала своих секретов и того, как ей удалось стать такой. А в итоге… будто и обычный человек. — Может, мы плохо искали? — А ты попробуй найди. Давай. — Матвей, — Лёша качнул фонариком, — сдвинься в сторону. Тут что-то… — Он присел на корточки и вцепился пальцами в доску. — Решил паркет разобрать? Доска поддалась. Лёша не увидел бы этого тайника, если бы вдруг под ногой Матвея что-то не заблестело. — Да ты и правда, малой… Лёша цокнул на него. Блестящим предметом оказалось небольшое старинное зеркальце на ручке. Под ним — стопка писем, перевязанных выцветшей лентой, бумаги, тетрадки, настоящий небольшой томик, хорошо сохранившийся, выглядевший почти новым. — А ты так же деньги или золото найти не сможешь? Лёша улыбнулся и выгрузил свой клад на пол. Матвей сел рядом с ним на карточки, посветил фонарём. — Вот эта находка уже обещает быть интересной. Маг поднял голову и посмотрел на своего друга. Матвей как раз наоборот, опустил её низко-низко, читая что-то на стопке бумаг. Волосы упали ему на глаза и мешались. В одной из прядей запутался как будто клок шерсти: он был слишком серым, неестественным. Лёша протянул ладонь, чтобы вытащить клок. Вот только его не было. Ему привиделась седая прядь в чёрных волосах Матвея. — Что ты делаешь? — Лёша перевёл взгляд на его лицо. — Волосы мне выдираешь? — Нет… Что-то вдруг так больно кольнуло ему прямо в сердце. Неужели это всё никогда не станет его собственным? Неужели Матвей никогда больше не будет ему принадлежать? Или стоит только захотеть… — Я буду скучать, — сказал Лёша. — Эй, по чему? Трудно объяснить, по чему ты скучаешь, если ты ничего ещё из этого не имел. — Ты будешь ненавидеть меня за это, — добавил он. — Если я сделаю это. Матвей недоуменно качнул головой, задумался: — А себя ты не будешь ненавидеть? За то, что не сделал? Фонарик выпадет из рук, катится мимо тайника и упирается в стопку тетрадей: тени пляшут на стене, изгибаются вокруг них и заключают кольцо, из которого уже не выйти. Лёше горько и больно, потому что единственное, чего он хочет, так это быть с ним, а он никогда не сможет себе этого позволить. И он целует его даже зная, что потом об этом пожалеет. Ему нужно хотя бы в последнюю минуту, перед тем, как всё разрушится, чувствовать что-то живое и реальное рядом с собой. Теперь Лёша уже не сомневается, что это ему только кажется, только снится. Матвей тоже роняет фонарь. Во рту такой стойкий горький привкус, как будто они оба сперва пили у друг друга кровь, — поцелуй со вкусом грядущей беды. Матвей обнимает его и держит за ворот куртки, когда Лёша говорит: — Мне кажется, я люблю тебя. Он не говорит просто «люблю». Но он говорит «мне кажется». Он ничего не мог придумать менее неправдоподобного, менее трусливого, но это всё, на что он сейчас способен. Ведь это те самые слова, которые мучают его, когда Лёша смотрит на Матвея, когда он просто думает о нём. Что он запомнит? Волосы, которые падают на глаза, но которые Матвей отказывается стричь? Он запомнит, как они оба, на пару, выпили опять слишком много, чтобы решиться на этот отчаянный шаг? Чтобы утром, протрезвев, притворяться? Таким ведь должен быть этот момент. Матвей обнимает его и помогает встать. — Пойдём, — бросает он ему. — Бери это. И будем спускаться. Лёша слушается его. Люк захлопывается, лестница убирается на место, куртки и остальные вещи разбредаются по местам. Лёша умывается перед тем, как завернуть себя и своё лицо в белые простыни. Матвей ложится рядом. — Что будем завтра делать? — Ты ведь остаёшься? — спрашивает Матвей. — В смысле? Зачем? — Как зачем? Ты не понял, что ли? — Я думал… ну, завтра уже пора возвращаться в Москву. Я думал на завтра взять билеты домой. Это ведь ты со мной едешь, да? Матвей поворачивает к нему голову и молчит: — Дом наш. — Ну да. Ты продаёшь его? Тебе нужно время? — Я не буду продавать дом. Я хочу переехать сюда насовсем. С этой болью, которая уже не колет, но разрывает ему сердце, Лёша не в состоянии справиться. Он опять это делает с ним. — Но я не… — Он вздыхает. — Я не думал, что так решишь остаться. — Слушай, ты ведь тоже можешь не уезжать. Не хочешь ещё пожить тут, в Ростове? Пока дом не развалится, конечно. — У меня же семья, — выпаливает Лёша. — А у тебя её нет. Матвей внимательно сузил глаза. Он даже привстаёт от возмущения. — И что? В чём проблема? Твои родители и сестра и дня не могут прожить без тебя? Почему ты о них так печёшься? — Я должен защищать их. — Лёша не знал, откуда взялось это в нём. — А меня? — Что? Лёша пытался это представить. Защищать Матвея? — Что насчёт меня? Это уже неважно? — Важно, — глупо сказал Лёша. — Всё важно, просто я не могу так взять… — Ты можешь. — Это неправильно, Матвей. У меня много дел в Москве. И у тебя они есть, ты сам это отлично знаешь. Ты что, сбежать от кого-то хочешь? Тебе лучше продать этот дом. Да, он будет стоить копейки, но хоть что-то. Если ты будешь пытаться переделать его — это никогда не окупится! — Я знаю! — Так в чём тогда дело? Ты мог бы продать дом, продать свою квартиру и купить что-то другое, в том месте, где тебе понравится! — Мне нравится здесь, — твёрдо и упрямо заявляет Матвей. — И срать мне хотелось до того, что ты лично считаешь. — Ты всё губишь… — А ты? — Дело не в нас с тобой. Научись… думать. И не втягивай меня в это. Что-то вот-вот случится, я чувствую это. Это скоро случится, а мы оттягиваем с тобой это и пытаемся от чего-то сбежать. Я устал убегать! — Так не убегай. Уходи. Лёша сел на кровати. Матвей спокойно смотрел на него, без всяких эмоций. — Всё? Сдулся? В одних трусах и майке уходить сложнее? Давай! Вали! Лёша не может это терпеть. В нём закипает злость. Он раздражён, он совсем отчаялся в попытках понять хоть что-то в этом сложном, запутанном мире. Он устал пытаться разобраться, чего хочет Матвей. — Уходи! Матвей кричит ему прямо в лицо. Эта злость хочет выбраться наружу. Этой злости нужно выйти, чтобы исчерпать себя до самого дна. Лёше некуда стремиться. Лёше некуда даже идти — его отовсюду выгнали. Но он не хочет этого делать опять. Он хочет, чтобы было всё так, как в его снах: они оба вместе, Матвей — прямо тут, не надо тянуться до него даже, если можно просто… Матвей толкает его. Лёша еле успевает схватиться за матрас. А Матвей продолжает. Его руки с силой упираются ему в плечо. Зачем ты это делаешь? Зачем ты это делаешь опять со мной? Чего же ты добиваешься от меня? Лёша бьёт наотмашь, ему в лицо. Он никогда, кажется, не дрался, он всегда предпочитал либо уходить в тень, либо уходить в тень себя, чтобы предоставить контроль кому-то — чему-то — другому. Зато он умеет делать кое-что ещё. Когда он опрокидывает Матвея на спину и нависает над ним, пальцы вдруг так легко смыкаются на его шее… Кто сказал, что убить человека трудно? Сложнее прекратить собственные страдания, не убив при этом того, кто так мешается… Лёша держит Матвея за горло. Его глаза нереально большие: они не требуют больше ничего, не просят. И он даже не борется с ним за свою жизнь. Лёша с ужасом отталкивается, размыкает ладони и не может больше смотреть на него. Он что, хотел его сейчас задушить? Лёша более чем в себе. Он не может придумать себе оправдания, потому что того просто не существует. Это он хотел убить его сейчас, не кто-то другой. Ночь, когда он трясётся в поезде и сходит с ума со страху за него. День, когда они встречаются, когда взгляд Матвея и Лёши пересекаются, и тот явственно понимает: удушение, смерть. Когда же он умрёт? От чьих рук? Не от него ли? — М-матвей… — Иди на диване спи, ладно? Я не шутил. Уходи. Лёша торопливо спускает ноги с кровати, а тот продолжает: — Я не хочу тебя больше видеть.