Дети искусства

Чонгук сидел на стуле, направляя взгляд на стоящий рядом мольберт, от которого доносился скрежет карандаша о бумагу. На него устремилась пара жёлто-карих глаз — художник внимательно считывал черты его лица, не прекращая делать набросок. Юноша не отрывал восхищённого взгляда от Тэхёна, который был необычно серьёзен. Каждое движение выражало сосредоточенность, весь вид показывал полное погружение в работу, и Чонгуку думалось, что именно так создаются шедевры. Обычно рисование Чону давалось тяжко, процесс был сложным и непонятным, ради достижения хорошего результата стоило изрядно попотеть, отсидеть весь зад, да и потерять последние нервы, однако руки Тэхёна так легко двигались, выводили линии, чётко зная своё дело, что и самому юноше казалось это до невозможности простым. Он с замиранием дыхания следил за ловкостью и проявлением мастерства, пленяемый глубокими глазами художника в процессе творчества. Чонгук не видел происходящего на листе, скрытом мольбертом, но наверняка знал, что создаётся нечто прекрасное. Юноша сильнее выпрямился, желая предстать перед Тэхёном в лучшем ракурсе, ему было слегка неловко, в некоторой степени неуютно, но он тщательно старался это скрыть. — Расслабься, — Тэхён сощурился и повернулся к Чонгуку. — Я уже закончил делать набросок. Его сосредоточенность сменилась на расслабленную улыбку, парень поднялся из-за мольберта и вытянулся, протягивая руки к потолку. Юноша замер, наблюдая за тем, как поднимается край кремовой футболки, оголяя участок загорелого живота, и как падают золотистые лучи, подсвечивая мягкую, наверняка гладкую кожу. Ему захотелось протянуть руки и уткнуться носом в ткань футболки, почувствовать приятный запах тела и ощутить ту самую гладкость на кончиках пальцев. От этих мыслей он сглотнул и, покраснев, отвернулся. — Ты можешь взглянуть, если интересно, — уголки губ художника, заметившего неотрывное внимание Чона на своём теле, поползли вверх. Наивность, борющаяся с желанием и перерастающая в смущение, забавляла Тэхёна, однако он не мог отрицать того, что ему был приятен взгляд с подобными составляющими. — А, да, — Чонгук наклонил голову, разминая шею, и поднялся на ноги. Тэхён поправил русую чёлку, торчащую сегодня из-под жёлтого берета, и отошёл чуть дальше от мольберта. Едва дыша, Чонгук прошёл мимо художника и направил взор на работу, где на белом листе был изображен карандашный набросок. Он узнавал в нём себя, линии были тонкими и аккуратными, они с точностью огибали черты его лица, в штрихе ощущалась трепетность и даже некоторая нежность. Юноша слегка приоткрыл рот, наблюдая за творением и представляя, каким может выйти конечный результат. — Это очень красиво, — краснея, вымолвил Чонгук, не прекращая рассматривать набросок. Художник, наблюдающий за его реакцией, улыбнулся. В эмоциях Чонгука замечалась искренность. В больших тёмных омутах можно было увидеть отражение окружающего мира — без подделки и ненужной лепки непонятных форм, без наигранных чувств и никому не нужного эпатажа. Юноша виделся ему настоящим, в своей неловкости, в постоянном смущении, в робких фразах, которые так нравились Тэхёну. — В цвете твой портрет будет выглядеть ещё лучше, — Тэхён шагнул ближе, отчего красный на щеках Чона стал более насыщенным. Смущённый юноша не смог сдержать улыбки и, не смотря художнику в глаза, произнёс: — Мне кажется, любой портрет, нарисованный тобой, будет выглядеть прекрасно. — Любой? Возможно, — не скромничая, хмыкнул парень. — Только этот будет особенным. — Почему? — Потому что ты особенный. Чонгук посмотрел на Тэхёна, чувствуя мурашки, бегающие по телу от сказанной им фразы. Ему хотелось верить — в те минуты юноша действительно ощущал себя особенным. — Преподаватель Ким доверяет тебе ключи от кабинета? — спросил Чонгук, меняя тему, пытаясь избавиться от посетившей его неловкости, потому как Тэхён не отводил прямого взгляда и под ним тело начинало потряхивать. — Да, у нас с преподавателем Кимом хорошие отношения, — парень отошёл к окну, отодвигая белоснежные занавески. — Я очень часто заканчиваю работы вне пар, иногда начинаю новые. Мои руки порой трудно остановить, — он улыбнулся, оборачиваясь. — Они рисуют без остановки, и тогда моя спина начинает говорить что-то типа: «Эй, мистер правая и миссис левая, не могли бы вы притормозить, а то скоро такой горб вырастет, что посоревнуется с горой Фудзияма». Чонгук улыбнулся, сказанное его забавляло. — Такие работы стоят немалых трудов, — юноша вновь взглянул на мольберт, рассматривая карандашные линии. — Я видел несколько твоих картин, кабинет преподавателя Кима увешан ими. — Просто он видит в них то, чего зачастую я сам не вижу, — Тэхён, опираясь ладонями о светлый подоконник, сел на край. — Он поражается моему цветовому видению, говорит, что я умею совмещать несовместимое, на что я ему обычно отвечаю, что это вовсе не я, — парень вытягивает вперед руки, чуть растопыривая пальцы. — Это всё они, моя ценность и мой неуправляемый источник творчества, — художник широко улыбнулся. Чонгук смотрел на улыбку, потом на его пальцы, понимая, что Тэхён не только ребёнок солнца, но ещё и дитя искусства, творящее своими руками не менее прекрасное искусство. Парень, всё ещё сидя на подоконнике, обернулся к окну. Послышалось завывание ветра и шум вздымающихся рыже-осенних листьев. По стеклу поползла первая капля дождя. Чон тоже подошёл к окну, наблюдая за заволакивающимся серостью небом. Шум становился всё громче и вскоре они наблюдали за ливнем, капли которого прозрачным бисером стучались в стекло. — Нужно закрыть окно, иначе не избежать нам швабры и тряпки от такого косого дождя, — Тэхён потянулся к открытому верхнему окну. Чонгук шагнул в сторону парня, будучи чуть выше, без особого труда закрыл его и, опустив взгляд, осознал, что находится в опасной близости от лица Тэхёна. Медовые глаза раскрылись чуть шире. Дыхание из приоткрытых персиковых губ обдало сладким жаром губы Чонгука, и он не хотел отстраняться. Желание прикоснуться вновь кололо кончики пальцев, юноша был готов ему поддаться. Тэхён с чуть порозовевшими щеками и длинными подрагивающими ресницами завлекал, выделяясь на фоне белоснежных занавесок. Чонгук хотел двинуться вперед, за порывом, охватившим его сознание манящими лепестками цветов, в последний момент останавливая себя, не рискуя испугать и потерять только появившийся, пока ещё шаткий мост на пути друг к другу. Он шагнул назад, отворачивая голову, но сразу же чувствуя тепло изящных ладоней на своих щеках, что поворачивали его обратно. Тэхён был тем, кто не побоялся ступить на этот мост, пройдя уверенным шагом на другую сторону; он поцеловал его. Поцеловал так, что у Чонгука закружилась голова, так, что он захлёбывался в карамели его губ, захлёбывался, но тянулся в ответ. Юноша прикасался ладонями к кремовой ткани футболки художника, вдыхал потоки пыльцы, не веря сладости поцелуя с привкусом персиков — сочных, сахарных и до безумия вкусных. Художник с начала года наблюдал за Чонгуком: когда они впервые пересеклись в коридоре, потом в столовой и на лестнице — Тэхён всё это время не переставал смотреть. Чонгук притягивал, и он не знал, как это объяснить — чувство чего-то родного и неподдельного исходило от юноши; его словно дёргали за привязанную нить, конец которой находился в руках Чонгука, и всегда, когда юноша появлялся, нить натягивалась, заставляя подойти ближе. И, кажется, сейчас он дорвался — близость была запредельная, она обжигала горячими и сухими губами Чона. Тэхён не боялся обжечься, потому что тоже пылал. Руки юноши невесомыми прикосновениями касались его спины, заставляли задыхаться от жара. Чонгук всё это время думал, что он следил за прекрасным художником, но на деле совершенно не замечал, как сам прекрасный художник непрерывно наблюдал за ним. Тэхён тяжело дышал и смотрел в мерцающие чёрные омуты. Юноша покраснел, хватая воздух ртом и отпуская художника, отшатнулся назад. Чона посетило смятение, он словно не понимал, что произошло. Опьяненный чувствами, юноша впервые их испугался, ведь Тэхён, похоже, так же, как и он, был опьянён. Перед ними была одна пропасть на двоих, и пока они не до конца понимали её смертельной глубины. В кабинет зашёл преподаватель Ким. Мужчина посмотрел на силуэты двух студентов, после перемещая взор на мольберт с карандашным изображением Чонгука. Сжимая в руке пакет с художественной бумагой, он издал смешок — понял, что ему не показалось.

***

Юнги стоял около ворот университета, поглядывая на время и ожидая Чимина. Их разговор в кафе закончился решением о встрече на следующий день. Мин видел, что юноше есть что сказать, и он хотел это услышать. Его не покидали мысли, связанные с семейством Пак, учитывая то, что он не появлялся в особняке с того самого дня, как побывал в комнате Чимина. Госпожа Пак перенесла занятия, ссылаясь на простуду дочери, и Юнги настойчиво думалось, что дело далеко не в простуде. Им наверняка было что скрывать, отчего парень, предчувствуя что-то неладное, не мог успокоиться. В дверях университета показался Чимин, юноша быстрыми шагами направлялся к ждущему его парню. Мин видел, как он боязливо осматривается по сторонам, сильнее натягивая капюшон, будто желая скрыться от внешнего мира, а может, от чужих глаз. Худой силуэт юноши настиг его довольно быстро, и через минуту они уже вместе шли по дороге, удаляясь от здания. — Одна пара, не более, — произнёс Чимин, прижимая сложенные руки к грудной клетке. Юнги улыбнулся, невольно приковывая к себе взгляд светловолосого юноши, после чего ответил: — Как скажешь, — останавливаясь на светофоре, он убрал руки в карманы. Замигал зелёный свет, и парень двинулся дальше по переходу, Чимин следовал за ним. — Даже не спросишь, куда мы идём? — спросил Юнги, поворачивая голову к спутнику. — Куда мы идём? — без особого энтузиазма пробормотал светловолосый. Парень хмыкнул, оставляя вопрос без ответа и поворачивая в закоулок. Ускорив шаг, он слышал, как юноша наращивал темп вслед за ним. Минуя обшарпанную дорогу и разрисованные стены, Юнги приблизился к огороженному зданию, обходя территорию ограждения и останавливаясь около не так давно поставленного забора. Схватившись руками за верхушку, он с лёгкостью перепрыгнул через него, отряхивая руки и ожидающе поглядывая на Чимина, который остался на противоположной стороне. Юноша нахмурился, осматривая выстроенную преграду и рассчитывая прыжок. — Не бойся, я тебя поймаю, — успел сказать Юнги перед тем, как заметил рюкзак, летящий через забор в его сторону. — Лови, — ответил Чимин, вскарабкиваясь на забор и с особой ловкостью перекидывая ноги, после чего бесшумно прыгая на землю и выхватывая пойманный Мином рюкзак. — И для этого ты сорвал меня с пары? — оглядев здание заброшенного магазина, с долей апатии вымолвил юноша. — Я хочу тебе кое-что показать. Идём, — Юнги подошёл к двери стеклянного, полуразбитого магазина, дергая за ручку. Дверь поддалась, открываясь для пришедших посетителей. Они зашли внутрь, где было темнее, чем снаружи. Чимин стал осматриваться, замечая полки, на которых лежали запылившиеся диски, где-то порядком разбитые, а также раскиданные по не менее пыльному полу. Недалеко от них лежала гитара с парой порванных струн, а посреди небольшого помещения стояло пианино. Светловолосый юноша ступил вперед, рассматривая в прошлом дышавший звуками музыкальный магазин. От всякого его шага или движения поднимались крупинки пыли, доказывающие заброшенность, точнее — приход иной жизни: тихой и пустующей, где главные хозяева — темнота, разруха, пыль и призрачное звучание жившего когда-то по-иному магазина. Юнги прошёл к пианино, усаживаясь и располагая пальцы на клавишах. Из-под его рук потекла музыка, обволакивая, заставляя юношу замереть на месте и повернуться в сторону играющего. Чимин смотрел на Мина, понимая, что парень посещает это место часто — пианино было единственным, где не виднелось пыли, и хоть оно тоже казалось старым, несколько обшарпанным, оно не являлось частью запылившегося прошлого, потому что Юнги одаривал новой жизнью. Звуки пианино заполняли юношу, забиваясь под кожу, следуя по венам, распространяясь по артериям. Сердце танцора билось быстрее — в такт движениям пальцев музыканта. Он чувствовал, как нарастает ноющая буря, которую хотелось выплеснуть в плавных движениях и высоких прыжках, в более сильной боли разбитых ногтей и стёртых в кровь пальцев — ему хотелось танцевать. Он скучал по долгим вечерам в зале и изматывающим репетициям, понимая, что месяц запрета будет для него мучительным и невыносимо долгим. Убрав пальцы с клавиш, Юнги посмотрел на юношу, который неподвижно стоял рядом. В тот миг Чимин показался ему взволнованным, он с трепетом смотрел на музыкальный инструмент, словно видя в нём нечто другое, что непременно волнует и не даёт спать по ночам. Мин подвинулся ближе, всматриваясь в серые глаза, которые будто изменили оттенок. Скорлупа юноши дала трещину, точно треснувший орех, что вот-вот — и расколется насовсем, оголяя спрятанный, скрытый от глаз плод. — И давно этот магазин в таком состоянии? — негромко пробормотал Чимин, отворачиваясь от синевы глаз музыканта. — Не знаю, — Юнги пожал плечами. — Я уже нашёл его таким, — он вытащил из кармана куртки пачку сигарет, а вслед за ней зажигалку, прикуривая. — Мне кажется, что это удивительное место, — выдыхая дым, музыкант вновь устремил взгляд на юношу. — Ты можешь тут отдохнуть от людей, постоянной суеты, почувствовать себя частью забвения и в то же время ощутить нескончаемую память, которая существует в звучании пианино. Чимин вытянул руку, прикасаясь пальцами к клавишам, осторожно следуя по нотам, будто пытаясь таким образом ощутить подтверждение слов парня. — Думаю, ты тоже это чувствуешь, — продолжил Мин, наблюдая за его действием. — Что именно? — также тихо проговорил светловолосый, как будто боясь потревожить общую воцарившуюся тишину в магазине. — Вечность. Юноша занёс руку над очередной клавишей, раздумывая над сказанным, а после опуская палец. Пронёсся голос пианино — одна из нот, которая заговорила, слагая о той самой вечности, хранящейся в её звуке. — Это здание в любой момент могут снести. Что будешь делать тогда? — Чимин убрал руку, точно обжигаясь. — Жить дальше, — музыкант встал из-за пианино, выпрямляясь в полный рост. — Думаю, судьба ещё умудрится предоставить мне подобное место для раздумий, — наклонив голову вперед, Юнги стал разминать шею. — И переосмысления всего пройденного дерьма. — Судьба? — Чимин ухмыльнулся. — Она несёт за собой только рождение, болезни, страдание и смерть. Думаешь, хватит времени на раздумья? — юноша не переставал ухмыляться, словно показывая, что знает об этом больше, чем сам Мин. — Опомниться не успеешь, как она поломает тебя и без жалости вырвет крылья, чтобы ты никогда не смел летать над только и умеющими ходить людьми. Юнги смотрел на Чимина: за ухмылкой, появившейся на бледном лице, скрывалась лишь бесконечная боль, и как бы юноша не старался её спрятать, засунуть в самый дальний угол, она всё равно выползала наружу. Мин её ясно видел, хоть юноша и был хорошим актёром, прячущим все эмоции за маской равнодушия, Мин всё равно видел, что внутри у него океаны горечи, а снаружи проливы из высохших слёз. — Тебе никто не мешает бежать, пока все идут, идти, пока все ползут, — Юнги снова выдохнул дым, сжимая сигарету меж пальцев. — Я не думаю, что это повод сдаваться. — А если выбора нет? Если ты только и можешь, что идти, влачиться по проклятому пути, что выбрала тебе судьба? Что тогда? — юноша, раскрыв глаза чуть шире, поднял их на Юнги; кричащее отчаяние промелькнуло в его произнесённых фразах. — Тогда нахуй эту судьбу, — кинув окурок, Мин размазал его ногой по грязному полу. — Нахуй всё то, что не позволяет тебе летать. Чимин хмыкнул, опустил голову, будто расстроенный полученным ответом, и сел спиной к пианино, произнося: — Моя мать однажды подумала так же. И теперь она в могиле, — Чимин отрешённо убрал обесцвеченные пряди с лица, сгорбившись и склоняясь вниз корпусом. — Судьба сломала её, оставила лишь никчёмную оболочку, только вот и та безвозвратно ушла в землю. Она пыталась бороться, но, знаешь, — его губы исказились в болезненной улыбке. — Все попытки были жалкими и бесполезными, потому что она такая же — жалкая и бесполезная. Её судьба быть такой и она ничего не смогла с этим поделать, — выдохнув, он убрал руки в карманы джинсовой куртки и выпрямился. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю, — Юнги отошёл к полуразбитой стеклянной витрине, откуда в тёмное помещение магазина приходили полоски белого дневного света. — И я уверен, что бегущему представится способ взлететь. — У него нет крыльев. — Он может их сделать, нужно лишь желание, — Мин повернул голову. — Желание жить счастливо, Чимин. Юноша отвернулся, разворачиваясь к Юнги спиной и утыкаясь взглядом в черно-белые клавиши. В горле образовался тяжёлый ком, неприятно саднящий и не дающий нормально вздохнуть. Чимин и без него все это прекрасно знал, но что мог с этим поделать? Жить счастливо — не про него. С самого рождения он не знал значение слова «счастье», как бы ни стремился, как бы ни хотел познать его — не получалось. Он не мог быть счастливым, зная, какую жизнь проживает и какую наверняка ему нужно будет прожить. Юноша видел себя таким же жалким и никчёмным, поэтому не пытался пробовать бежать. О свободном полёте он мог только мечтать. К нему подошёл Юнги, опуская руку на вновь сгорбившуюся спину. — Ты — не твоя мать, Чимин, — сжав плечо юноши, проговорил парень. — Ты точно хочешь и наверняка можешь бежать и, если не справляешься сам — просто попроси меня о помощи. Я думаю, что мы обязательно слепим эти блядские крылья, — после чего он хрипло засмеялся, заставляя Чимина, наклонив голову назад, застыть с румянцем на щеках от столь ослепительной, но странной улыбки. Парень сел рядом, поворачиваясь к пианино и снова начиная играть. Юноша наблюдал за длинными пальцами, ловко двигающимися по клавишам, и думал: счастлив ли сам Юнги?

***

Тяжёлый ботинок занёсся над грудной клеткой и резко опустился на ребра. Послышался хруст хрупких костей и болезненное завывание. Удар повторился, приходясь по ногам, потом вновь и вновь по ребрам, которые не выдерживали силу и один за другим начинали ломаться. Лежащий на земле парень, усыпанный кровоподтёками и испачканный в собственной крови, с трудом разлепил заплывшие глаза. Перед ним возвышался силуэт Хосока, который в ночи являлся сгустком черноты, обрамляемым жёлто-коричневым освещением фонаря. Парень захрипел, пытаясь отползти, но очередной безжалостный удар ботинка пришёлся по лицу. Он завыл, желая прикрыться руками, однако Хосок стал осыпать его пинками. — Давай, — обрушился резкий удар по голени. — Скули, ведь ты только это и можешь, шавка, — поставив ногу на чужое лицо, Хосок усмехнулся. — Как думаешь, сколько денег мне заплатят за твой поганый язык? — Хосок… я не… — его речь прервал удар в солнечное сплетение, изо рта вырвался хрип. — Попробуй сказать что-нибудь убедительное, — исказив губы в подобии улыбки, Чон присел на корточки. Парень продолжал хрипеть, хватая окровавленными губами обжигающе-холодный воздух. Хосок со скучающим видом посмотрел на его скривившееся лицо. — Вот видишь, ты даже этого не можешь. Парень на асфальте содрогнулся, потянувшись рукой к массивным ботинкам с пятнами крови. Хосок оскалился, выпрямляясь в полный рост и наступая на пальцы, на что парень сморщился, издав громкий хрип. Чон, замахиваясь, произнёс: — Извини, но я буду рад получить круглую сумму за твою шкуру, — и ударил по лицу, заставляя лежащего отключиться. Наклонив голову вправо, затем влево, Хосок размял шею, после, схватившись за чужую ногу, потащил тело по асфальту к недалеко стоящему мусорному баку. — Тебе стоит благодарить меня, — он кинул тело в мусор. — Я вернул тебя домой. Отряхнув руки, Хосок откинул назад чёлку и посмотрел на время. — Провозился с этим отбросом целых полчаса, — недовольно протянул Чон, зажимая сигарету меж зубов. Её красный огонёк загорелся в темноте. Хосок пошёл прямо, выдыхая струйки дыма и мигая ярко-красной искрой. Чем дальше он шёл, тем темнее становилось. В домах, мимо которых он проходил, редко виднелся свет. На улице пахло сыростью, плесенью и мусором. Под ноги попадались пустые банки из-под напитков и стеклянные бутылки. Чон давил их ботинком, либо пинал со всей злостью и ненавистью, что кишели и разъедали опарышами изнутри. Он вышел на дорогу, где мутным освещением подсвечивались грязные стены зданий, и направился к захудалому круглосуточному ресторанчику, вывеска которого мигала через раз, падая бледно-зелёным отсветом на улицу, что пустовала в столь поздний час. Кинув на асфальт окурок и открыв дверь, парень зашёл внутрь и осмотрелся. Людей было немного, пьяный хохот и шум бессмысленных разговоров блуждали по помещению, перебивая звук висевшего на стене телевизора. Сев за небольшой столик, Чон сделал заказ подошедшей хозяйке и посмотрел на перепачканный кровью рукав. Недовольно цокнув, он закатал его, оголяя кожу руки, усыпанную чёрными татуировками. Хосок снова принялся разминать шею, припоминая, как недавно сидел так же с братом в ожидании заказа. В голове всплыли сообщения от Чонгука, которые он так и не успел прочитать, поэтому парень выудил телефон из кармана кожанки, проводя пальцем по дисплею. Мелкий: «Хён, у тебя всё в порядке?» Мелкий: «Чем занимаешься?» Мелкий: «Как проходит день?» Хосок хмыкнул. Видимо, в кафе он слишком сильно перепугал Чонгука, потому как юноша теперь постоянно ему написывал, интересовался делами и самочувствием. Такое бывало, когда младший видел переломы брата или узнавал о задержании в полиции. Он сильно переживал, засыпал кучей сообщений с бесконечными вопросами. В кафе же, увидев сына председателя Пака, Хосок не смог сдержаться, показывая настоящего себя и ту ненависть, которая изо дня в день не прекращала множиться. Чонгук стал свидетелем этих эмоций, но Хосок не жалел о том, что перепугал впечатлительного брата — он должен был понимать причину подобной реакции. Ему в любом случае нужно было нарастить панцирь: юноша слишком наивен для жизни, где никто не щадит ни мнения, ни чувств, ни здоровья окружающих. Мягкотелым в таких условиях, увы, не выжить. Положив телефон на стол и так и не ответив на сообщение, Хосок налил себе принесенное соджу в рюмку, тут же выпивая и наливая вторую. Голова была тяжелой. Хотелось избавиться от этой тяжести, как и от огромной дыры, пробивающей его чёрное сердце. Он смирился с тем, что ему уже почти ничего не помогало: наркотики, алкоголь, девушки — он перепробовал всё, но ничто не удовлетворяло так, как чужая кровь на ладонях. Ему нужна была жертва, он хотел слышать крики, хотел упиваться страхом и наслаждаться мольбой о пощаде, и из раза в раз он представлял, как кричать будут те, кто сделали его таким. Всё семейство Пак, что так поступило с ним, с его братом и не видящей ничего, кроме работы, матерью. Когда его известили о смерти, а точнее о самоубийстве, Хосок не мог поверить в пришедшую реальность. Он знал, что мама никогда бы не лишила кого-то жизни и никогда бы сама не оставила их с братом. Чон помнил, как она много работала, безумно уставала, чтобы прокормить своих детей, и как при этом возвращалась с улыбкой, не показывая детям усталость, что порой заставляла валиться её с ног. Хосок это видел, поэтому старался помогать ей во всём, следить за маленьким братом и получать только хорошие оценки в школе. Он мечтал изменить их жизнь, в будущем купить маме дом, заваливать любимыми цветами каждые выходные и приезжать с братом к ней на лимонный пирог, который умели готовить только её нежные руки, балуя по праздникам или на Новый год. Жизнь их семьи могла сложиться иначе: мама могла бы улыбаться, показывая красивые ямочки на щеках, могла бы обнимать и целовать их перед школой, утирать братьям слезы от противных ушибов и ссадин, могла бы быть рядом и просто жить. Но она мертва. Её убили, и Хосок никогда не простит этому ублюдку смерть своей матери. Хосок сразу же понял, что это был он. Пак Дэльхун — глава ненавистного семейства. Мама постоянно нянчилась с его сыном, потому что родителям не было дела до своего ребёнка. Он знал по её немногословным рассказам, что мужчина — тиран, не раз доводивший жену до нервного срыва и попыток самоубийства. Мужчина жестоко обращался со всеми членами семьи и не раз поднимал на них руку. Прислуге тоже иногда доставалось, и мама не была исключением — Хосок однажды видел уродливый синяк на руке женщины, который она прятала под длинным рукавом кофты. Дэльхун платил немаленькие деньги, поэтому ей приходилось терпеть. Из-за Дэльхуна Хосок был для всех сыном убийцы. И как он терпеть не мог детей в детдоме, когда после похорон его и Чонгука сбагрили в это ужасное место из собственного дома. Он ненавидел, потому что они называли маму убийцей. Злился и бил любого, кто смел смеяться над ним и его братом или открывать рот в сторону их семьи. Уже тогда Хосок начинал по-настоящему желать мести, представлял, как уничтожит собственноручно каждого. Когда у него забрали и Чонгука, ему окончательно сорвало крышу: он постоянно дрался, разбивал ребятам носы, выбивал зубы и ломал конечности, потому что они все поголовно смеялись, издевались и кричали о произошедшем убийстве, которого мама вовсе не совершала. Жизнь научила его разбивать костяшки и ломать чужие позвоночники, выживать на улице, красть и полагаться только на самого себя. После детдома ему было трудно и со временем не становилось легче — время несло за собой гнёт прожитого и бессмысленную пустоту проживаемого. Чоном двигала только одна цель — месть, она единственная скулила в нём и требовала крови. Она кормила голодного монстра мясом — кровожадными картинками, что обязаны явиться в реальности. Хосоку нечего было терять — он потерял всё, над ним навеки погасло солнце и потухли звёзды, и теперь он был готов потушить их для остальных. После четвёртой рюмки парень стал поглощать горячую лапшу. Голод, скрутивший желудок ранее, постепенно начинал уходить. Чон открывал рот, чтобы горячая лапша успевала хоть немного остыть. В забегаловку зашли новые ночные посетители, увеличивая шум и привлекая внимание немолодой хозяйки. Сзади послышались пьяные изречения и вскоре на Хосока, не устояв на ногах, свалился пьяный мужчина. Своими неловкими и толстыми руками в попытке подняться он опрокинул на парня горячую тарелку лапши, отчего Чон зло зашипел, поднимаясь со стула и отталкивая его от себя. Толстяк не удержался и свалился задом на пол под смех своих не менее пьяных дружков, следом сердито прорычал: — Ах, ты сопляк! Дворовый щенок! — поднимаясь с пола, он пошатнулся и снова упал на зад. — Блять! Как таких только земля носит! — его толстое лицо перекосилось из-за недовольства, а пьяные выкрики привлекли внимание других посетителей. Хосок сжал челюсти — бульон обжёг ему руку, из-за чего кисть покраснела, начиная неприятно ныть. — Завали ебало, — прохрипел Чон, стряхивая с себя остатки лапши. Ему дико хотелось разбить его голову о ближайший угол стола, однако он старался сдерживать себя, не желая привлекать ненужное внимание. — Что ты сказал? — мужчина покосился на своих дружков, которые изменились в лицах после слов парня, смотря на него более враждебно, чем раньше. — Вы это слышали? Сукин сын, да как ты смеешь мне такое говорить! Отброс, ты не смеешь на меня даже взгляда поднимать! — икнув, он снова пошатнулся, но на этот раз удержался на ногах. — Я… я вообще-то! Да ты знаешь, кто я?! — Я же попросил завалить ебало, — парень начинал закипать. Шумно выдохнув, он вытащил деньги из кармана, кинул их на столик и забрал телефон. — Что ты там вякнул? — толстяк отшатнулся ближе к нему. — Это тебя так твоя мать научила общаться? — он гадко усмехнулся, сияя лицом, блестящим от жира. — Боюсь представить, у кого мог уродиться такой выродок, — посмотрев на собутыльников, он заржал, понимая, что те оценили его остроумность. Услышав его слова, Хосок не выдержал и толкнул ногой толстяка в живот. Мужчина повалился на пол. Чон накинулся на него с кулаками, разбивая и без того разбитые костяшки о его твердый лоб и большой нос, пачкаясь в нахлынувшей крови. — Ты пожалеешь о том, что посмел упомянуть своим грязным ртом мою мать, — с яростью продолжил забивать его Хосок, словно свинью на убое. Чон был готов разорвать его на куски за пару фраз, что доводили до бешенства. Мужчина валялся без сознания, когда парня, трясущегося в ярости, оттащили от тела. Он надрывно дышал, сжимая руки в кулаках, с которых стекали бордовые капли крови. Никто не смел порочить имя его матери, никто не смел её упоминать в таком контексте — Хосок рискнул бы убить любого. Посетители косились на окровавленное тело, лежащее без сознания на полу. Хозяйка убежала вызывать полицию, кто-то звонил в скорую. В образовавшейся тишине были слышны лишь звук телевизора и шумное дыхание парня. Хосок повернул голову к экрану, где мелькала яркая картинка с широко улыбающимся Пак Дэльхуном, который давал интервью телеведущей. — Что вы можете сказать по поводу аварии, случившейся напротив вашей компании? Вы наверняка слышали об этом. — Безусловно. Я глубоко соболезную женщине, что потеряла мужа и ребёнка в этой аварии. К сожалению, вы сами знаете, в каком состоянии находился тогда мужчина. Алкоголь хорош только в пределах разумного и при наличии обстоятельств, позволяющих выпить. Эта опрометчивая ошибка стоила ему своей жизни и жизни сына… Семья — это самое главное, что может быть. Берегите её, пожалуйста. Хосок, не отрывая взгляда от экрана, засмеялся, заполняя громким смехом помещение, где царило молчание. Люди, без того косившиеся на него, раскрыли глаза шире, удивляясь и пугаясь представшему перед ними безумцу. — Я знаю, что и вашу семью трагедия не обошла стороной. Мои соболезнования. Как поживает ваш старший сын? Насколько я знаю, он недавно вернулся с обучения за границей. — С ним всё хорошо, — мужчина улыбнулся шире. — Сейчас он получает высшее образование на родине. — Думаю, ваши дети счастливы иметь такого влиятельного и разумного отца. — Им виднее, — мужчина засмеялся, вызывая улыбку у телеведущей. — Но, в общем-то, да. Мой сын и моя дочь — единственные, чьё счастье мне будет непременно важно. На экране появилась семейная фотография, точно сделанная недавно, где отдельным светлым пятном выделялся сын Пак Дэльхуна — бледный, с кривой натянутой улыбкой, непохожий ни на кого из рядом сидящих. Хосок, не прекращая смеяться, зацепился за него взглядом. — Я знаю, где твоё слабое место, Пак Дэльхун, — он не прекращал смеяться, смотря на экран, пока на его руках начинала запекаться кровь. Хосок осознавал, куда стоит бить в первую очередь.