Дети искусства

Чимин появился на учёбе на следующую неделю. Юнги застал его в коридоре, чуть ссутуленного, укутанного в большую мешковатую толстовку, менее бледного, чем раньше, и с едва заметным румянцем на щеках. Мину показалось, что юноша выглядел здоровее, он уже не был похож на белое полотно, на котором выделялись лишь заострённые скулы и провалы тёмных синяков под глазами — Пак приобрёл живую окраску, тусклую, однородную, но всё же живую. Юнги остановился, переставая слышать одногруппника, который продолжал увлечённо рассказывать о тусовке, что так круто и ощутимо сотрясла его квартиру на выходных. Он провожал взглядом чужую фигуру, непременно желая остановить для разговора, чтобы узнать, что всё в порядке, что помощь действительно не нужна и парень вправду выдумал себе несуществующих причин для волнения, беспокоясь по пустяку. Не ведая того, ему непременно нужно было знать, что с этим юношей всё хорошо, ведь где-то там, глубоко на подкорке сидел образ — тощий, запертый в белых стенах с мутным голубым освещением, судорожно сжимающийся в страхе и ищущий спасения. — Юнги, ты меня слышишь? — одногруппник толкнул его локтем, привлекая внимание. — Пара началась, харэ стоять статуей. Пошли, — он устремился к кабинету. Мин в ответ кивнул, отвернувшись и шагая следом, но между тем думая, что непременно отловит Чимина, дабы поговорить с ним хотя бы ради своего душевного спокойствия.

***

Сердце невыносимо громко билось о рёбра, словно отдаваясь шумом ударов в ушах. Чонгук держал руку на грудной клетке, чувствуя, как она прыгает, следуя за грохочущим сердцебиением. Дыхание учащалось, а краска подкатывала к лицу — юноша стоял около кабинета преподавателя Кима уже пять минут и никак не решался войти. Он обдумывал дальнейшие действия, возможные диалоги и даже выражение лица, надеясь произвести наилучшее впечатление на Тэхёна. Чон очень хотел с ним общаться или хотя бы быть рядом в качестве наблюдателя, созерцая цветущую весну в лице молодого художника, но дико переживал, боясь ляпнуть что-нибудь невпопад или повести себя глупо. С последней их встречи трепет не оставлял Чонгука в покое, расползаясь тягучей негой, будто вязкой карамелью, которая не покидала тело, заполняя до самых кончиков пальцев, что покалывали и слегка тряслись. Он находился в грохочущем волнении и долго собирался с мыслями, чтобы напомнить о себе и вступить на путь сближения, желание которого было огромным, распирающим; только неуверенность кружила рядом, значительно притормаживая процесс. Чонгук схватился вспотевшей ладонью за ручку, открывая кабинет и снова видя композицию из расставленных по тёмному полу мольбертов, белых тонких штор и яркого света, льющегося из больших окон. Юноша встал в проёме, оглядывая помещение без единой живой души. Тэхёна не было на привычном месте, и Чон решил, что прогадал с кабинетом, так как пара у художника могла проходить в другом месте, вот только номера группы он, увы, не знал. Оставалось попробовать прийти на следующем перерыве или же надеяться на встречу в коридоре, а может, и в столовой, что не могло не расстраивать. Вне кабинета Чонгук всегда замечал парня в сопровождении друзей, что затрудняло задачу, потому как заговорить с Тэхёном перед незнакомыми людьми было ещё труднее. Юноша поник, на мгновение расстраиваясь и убирая руки в карманы джинсов. Опустив голову вниз и утыкаясь взглядом в собственные кроссовки, он решил вернуться в свою аудиторию и, не успев отойти от кабинета, услышал голос преподавателя Кима: — Чонгук? У меня пара с вашей группой только завтра. Ты что-то хотел? — мужчина поправил очки, фокусируя взгляд на Чоне, что замер в проёме. — Или поставили замену? — он зашёл в кабинет, когда юноша отошёл от двери, пропуская внутрь. — Нет, я… — он растерялся, не ожидая столкновения с преподавателем. — Просто искал кое-кого. — Не Тэхёна ли часом? — уголки губ Намджуна поползли вверх. Мужчина обернулся в сторону Чонгука, попутно приступая к наведению порядка на своём столе, где в одной куче лежали работы студентов и бумага для живописи. — Да, его… — юноша уставился на преподавателя, который не прекращал по-доброму улыбаться, раскладывая бумагу по стопкам. Намджун, увидев непонимание и долю смятения в лице своего студента, произнёс: — Тэхён мне рассказывал про тебя, — от этих слов глаза у Чонгука расширились ещё больше. — Ничего не подумай. Мы вовсе не сплетничали. Тэхён пытался узнать, что за парень так активно интересуется его деятельностью в пределах моего кабинета. — Это вы ему сказали, как меня зовут? — Чону стало совсем неловко, ведь похоже, что он далеко не незаметно наблюдал за парнем, пока тот рисовал. Его могли видеть многие, в том числе и преподаватель Ким. — Я, — подтвердил мужчина. — Не нужно было? — Нет, что вы, — Чон замотал головой. — Я и сам хотел представиться, но как-то не выдавалось возможности. — Тогда хорошо. Думаю, у тебя появится хороший друг, Чонгук, — Ким вновь улыбнулся. Юноша замер после этих слов. Друг? У Чонгука никогда не было настоящих друзей. Сколько он себя помнил, люди не общались с ним долго, предпочитая других для веселья, разговоров, прогулок. Чон не вызывал интереса, с ним не о чем было беседовать, он был тихим и слишком робким, в некоторых моментах чересчур неуклюжим. Отсюда появились комплексы, Чонгук был убеждён, что с ним что-то не так, потому как все вокруг общались, ходили на вечеринки, посещали кафе, кино — проводили время вместе, а он оставался в стороне, вне всей динамики, вне эмоций и захватывающей жизни. Ему было очень завидно. Он тоже хотел общения, настоящих друзей и хоть малой доли любви, однако в последнее время всё чаще замечал косые взгляды и смех одногруппников. Людей вокруг было так много, но он почему-то всё равно оставался один. — Чонгук? — бархатный голос послышался совсем рядом, заставляя обернуться. — А вот и Тэхён, — преподаватель Ким кивнул студенту в качестве приветствия. — Здравствуйте, — парень широко улыбнулся и прошёл к мольбертам, снимая с плеча сумку и кладя на пол рядом со своим местом. Его силуэт привычно очертило солнце, и Чонгук сощурился, цепляясь взглядом за плавный изгиб спины, что просвечивался благодаря лучам и тонкой ткани рубашки. Тэхён, как и прежде, был в берете, только другом — уже тёмно-синего цвета — и Чон мог поклясться, что никому так не идёт этот головной убор, как ему. Парень вытащил кисти, карандаши и пастель, укладывая на стул, после чего обернулся, даруя Чонгуку улыбку. — Пойдём в коридор. До пары ещё есть время, успеем немного пообщаться. Чонгук, продолжая стоять с широко распахнутыми глазами, закивал. Он готов был обойти весь земной шар, главное, чтобы этот парень был рядом, освещал дорогу, потому что так ярко и светло было далеко не от солнца — сиял сам Тэхён. В кабинете стали появляться другие студенты. Юноша вышел в коридор, оборачиваясь и убеждаясь в том, что художник вышел следом. На его смуглом свежем лице покоилась непринужденная улыбка. Он устремился прямо по коридору, а Чон продолжал зависать, стоя на месте. Даже со спины художник выделялся среди обыкновенных, непримечательных студентов и, может, это видение Чонгука или же действительно реальность — от Тэхёна исходил не только свет, но и дыхание тёплого ветра, что нёс вместе с собой шум листьев молодых деревьев, яркие, мерцающие блики водной аквамариновой глади и вьющиеся в этом тёплом ветре нежные лепестки самой юности. Он не мог оторвать глаз, оттого парень, ушедший на несколько шагов вперёд, обернулся и растянул губы в квадратной улыбке, произнося: — Долго меня разглядывать будешь? Я, конечно, не против, но тогда у нас не будет возможности постигнуть всей прелести живого общения. — Иду… — Чон смущённо улыбнулся и подбежал к нему, становясь по правую руку. — Я думал, что ты раньше изъявишь желание показаться, — Тэхён медленным шагом направился вперёд, убирая руки в карманы широченных штанов. — Да… я не хотел навязываться. — Глупенький, — хмыкнул парень, всё ещё улыбаясь. — Я хотел бы с тобой общаться и, между прочим, всё это время ждал встречи. — Правда? — Чонгук снова выпучил на него глаза-бусинки. — Это твой любимый вопрос, что ли? Или я говорю не слишком убедительно? — Ну… — ему стало неловко, даже в некотором роде стыдно, вследствие чего кончики ушей покраснели и юноша отвёл взгляд. — Боже мой, прекрати так смущаться, — Тэхён остановился перед ним, видя, как чужое лицо заливается краской, и подошёл чуть ближе, заставляя Чонгука сделать пару шагов назад к стене. — Я не кусаюсь, — он склонился к лицу юноши и клацнул зубами. — Если меня не разозлить. Последовал заливистый смех. Художник отошёл, наблюдая за тем, как он вжимается в стену, прижимая ладонь к грудной клетке. Это было слишком близко. Чонгуку было невыносимо близко и думалось, что сердце точно остановится от столь бешеного ритма, которым оно зашлось при виде красивого лица Тэхёна, излучающего озорство. — Похоже, я это зря, — не переставал смеяться Тэ. — Из тебя сейчас дух выйдет, — он оттянул его от стены, схватившись за рукав кофты. — Не забывай дышать, пожалуйста. Меня начинает это напрягать. — Извини… я… — Чонгук уставился на руку парня, что сжимала ткань его кофты. — Не хочу вести себя как придурок, но у меня не выходит, — улыбнулся юноша, бросая робкий взгляд на собеседника. — Тебе стоит расслабиться, — рука с изящными пальцами переместилась на плечо, легонько поглаживая, желая приободрить. Чонгук ничего не ответил, но почувствовал успокоение. Было ощущение, что его понимают. Прикосновение казалось совсем невесомым, однако он ощущал тепло, исходящее от ладони. — Хотел у тебя спросить: тебе выдавалось когда-нибудь быть натурщиком? — последовал вопрос, и в качестве ответа Чон отрицательно помотал головой. — Тогда не хочешь попробовать? Мне нравятся черты твоего лица, я бы с удовольствием перенёс их на холст. — Ты хочешь нарисовать меня? — Именно, — Тэхён кивнул, подтверждая. — Будешь моим натурщиком? — Да, — сорвалось с губ раньше, чем юноша успел подумать. — Супер, — художник широко улыбнулся. — Тогда жду тебя завтра после пар в кабинете преподавателя Кима. — Я приду, — Чонгук не смог не улыбнуться в ответ. Тэхён устремил взгляд на наручные часы, на которых время говорило об окончании перерыва, и произнёс: — Тогда до встречи, — парень развернулся, направляясь обратно к кабинету. — Подожди, — Чонгук остановил его, аккуратно схватившись за тонкое запястье. Художник тут же обернулся, обращая взор на Чона и вызывая смущение. — А ты… будешь моим другом? — Буду, — он прикусил нижнюю губу и широко улыбнулся. — Я буду твоим другом, Чонгук.

***

На перерыве по окончании третьей пары Чимин вышел из аудитории и направился к лестнице. Он влачился вниз, не отрывая глаз от ступенек и кутаясь в мешковатую толстовку. Холод пробирал конечности. В голове поселилась пустота. Юноша переступил через последнюю ступеньку и повернул к гардеробу, чтобы забрать оттуда пальто. Прошло шесть дней с тех пор, как он смог ступить во внешний мир. Все эти шесть дней Чимин пробыл дома под домашним арестом и присмотром врача. Отец узнал об обмороке и пребывании в больнице, а ещё был крайне недоволен, когда застал в его комнате пианиста. Он влепил звонкую пощёчину и пообещал, что в ближайшем месяце Чимин не увидит ничего, кроме учёбы. Никакого выезда в город — никого балета. Юноша находился в подавленном состоянии, хотя, казалось, куда хуже. Он много-много думал, куда сунуться, как изменить приговор, ведь балет — всё, что у него осталось. Последнее, что держало и не давало окончательно погаснуть. Отец забрал всё: мать, любимую няню, счастливое детство и даже свободу. Чимин не переживёт, если он отнимет и возможность танцевать. Танцуя, он борется, даёт сам себе шанс на выживание, а если и этого не будет, то собственная гибель неизбежна. Птица умрёт в тисках золотой клетки. Накинув на плечи пальто, Чимин устремился к выходу. Он решил прогулять последнюю пару. Рвения к учёбе у юноши никогда не было, а сейчас так вообще не хотелось тратить драгоценное время на просиживание штанов в пределах университета. В город он выбирался не часто, так что, имея в запасе около двух часов, шёл стремительно к воротам, желая переступить очередную выстроенную преграду на пути к чему-то большему и такому ограниченному. Немного вольности и долгожданной свободы, немного иллюзии нормальной жизни. — Пак Чимин! — уже около ворот он услышал оклик. Обернувшись, юноша увидел перед собой запыхавшегося пианиста, что склонился, оперевшись руками о колени, и старался перевести дух. — Фух, догнал. Чимин с удивлением оглядывал Юнги, тот выпрямился и улыбнулся, подходя ближе. Этот парень, что он здесь забыл? Юноша взглянул на время на телефоне — четвёртая пара уже началась, но он стоял напротив и почему-то улыбался, по всей видимости, не намереваясь уходить. — Я хотел поговорить. — О чём? Повисло молчание. Парень поджал губы и будто сам задумался, подбирая нужные слова. Через минуту он произнёс: — О тебе. Танцор лишь нахмурился и отвернулся, после чего вышел за ворота университета. Странный парень со странной улыбкой и странными мыслями. Чимин не понимал, что он хочет и для чего продолжает появляться перед ним. Ему интересно, любопытно? Зачем он лезет туда, где безжизненно и серо? Он видел дно, из которого Чимин не в силах выбраться. Неужели ему не стало понятно, что не стоит спускаться на его уровень, что там глухо, пусто и темно, и все попытки контакта и помощи будут пресекаться на корню. Юноша был слишком глупым, когда позволил себе взмолиться о помощи этому человеку. Он ведь такая же букашка под ногами больших людей с влиянием и властью. Его неминуемо раздавят за опрометчивые поступки. За пределами ворот его рука была перехвачена. Юнги оказался слишком напористым и, как Чимин подметил, любопытным. Парень сжимал его запястье крепко и будто отчаянно. Подняв глаза, танцор понял, что убежать не получится — чужой синий омут поглощал его серый, укрывая волнами и убеждая в необходимости диалога. Чимин был слишком слабым и неминуемо поддался, не в силах сопротивляться. Может, он просто последними искрами надеялся, что можно что-то изменить. Они сидели в том же кафе, где впервые заговорили, у того же окна, откуда тогда, после дождя, светило яркое солнце, и за тем же столиком, где подарили друг другу первые взгляды. Перед Чимином снова дымился кофе. Он, приложив холодные пальцы к горячей чашке, смотрел на зажигалку, которую Юнги держал в руках. Чужой взгляд вновь блуждал по его лицу, и юноша был не способен поднять глаза в ответ. Он знал, что там глубокий синий, с которым будет трудно совладать, который при надобности вытащит всю правду, и Чимин не сможет ему солгать. — Ты сегодня хорошо выглядишь. Поправился? — произнёс Юнги после затянувшейся паузы, из-за чего юноша мимолётно посмотрел на его лицо, не понимая, относится ли вопрос к весу или к общему состоянию здоровья. — Я имею в виду, что тебе идут полные щёки. Точнее розовые щёки, — он непроизвольно прикоснулся к своим, явно не зная, как правильно подобрать слова. — В общем, ты уже похож на человека. Чёрт… вернее… я не это хотел сказать, ты и до этого был на него похож, просто… Пианист замолчал, заметив на пухлых губах подобие улыбки. Юноша смотрел в окно и словно действительно хотел улыбнуться на чепуху, произнесенную Юнги, который пытался начать разговор. Это придало второму некоторой уверенности. — Рад видеть, что ты в порядке, — закончил Мин и непроизвольно улыбнулся. — Так о чём именно ты хотел со мной поговорить? — Чимин старался избегать взгляда и, взяв чашку, отпил немного кофе. — Я… — парень на мгновение задумался, тоже отвернувшись к окну и взирая на проезжающие мимо машины. — Хотел понять, не нужна ли тебе помощь. — Помощь? — Да, помощь. — Даже если и нужна. Ты не сможешь мне помочь, — юноша тихо выдохнул, смотря на своё отражение в чашке. — У тебя плохие отношения с семьёй? — произнёс Юнги и на долю секунды лицо Чимина исказилось, раскалывая маску спокойствия, что держалась всё это время. — Нормальные. — Уверен? — Мин сложил руки около лица, вглядываясь в эмоции танцора. Он избегал зрительного контакта и прятал появившееся напряжение. — Зачем ты спрашиваешь? — Чимин сжал пальцы, бесконтрольно впиваясь ногтями в кожу ладони. Юнги, должно быть, видел его насквозь, и от подобного ощущения юноша начинал нервничать. — Я хочу помочь. От Мина не ускользнуло движение, и под его взглядом танцор сильнее сжал пальцы, оставляя следы на собственной коже. Этот парень подобрался слишком близко. Он буквально стоял напротив зеркала, что отражало не только доступную миру картинку, но и пернатую, томящуюся в темнице, которая не может расправить крылья и взлететь. Она, эта пернатая, и есть его свобода — жертва жестокой судьбы. Кричащая, завывающая, просящая о помощи. И Юнги ходил рядом, дразнил, подпитывал очертаниями надежды, что наверняка всего лишь ложные, несущие в конечном итоге разочарование. Ему ведь не спастись, не вырваться из темницы, но как хотелось повестись и откликнуться на прикосновение чужой руки, что разжимала его хватку, опаляя ледяные пальцы. — Я понимаю, не просто выдавать секреты, если они являются огромными скелетами в шкафу, — он не убирал руку, накрывая ей небольшую ладонь Чимина. — Но порой лучше не держать всё в себе. Внутри появится гниль, которую будет не просто вытащить с годами. Юноша взглянул на Юнги, не переставая ощущать горячую руку на своих пальцах. Он никогда не мог подумать, что настоящий, согревающий огонь имеет синий оттенок. Чимин не ошибся — не сможет солгать, когда в глазах напротив столько огня, и не привычного испепеляющего, а дарящего лишь безграничное тепло и побуждение к доверию.

***

Чонгук находился в хорошем расположении духа. Он сидел в кафе недалеко от университета и ждал брата, болтая ногами под стулом. В прошлый раз им не удалось увидеться, поэтому встречу пришлось перенести. После общения с Тэхёном улыбка не сходила с лица. Юноша не мог не вспоминать красивый бархатный голос и неповторимый смех, услышанный в момент разговора. Художник не уходил из мыслей, а его цветочная пыльца будто до сих витала в воздухе, заставляя томно вздыхать и ожидать завтрашней встречи. От мыслей о Тэхёне отвлёк появившийся около столика высокий силуэт, в котором Чонгук узнал брата. Хосок, отодвинув стул, опустился напротив, убирая тёмную чёлку, упавшую на лоб, пальцами с чёрными пятнами рисунков. Он улыбнулся при виде младшего и протянул ту же руку, взъерошив его волосы. — Привет, мелкий, — хрипло произнёс парень, не переставая улыбаться и созерцать Чонгука, что с вихрами на голове был похож на растрёпанного воробушка. — Давно ждёшь? — Хён! — юноша поправил волосы, не сдерживая рвущуюся улыбку. Он был безумно рад видеть старшего. Их редкие встречи заставляли соскучиться. — Минут десять, — ответил Чонгук и положил руки на стол, восхищенно разглядывая брата. Хосок выглядел неизменно круто в своей кожаной куртке и с чернильными узорами татуировок, виднеющихся на руках и жилистой шее. — Я заказал тебе кофе. Скоро должны принести. — Ты знаешь, как порадовать своего хёна, Чонгук-и, — рассмеялся Хосок, невольно вгоняя юношу в краску. В ту же минуту к ним подошла официантка, оповещая о принесённом заказе и ставя на стол чашку чёрного кофе со стаканом фруктового фреша. Девушка улыбнулась, рассматривая Хосока, что закинул ногу на ногу, развалившись на стуле. Старший Чон передёрнул шеей, игнорируя её заинтересованность, и потянулся к чашке, делая глоток горячего напитка. Официантка, оставшаяся недовольной игнорированием со стороны столь привлекательного молодого человека, поклонилась и ушла. — Мой день стал определённо лучше, — сказал Хосок, держа в руке чашку, и улыбнулся, поймав внимание Чонгука, который старательно дул сок через трубочку. — Как дела на учёбе? Как твоя семья поживает? — последний вопрос заставил юношу нахмуриться и отпрянуть от напитка. — Мама до сих пор не хочет, чтобы я виделся с тобой… — он опустил глаза на ладонь Хосока, лежащую на столе. На его костяшках красовались кровоподтёки, а большой палец был обмотан бинтом. Парень на услышанное только хмыкнул и приподнял чашку к лицу для нового глотка. — Ты опять дрался? — Не опять, а снова. Некоторым мудилам нужно сломать хребет, чтобы они начали понимать слова, — Хосок поставил кофе на столик и потянулся к зубочисткам, обхватывая одну губами. — Но не об этом. Меня, знаешь ли, обижает то, что нам вечно приходится видеться тайком, — цокнул он. — Хён, — протянул юноша, чувствуя подкрадывающуюся вину. Чонгук не хотел расстраивать Хосока, но по-другому не получалось. Его семья была против общения братьев, обосновывая это плохим влиянием старшего Чона на сына. У Хосока была непростая жизнь, в ней присутствовали постоянные драки и посещения полицейского участка. Судьба распорядилась так, что младшему досталось всё: обеспеченные родители, хороший, уютный дом и качественное образование; он мог позволить себе дорогую одежду или же последний навороченный телефон, при этом не загибаясь на работе после учёбы каждую неделю. Хосоку не повезло так, как ему. Брат работал, вкалывал днями и ночами, выживал как мог без поддержки и уверенности в завтрашнем дне. Он из раза в раз поднимал себя с колен, бежал дальше, не обращая внимание на ноги, стёртые в кровь. Глядя на него, Чонгук восхищался, уважал, понимая, сколько миль ему пришлось пробежать и сколько он ещё пробежит, не жалея себя до последнего. Поэтому он не имел права осуждать — его жизнь не сравнится с той грязью, в которой приходилось вариться Хосоку. — Я недавно был на могиле, — внезапно произнёс Хосок, опуская помутившийся взгляд. — Думаю, мама хотела бы, чтобы ты посещал её могилу хотя бы раз в полгода, — на лице парня появилась значительная тень и, несмотря на то, что он говорил спокойно, в некоторой степени монотонно, Чонгук покрывался мурашками. Тема была тяжелой, в большей степени для старшего — он всегда уходил в себя, стоило им заговорить о матери. — Ты же знаешь, хён… — произнёс Чонгук, чувствуя появление щемящей боли в груди, но тут же замолк, увидев почерневшие глаза Хосока, устремлённые в его сторону. — Знаю, Чонгук, — он приподнял брови и хмыкнул. — Знаю, что ты отказался от неё так же, как, вероятно, хочешь отказаться от меня, — с долей обиды в голосе проговорил брат. — Пожалуйста, не надо так… — юноша почувствовал горький ком, образовавшийся в горле, и набежавшие слёзы, что являлись постыдной слабостью. Брат ненавидел, когда он плакал. — А разве я не прав? — Хосок был жесток, резал словами, прекрасно зная, какой юноша мягкий и податливый. Он хотел видеть в нём уверенность, хотел видеть силу, которыми никогда не обладал младший. — Не прав… — произнёс Чонгук, замечая издевательскую усмешку на губах Хосока. Ему было неубедительно, он раззадоривал и ждал. — Не прав! — громче и тверже прозвучал голос, отчего чужая усмешка превратилась в оскал. — Другое дело. Теперь хёну хочется верить тебе, — парень снова протянул руку и потрепал того по волосам. — Воробушек. Когда-нибудь ты обязательно станешь вороном, — и улыбнулся. Чонгук замер под тяжёлой рукой, наблюдая за широкой улыбкой, что появлялась так редко на его лице, после чего произнёс: — Я ни за что не подведу тебя, хён. — Вот и умница, — убрав руку, Хосок хрипло рассмеялся и устроился удобнее, оглядываясь, а Чонгук с покрасневшими ушами переключился на недопитый фреш. Было приятно слышать его смех. Он являлся родным, несмотря на то, что сильно изменился в звучании со временем, и отдавал воспоминаниями из детства — ветхими и далёкими. Детство для Чонгука сродни глуши, он мало что помнит, учитывая небольшой возраст и потрясения, свалившиеся на неокрепшее сознание, однако ясно знает, что Хосок и его улыбка непременно в ту пору сопутствовали и согревали. Мама много работала, чтобы содержать сыновей, поэтому нянчился с ним брат. По рассказам самого Хосока маленький Чонгук был его хвостиком, что цеплялся за старшего, не позволяя оставлять одного на долгое время. Они были неразлучны до трагедии, навеки сотрясшей их небольшую семью. Юноша не помнит себя в день, когда его с братом известили о смерти мамы, но помнит Хосока, в котором безвозвратно погасло солнце, как огонёк на закончившемся фитильке. Его улыбка была ломаной, он выдавливал её, чтобы не пугать младшего раздробленным сердцем. После похорон мамы братьев отправили в детский дом. Вторым и ещё более болезненным ударом для Чонгука стала разлука с Хосоком — его забрали в новую семью, оставляя старшего позади, подобно пережитку прошлого. Чонгук не хотел вспоминать, как ему было тяжело, как он выл по ночам, словно потерявшийся волчонок в поисках своей стаи. Хосок был всем миром для мальчишки, и этот мир так просто отняли, разрушили в один миг. Ему не нужны были игрушки, обилие сладостей и красивая комната в богатом особняке, ему нужен был брат, единственный родной человек, в чьих объятиях он ощущал себя дома. С тех пор много чего поменялось, они выросли и сильно изменились. Хосок ворвался обратно в его жизнь так же резко, как ушёл из неё. И, по правде говоря, Чонгук не сразу принял его нынешнего и совершенно другого: сильного, окрепшего, уверенного в себе и способного идти по головам. Порой брат пугал юношу каплями крови на одежде и непроглядной чернотой радужки, что, расползаясь, казалась отдельным существом, поселившимся в его теле. Младший не решался вдаваться в подробности, ибо боялся правды, хоть и предполагал вероятные причины. Вопреки годам, Чонгук не переставал любить брата, чувствуя нерушимую связь и плечо, о которое можно опереться. Связь со временем только окрепла, и, невзирая на то, что их раскидало в разные стороны, они до сих пор были единственными родными людьми друг для друга. Они были семьёй. Когда напиток закончился, юноша отодвинул стакан и потёр кончик зачесавшегося носа. Тишина затянулась. Хосок по-прежнему сидел напротив, не прикоснувшись к остаткам остывшего кофе, и молчал. — Хён… ты чего? — младшего напрягла злость на лице брата, проявившаяся в сдвинутых бровях и рваном дыхании. Хосок стремительно мрачнел, на его шее вздувались вены. Не ответив, он сжал челюсти, отчего желваки заходили по скулам. Воздух сгущался в агрессии. Хосок злился, глаза темнели сильнее и сам мрак забивался в его поры. Чонгук не понимал источника реакции, поэтому обернулся в сторону, куда смотрел брат. За столиком около окна он рассмотрел Юнги. Парень сидел в компании светловолосого юноши, чьи черты казались смутно знакомыми. — Чонгук-и… — протянул старший неузнаваемым голосом, заставляя кровь стыть в жилах. — Ты знаешь, кто сидит за тем столиком? — юноша повернулся обратно, на автомате отрицательно мотая головой. — Кто, хён? — негромко спросил младший. Хосок сощурился, неотрывно следя за каждым движением чужого столика. Взгляд не был направлен на Юнги, он цеплялся остриём за спину светловолосого юноши. — Выдорок ублюдка, что убил нашу мать, — после этой фразы Чонгук больше не видел перед собой брата — изголодавшийся монстр сверкал клыками и заходился слюной. — Пак Чимин, — низко добавилось в конце подобно рычанию. Хосок наклонил голову в бок, искажая губы в оскале и заставляя Чонгука впервые по-настоящему испугаться.