Дети искусства

Чуть сгорбившись и прикрыв веки, Юнги играл на пианино. Его длинные пальцы ловко бегали по клавишам, одаривая молчание заброшенного магазина волнительной игрой и красочными оттенками звука — плывучими изображениями, погружающими слушателя в мир чувств и слагаемых эмоций. В небольшом помещении у Юнги был только один слушатель. Чимин сидел подле музыканта, наблюдая за игрой и сжимая покрасневшие замёрзшие ладони, на которые абсолютно не обращал внимания. Его дыхание было тихим, практически бесшумным, при выдохе изо рта выходил пар. Осень с каждым новым днём дарила всё больше холода, который особенно ощущался в стенах неотапливаемого магазина. Но Чимин ни капли не жалел, что ему приходилось мёрзнуть — юноша был готов вытерпеть холод, лишь бы не возвращаться на унылые университетские пары, лишь бы снова не оставаться одному и не захлёбываться в болоте своих мыслей. Тем более игра Юнги на пианино действительно стоила отмёрзших пальцев: она была несравнимо прекрасна, разве что могла посоревноваться со звучанием маминых мелодий, но Чимин старался об этом не думать; призраки прошлого должны были оставить его хоть ненадолго. Это была их третья встреча в музыкальном магазине. Сегодня они снова прогуливали пары, чтобы оказаться в помещении, где царствовало молчание, летала пыль и ощущалась недостающая ранее доля спокойствия. Чимин сам не понимал, почему продолжал приходить сюда в компании музыканта, но в такие минуты, как сейчас, он не думал о времени и позволял себе расслабиться. Тревога покидала его, будто не смея пройти через стены и оставаясь где-то среди улиц большого города. Во время встреч с Юнги он начинал забываться, погружаясь в происходящий момент, отчего жизнь вне этого небольшого, немного тусклого помещения казалась ему даже далёкой. Юноша поёжился, сильнее прячась в синее пальто, которое было больше как минимум на один размер, оно словно пыталось поглотить его своей неплотной тканью. Чимин шмыгнул носом и спрятал руки в торчащие из-под под пальто рукава пушистого свитера, а Юнги, услышав рядом с собой шмыганье, прекратил игру на пианино и, повернувшись, спросил: — Замёрз? — Немного, — ответил Чимин, продолжая прятать ледяные кончики пальцев. — Давай сюда, — музыкант перехватил его руки, сжимая в тёплых ладонях, после чего поднёс их ко рту. — У тебя нос красный, ты так можешь заболеть, — согревая горячим дыханием, вымолвил он. — Я в порядке, — танцор поджал губы, наблюдая за его действиями. — Я заметил, — Мин не прекращал сжимать небольшие ладошки юноши, тем провоцируя розовый румянец на его щеках. Юнги был очень тактильным. Вернее, он очень любил тактильность. Чимина зачастую это смущало, он не был приучен к людским прикосновениям. К нему редко притрагивались, совсем не обнимали, а про поцелуи он и думать не хотел. Проявление любви и заботы со стороны хоть и знакомого человека являлись для него дикими. После них он обычно настороженно думал о причинах подобного поведения, ведь, как правило, ничего не делалось просто так: кто-то либо подлизывался, либо хотел воспользоваться его телом и довольно привлекательной внешностью (таковой её считали окружающие). Только с Мином это, наверное, не работало, потому что светловолосый постепенно начинал привыкать к его касаниям; ему не было дискомфортно. Они не казались ему какими-то неправильными, обманчивыми. Прикосновения становились неотъемлемой частью совместного времяпрепровождения. Иногда музыкант только молчал, а с Чимином начинали разговаривать его обжигающие руки, по которым он понимал ту или другую гамму эмоций. Юнги потёр ладошки Чимина, сильнее натягивая рукава свитера и пряча под ним покрасневшую кожу. Вытянув одну руку вперёд, он прикоснулся пальцем к аккуратному кончику носа, убеждаясь в том, что юноша окончательно замёрз. — Пойдём обратно. Не хочу, чтобы ты слёг с температурой, — Мин поднялся из-за пианино, выпрямляясь в полный рост. — Я не хочу возвращаться. — Тебе нужно погреться, — Юнги снова прикоснулся к носу, тот неизменно оставался красным и холодным. — Иначе точно заболеешь. Пойдём, — он подал Чимину руку, желая помочь подняться, но юноша отвернулся к пианино. — Можешь сыграть мне? — танцор проигнорировал его слова, пробегая пальцами по клавишам. Мин приподнял брови. — Ты мазохист? — Немного, — хмыкнул юноша, убирая руки и принимаясь расстегивать пальто. — Так сыграешь? — Зачем ты раздеваешься? — в недоумении спросил музыкант, когда Чимин снял пальто и стал развязывать шнурки ботинок. — Ты и правда мазохист. Будешь потом задыхаться в соплях — не говори, что я тебя не предупреждал, — продолжил он, вздрагивая от холода, который передавался от одного взгляда на полураздетого юношу. Чимин стянул свитер, оставаясь в белой футболке и тёмных брюках, и потянулся к рюкзаку, вытаскивая оттуда кремовые, местами потёртые пуанты. Сев на банкетку, что стояла напротив пианино, светловолосый принялся надевать пуанты и завязывать толстые ленты вокруг бледных щиколоток. Замёрзшие пальцы немного не слушались, тело покрывалось нескончаемыми мурашками, но юноша упорно завязывал узлы. — Вау, — Мин с интересом наблюдал за его действиями. — Так вот что ты таскаешь в своём рюкзаке. Там, небось, ещё белая пачка, — пошутил парень, смотря на аккуратные, обклеенные пластырями стопы танцора. — И корона из перьев завалялись. — Ага, и целый театр с большими прожекторами и тяжёлым красным занавесом, — поднимаясь с банкетки, ответил Чимин. Его тонкая фигура изящно выгнулась. Юноша вытянул руки к потолку, потягиваясь, разогревая мышцы. Круговыми движениями он поочередно разминал стопы, подготавливая тело к дальнейшему танцу. Юнги вспомнил слова Сохён — сестры юноши — о его занятии. Девочка восторгалась танцами и неоднократно рассказывала молодому учителю про брата, который «прыгал, будто летал, и вообще напоминал ей лебедя из того самого мультика, где все танцуют и кружатся на озере». Мин улыбнулся. Прыжков юноши Юнги пока не видел, однако Чимин истинно напоминал ему лебедя: фигура была до невозможности тонкая, как и бледная, почти белая шея, вытянутая, ровно держащая голову; руки — мягкие, округло выгибающиеся, порхающие при подъёме, словно расправляющие спрятанные крылья; изгиб тела — неоднократное напоминание статной, грациозной птицы. Чимин ещё не танцевал, но музыкант уже не мог оторвать взгляда. — Значит, Сохён была права, когда говорила, что ты — балерина. — Скорее артист балета, но мне больше по нраву «танцор», — поправил его светловолосый, продолжая разогревать мышцы. — Балерина, — хмыкнул Юнги присаживаясь за пианино. — Что мне сыграть для вас, представитель пернатых и изящно танцующих? — подперев голову рукой и не прекращая взирать на юношу, спросил Мин. Чимин посмотрел на него из-под упавшей светлой чёлки и, улыбнувшись, сказал: — Моцарта, — танцор, сделав поворот, прогнулся. — «Lacrimosa», Реквием. Сможешь? — Хм, — Юнги вытащил телефон. — Попробую. Вбив нужное название, Мин открыл ноты. Танцор подошёл чуть ближе, вставая со спины и по новой шмыгая носом. — Пеняй на себя, если заболеешь… — То что? — светловолосый отошёл от Юнги, что уже прикуривал вытащенную из пачки сигарету. — То… — парень задумался, затягиваясь, а после наполняя дымом помещение. — То я не буду брать тебя сюда с собой. За здоровьем нужно следить, если хочешь прожить долго и счастливо. — И я это слышу от человека, который каждые двадцать минут выкуривает новую сигарету, — Чимин издал смешок, вставая на пуанты и делая поворот. — Да и к тому же я запомнил сюда дорогу. — Ой, неужто? — Юнги усмехнулся, сжимая фильтр меж пальцев. — Тогда что на счёт уговора? — Какого? — Ты тепло одеваешься, нормально питаешься и следишь за своим здоровьем, а я постараюсь выкуривать меньше одной пачки в день. — И зачем? — танцор остановился, смотря на Юнги, вокруг которого извивались змейки дыма. — Мы создадим идеальную иллюзию, — после короткой паузы сказал он и тоже поднял взгляд на юношу. — Что позволит нам надеяться на светлое будущее. Мы попробуем найти опору в слове, данном друг другу. Мы будем думать, что такая забота о себе не очередная судорожная попытка измениться, а обычное обещание, которое просто приятно будет сдержать, — Мин улыбнулся. Чимин неотрывно продолжал смотреть на парня, и не ясно — углубляясь ли в его слова или в черты расслабленного лица, рядом с которым не прекращал кружить сигаретный дым. — Глупость какая, — не выдерживая больше ответного взгляда музыканта, Чимин тряхнул волосами и отвернулся. — Возможно, — Мин улыбнулся шире. — Но мои слова заставили тебя задуматься, а ещё давай приступим к Моцарту, иначе отмёрзнешь не только ты, но и я, — развернувшись к пианино, он разблокировал экран и опустил пальцы на клавиши. Чимин однозначно задумался, только о словах ли? Тень смущённой улыбки озарила пухлые губы танцора. Потушив окурок, Юнги сосредоточился на нотах и принялся играть. Поплыли первые звуки, вслед за ними — первые движения длинных ног. Чимин блаженно прикрыл глаза, ощущая перекатывающиеся под кожей мышцы. Его дыхание участилось. Сердце приняло привычно громкий ритм. Это было не сравнимое ни с чем чувство — юноша не мог дать ему верного описания. Каждая клетка его тела будто заново оживала, она бурлила, металась, выпускала накопленное напряжение и в конечном счёте приносила облегчение, лёгкость, точно перерождаясь в танце. Тело, двигаясь словно волна, ощущалось от кончиков пальцев и было полной визуальной составляющей звука, тех эмоций, что хранились не только в Чимине, но и в Юнги, который, в свою очередь, отдавался игре на пианино так же, как юноша своему танцу. За ногами танцора летала пыль. Юнги, неотрывно перебирая клавиши пальцами, поднял глаза на танцующего — Чимин двигался так, что захватывало дыхание. Он сиял во тьме заброшенного магазина, блестел, как жемчужина, в голубоватом свете, что пропускала разбитая витрина внутрь с улицы. Чимин прогибался, поднимал ноги, манил руками и виделся музыканту яркой, но в то же время бледно-белой луной, излучающей мягкое несравненное мерцание. Рядом с ним всё явно преображалось — за луной с неба спускались звёзды, окружая в танце, подсвечивая бархат жемчужной кожи. В его сиянии даже обычная пыль мерещилась звёздной. Юноша танцевал медленно, плывуче, и в этом непременно находилось что-то чувственное. Когда Юнги закончил играть, Чимин остановился вслед за музыкой. Его грудная клетка плавно вздымалась, набирая в легкие воздуха. Лицо танцора немного покраснело, чёлка опять закрыла глаза. Он стоял рядом с пианино, выгнув спину и отведя ногу назад. Вокруг ещё летала пыль как реальное подтверждение сказочного танца, разразившегося на грязном полу в полуразрушенном, забытом всеми магазине, что нынче являлся пристанищем для двух душ, искавших умиротворение и своё место в этом огромном и непонятном для них мире. Музыкант захлопал в ладоши, заставляя Чимина повернуть голову. — Это было прекрасно, — Юнги поднял пальто с рюкзака, где по-прежнему висел ярко-жёлтый брелок, и, приблизившись, укутал разгорячённое тело танцора. — Господин белый лебедь, — добавилось следом. Чимин убрал с глаз обесцвеченную чёлку и посмотрел на парня, возвышающегося над ним и сжимающего края синего пальто. Были ли эти моменты их откровением? Возможно. Юноша потом ещё долго воспроизводил в памяти минуты, что отдавали теплотой, подобно воспоминаниям из детства, где рядом была няня и радость, присущая ребёнку. Чимин никогда бы не подумал, что схожее чувство он сможет испытывать в компании практически незнакомого человека, который почему-то слишком быстро вошёл в доверие, стирая всякие границы и ломая твёрдые, не рушившиеся годами стены. — Кажется, нам пора бежать, — посмотрев на наручные часы, произнёс Юнги. Время в этих стенах ускользало слишком незаметно. Не ответив ему, Чимин стал надевать свитер, прекрасно понимая, что вернётся сюда ещё не единожды и обязательно в компании музыканта, потому что теперь он тоже осознал удивительность этого места. И она была не только в хранящейся вечности, как слагал ему Юнги при первой тут встрече, но и в тех красках, которые окрашивали танцора изнутри, когда он начинал смотреть на парня. Что-то менялось… И он пока боялся делать выводы.

***

На территории университета располагалась лавочка, спрятанная большими кустами от посторонних глаз. Несмотря на то, что октябрь близился уже к концу, вследствие чего листва была пожелтевшей и местами опавшей, лавочка всё равно оставалась практически вне зоны видимости. Её Чонгук и выбрал для того, чтобы поговорить с Тэхёном спустя несколько дней после их последней встречи в кабинете преподавателя Кима. Именно эту встречу, а точнее, случившееся у окна во время дождя хотел прояснить юноша. Чонгуку было стыдно. Он не появлялся на глазах у художника весь вчерашний и позавчерашний день. Он много думал, пытался понять, хотел услышать свои чувства, однако самокопание заканчивалось стыдом и осознанием того, что произошедшее являлось ненормальным. И все потому, что изначально его чувства были ненормальными; юноша обезумел, он не должен был влюбляться в парня. А этот их поцелуй? Это был полный абсурд. Их могли увидеть, чего стоил только один взгляд преподавателя Кима, когда он вошёл в кабинет. Он, вероятнее всего, понял. И Чонгук сгорал со стыда. Мало того, что он сам погряз в абсолютно неправильных чувствах, так ещё и Тэхён был им подвержен. Чон чувствовал себя беспомощным, глупым. Юноша не знал, как ему быть и как вести себя с Тэхёном. То, что казалось ему таким неправильным, болело, уничтожающе ныло прямо в груди. Ему снова хотелось прикоснуться к мягкой коже Тэхёна, ощутить жар его тела и вкус сладких губ, и от этого разрывало ещё больше. Он понимал, что не может прятаться постоянно. Избегать художника долго не получилось — утром парень поймал его в коридоре с обеспокоенным взглядом и вопросами о том, почему Чон не приходил после пар в кабинет, почему игнорировал его звонки и отправленные сообщения. Из-за взволнованного голоса Тэхёна юноша чувствовал вину ещё сильнее. Чон согласился увидеться с ним в большой перерыв между парами, чтобы поговорить и разобраться в сложившейся ситуации. Только вот юноша ничего не мог поделать — его ладони стыдливо потели, он считал себя трусом, заранее предполагая плачевный исход. Чонгук сидел на скамье, когда до его ушей донёсся глубокий голос Тэхёна: — Чонгук, ты где? — послышалось рядом с кустами не без доли волнения, что присутствовало при разговоре утром. — Я здесь, — произнёс Чон, стараясь сделать голос увереннее, но вышло довольно надломленно и даже тихо. Перед ним появился Тэхён и он был как обычно поразительно прекрасен: в любимом головном уборе, облегающих голубых джинсах, огромной клетчатой рубашке и расшитом нашивками пальто. Его чувство стиля нельзя было и рядом поставить с обыденностью, которую выбирал в одежде Чонгук. Сглотнув, юноша понял, что не может оторвать глаз. Удары сердца стучали так, что эхом, кажется, пробивали виски, мозг точно плавился от изобилия мыслей, а грудная клетка разрывалась от противоречивых ощущений. И Чон задавал себе вопрос: это всё же он такой придурок или всех так обычно ломает от чувств? Ответ нашелся тут же во взгляде художника — его глаза лихорадочно блестели, кричали о том, что ломку испытывал не только Чонгук. — С тобой всё в порядке? Я переживал за тебя. Ты не приходил и не отвечал на звонки, я очень волновался, думал, что с тобой что-то случилось, — он подошёл чуть ближе, но юноше этого было достаточно для того, чтобы задохнуться. Нет, это неправильно. Ему не должен нравиться парень. Это противоестественно — особенно так, до чёрных пятен перед глазами и до искусанных в кровь губ. Так определённо не должно было быть. — Со мной всё хорошо… — уверенно начал Чонгук, чувствуя, как голос дрожит на последнем слове. Отвернувшись, юноша вновь сглотнул, желая уйти от наваждения и не задохнуться от нежного запаха сирени, окутавшего с ног до головы с приходом художника. Чон сделал пару шагов назад. — Я принёс тебе сок, — рука Тэхёна протянула железную банку с наклейкой в виде изображения персика. — Заходил в столовую и подумал, что тебе бы понравилось, — продолжая держать, он смотрел на Чонгука, у которого нервно дергался кадык. — Не нужно. Я не люблю сладкое, тем более не пью соки. Там очень много сахара. Это вредно, — соврал Чон, отчего ему стало ещё паршивее. — Вот как, — парень опустил глаза и шагнул к лавочке, ставя на неё банку. — Оставлю её здесь на случай, если передумаешь. — Не передумаю. Художник выдохнул, он видел, что этому мальчишке больно и что он всеми силами старался скрыть этот факт. Тэхён сделал пару шагов вперёд. — Я тебя чем-то обидел, Чонгук? — он стоял рядом, желая заглянуть в глубокие, обычно блестящие, тёмные, как чёрный кофе, глаза юноши. — Только скажи мне, давай решим эту проблему. Если дело в том поцелуе, то я… — Не нужно, — слишком резко оборвал его Чонгук. — А мне кажется, что нужно, — Тэхён подошёл ближе, заставляя Чона занервничать. — Чего ты боишься? — Я не боюсь, — из уст юноши это прозвучало довольно неуверенно, особенно под прямым взглядом проницательных медовых глаз. — Просто хотел сказать, что тот поцелуй был ошибкой. Мы совершили глупость. — Ты действительно так думаешь? — Да, я так думаю, — Чонгук старательно попытался сглотнуть ком, что образовался в горле, однако у него не получилось. Глаза щипало — это была самая постыдная реакция на разговор из всевозможных. — Врёшь, — художник продолжал смотреть, а глаза юноши заслезились. — Нет, — выдох и отказ от зрительного контакта — то, что, вроде как, спасало Чонгука от заложенной между рёбер бомбы, которая готовилась взорваться с минуты на минуту. — Тогда посмотри мне в глаза и скажи это, Чонгук. Сделай так, чтобы я действительно поверил и убедился в том, что мы оба ошибаемся, — длинные пальцы Тэхёна легли на юношескую щёку, аккуратно поворачивая лицо в свою сторону. Глаза Чонгука слезились, блестели пуще прежнего, готовясь пустить солёные потоки по лицу, но он мужественно держался, желая не показаться бо́льшим слабаком. Тэхёну наверняка не понравилось бы по итогу лицезреть плачущую размазню. — Чонгук-а, — мягко протянул парень. — Всё хорошо. Что тебя тревожит? Расскажи мне, — вторая ладонь легла на другую щёку. — Выговорись, тебе станет легче. — Правда станет легче? — будто не веря, переспросил юноша. Колени подгибались, ноги предательски дрожали. Неужели он действительно подобным образом реагировал на Тэхёна? Если так, то от чувств будет избавиться куда труднее, чем он думал. Стоило вырвать сердце для того, чтобы ничего не ощущать к этому парню. Когда Тэхён вот так смотрел на него — с трепетом, волнением и плещущей заботой — юноша думал, что не заслужил его такого. Чонгук не хотел боли для художника, но и сам он порядком устал страдать. Голова юноши вновь начинала болеть. — Обещаю, — проговорил парень, и Чонгуку на этот раз очень захотелось поверить. — Хён, ты мне нравишься, — не удержавшись, юноша всё же всхлипнул, неловко краснея и стирая покатившуюся слезу. — Прости, я не должен… — он стёр ещё одну и шмыгнул раскрасневшимся носом. — Хён… ты мне очень-очень нравишься, — устремив на старшего бликующий из-за слёз взгляд, Чонгук на мгновение округлил глаза. — Я же не спросил, могу ли я называть тебя хёном, — охнув, парень всерьез посчитал это большой проблемой и, извинившись снова, застал широкую улыбку на лице Тэхёна. — Почему ты такой милый, Чонгук-а? — его улыбка ослепляла яркостью. — Конечно, ты можешь меня называть хёном. И, знаешь, ты тоже мне очень-очень нравишься, — стерев остатки влаги с его раскрасневшегося лица, Тэхён пододвинулся ближе, соприкасаясь носами. — Так что тебе делает больно, малыш? Активней краснея, Чонгук зажмурился, отчётливо ощущая, как участилось сердцебиение. — Это неправильно, хён, мы не должны… — продолжая жмуриться, Чон отстранился. — Мы же оба парни… если кто-то узнает, — говорить становилось труднее. — Мы не можем… — Кто тебе сказал, что это неправильно? Юноша прикусил губу. — Все так говорят… — Чон опустил взгляд на кеды художника и сощурился. — Общество не принимает таких, как мы… это противоречит норме. — А что ты сам чувствуешь? Губа, не выдержав, треснула, отчего во рту появился железный привкус. Запустив пальцы в чёрную копну волос, Чонгук надавил рукой на лоб, выдерживая паузу, а позже отвечая: — Я чувствую стыд. Мне стыдно, хён, за то, что я испытываю подобное к тебе. — Но ведь что-то есть помимо стыда? Юноша напрягся. Есть, определённо есть, но ему очень трудно заявить о чувствах сейчас даже самому себе. Раньше он витал в розовых облаках, не думал о последствиях, но после поцелуя взглянул на ситуацию иначе. Он восхищался Тэхёном, художник ему сильно нравился. Однако мог ли он шагнуть на ступень выше, прыгая через себя, через общество, чтобы быть вместе с ним? — Прислушайся к своим ощущениям, — загорелая ладонь легла на грудную клетку Чонгука. — Не делай больно себе только потому, что ты не похож на других. Прими это, — под рукой художника разрасталась теплота. — И пойми, что свою жизнь строишь только ты сам. Не позволяй другим влиять на неё. Полагайся на себя, на свои чувства и мысли. Не считай их неправильными и глупыми лишь потому, что они могут кому-то не понравиться. Прими свои чувства и прими меня, — убрав руку, Тэхён сделал шаг, обнимая юношу. — Ведь я уже принял тебя, Чонгук. У юноши спёрло дыхание, дрожь бегала по телу от столь сильных и искренних слов. Он уткнулся носом в пальто художника, роняя слёзы и судорожно хватая ртом воздух. Чон задумался о прежних мыслях: отказ от Тэхёна, вероятно, был бы самой страшной ошибкой в его жизни. Тело парня продолжало прижиматься, согревая, давая опору. Запах сирени обволакивал нежностью и действовал как успокоительное. Чонгук начинал осознавать, что чувства к Тэхёну — единственное действительно настоящее, что когда-либо существовало в нём. Он должен был принять этот раскрывающийся цветок у себя в груди. Поливая, выращивая с трепетом, юноша срежет его и доставит прямиком художнику, чтобы тот хранил, держал его чувства в нежных, но надёжных руках. Всё встанет на свои места, Чонгуку стоило лишь принять себя, потому что Тэхён уже принял его. — Спасибо, хён, — сильнее прижимаясь к парню, прошептал Чонгук. — Спасибо… я так тебе благодарен… — За что, Чонгук-а? — Тэхён посмотрел на него своими жёлто-коричневыми омутами. — Я лишь произнёс несколько фраз, — приблизившись к лицу юноши, художник встал на носочки, становясь одного роста с Чоном. — Это всё уже было частью тебя. — Но появилось благодаря тебе, хён, — склонив голову, Чонгук набрался смелости и на сей раз первым двинулся к его губам. Поцелуй вышел слаще первого. Чонгук был самым наглым вруном, когда говорил, что не любит сладкое — губы Тэхёна он обожает, а они дико сладкие, как карамельные конфеты или сахарная вата. На языке Чона смешались персики с сиренью, а Тэхён ощущал привкус железа. В тот миг никто из них не волновался о возможных косых взглядах и быстром ветерке, не по-детски обдающем холодом.

***

Дождь накрапывал по крыше машины, спускался по стёклам и заползал в полуоткрытое окно. Чимин наблюдал за дорогой и мельтешащими жёлто-оранжевыми красками осени, что окрашивали листву деревьев, мимо которых проезжала машина. Впервые за долгие годы он хранил улыбку, пряча её от глаз водителя прижатой к щеке рукой. Влага дождя приятно оседала на лице. Юноша прикрыл глаза, вспоминая взгляд музыканта и хрипловатый голос, накрепко засевший в памяти, крутящийся по кругу, как заевшая пластинка, которую нескончаемо хотелось переслушивать. Чимин не знал, когда успел стать таким сентиментальным, но предполагал, что всему виной был Мин Юнги. Это как пугало, так и сильно будоражило — он не помнил, чтобы раньше испытывал подобных чувств. Ему непременно хотелось вернуться в тот магазин и танцевать, танцевать, танцевать — вовсе не от тяжести, сдавливающей грудную клетку, а от непривычной лёгкости, распирающей его тело. Забывшись, Чимин совсем не заметил, как машина заехала на территорию особняка. Он был настолько далёк от реальной жизни, что понял это только тогда, когда водитель, открыв дверь, произнёс его имя во второй раз. — С вами все в порядке? — спросил молодой мужчина, наблюдая за юношей, что с некоторой растерянностью схватился за рюкзак. — Да, — коротко, как обычно холодно ответил Чимин, надевая на лицо привычную маску серости. Водитель проследил за тем, как танцор выбирался из автомобиля, после чего закрыл за ним дверцу. Чимин, не оборачиваясь, последовал ко входу. Открыв дверь, он принялся раздеваться, краем уха слыша мужские голоса, доносящиеся из гостиной. Юноша сразу же напрягся — кто-то разговаривал с отцом. Обычно в это время мужчина находился на работе, поэтому Чимин, возвращаясь с учёбы, крайне редко заставал его в особняке. Сняв обувь и хватаясь за рюкзак, танцор сглотнул, решая быстрее уйти в свою комнату, однако, как только он зашёл в гостиную, чтобы двинуться к лестнице, отец окликнул его, заставляя столбом замереть посреди комнаты. — Чимин, поздоровайся, — отцовский голос призывал спрятанный страх, особенно когда юноша слышал, как мужчина называл его по имени. — Господин Ким проделал длинный путь, чтобы увидеть тебя. Он нервно сглотнул. Повернув голову в сторону светлых кожаных кресел, Чимин увидел отца и сидящего по правую от него руку балетмейстера. Сокджин, как всегда, выглядел опрятно, как с иголочки, одежда мужчины показалась танцору даже отчасти официальной. Если бы Чимин не знал его как балетмейстера балетной школы, то наверняка принял бы за сотрудника или партнёра отца по работе. Они оба смотрели на юношу, отчего тот начинал значительно нервничать. Было некомфортно под тяжёлым взглядом отца и внимательными глазами балетмейстера, которые будто обладали рентгеновским зрением. — Здравствуйте, — стараясь справиться с волнением, произнёс Чимин. — Здравствуй. Давно не заставал тебя на репетициях, — Сокджин улыбнулся, видя, как фигура танцора стоит неизменно на месте. — Рад видеть здоровым. — Сядь, — сказал отец, после чего юноша неуверенными шагами подошёл к дивану, что находился около стеклянного столика, напротив которого стояли кресла, и приземлился на его край. — Ты вовремя, мы как раз обсуждали твою персону. Юноша опять сглотнул, сжимая в руках лямки рюкзака и рассматривая ворсинки шоколадно-коричневого ковра. — Стоит отметить, что в положительном контексте, — Сокджин не переставал улыбаться, желая доброжелательностью снять явное напряжение Чимина. — Знаешь, тебя невозможно заменить. Ни один танцор не годен на те прыжки, которые с невероятной воздушностью получаются у тебя. Чимин молча продолжал смотреть на пол, где на фоне ковра выделялись его почти белые ноги. Натертости и красные мозоли казались особенно болезненными из-за контраста с оттенком кожи. Впрочем, так оно и было — боль, которую юноша ощущал, порой была адовая. Прыжки с невероятной воздушностью получались далеко не сразу: Чимину приходилось стирать в кровь ноги не по одной неделе и не по одному месяцу ради результата, которым он всё равно оставался не до конца доволен. Танцоры, с которыми он танцевал в балетной школе, старались не меньше, некоторые прилагали огромные усилия для более точных движений, более плавного поворота и высоко поднятой ноги. Слова Сокджина виделись юноше неприятной лестью, обесценивающей труд других, упорно старающихся ребят. — Никогда не видел в своём сыне танцора балета, поэтому по совместному решению Чимин поступил в центральный Сеульский университет на архитектора, — отец повернул голову к Сокджину. — Думаю, песни и пляски не его история. — Вы сильно ошибаетесь, господин Пак, — приподняв брови, заговорил балетмейстер. — Чимин невероятно талантлив. Вы бы видели его пируэт, чего стоит один кабриоль, а ассамбле! Вы бы видели! — И впрямь так хорош? — отец, чуть сощурив глаза, посмотрел на сына. Чимин не поворачивался, не прекращая тяжело сглатывать. — Я не стал бы вам врать! — Любопытно. Моего мальчика так нахваливают, — он усмехнулся. — Мне, наверное, стоит удостовериться, так ли он талантлив в этих плясках. Юноша сильнее сжал руками рюкзак. Голос отца пугал. Он чувствовал себя жалкой жертвой перед свирепым хищником, не знающим пощады. — Чимину стоит вернуться на репетиции. Вы, вроде, обмолвились о том, что его здоровье сейчас в порядке. Скоро состоится выступление, в котором ваш сын занимает центральную позицию и, как я упоминал ранее, его очень трудно заменить. Я хочу пригласить вас лично, господин Пак, посмотреть на постановку, чтобы убедиться в моих словах. — Да, это неплохая идея, — отец натянул чересчур естественную улыбку. — Я возьму с собой жену и младшую дочь, если не возражаете. Последняя грезит о балете, ей наверняка будет интересно посмотреть. — Безусловно, — Сокджин улыбнулся в ответ, поворачиваясь к Чимину и сталкиваясь с его огромными испуганными глазами. — Кажется, мы смутили тебя своими грандиозными планами, Чимин? — Я… — Он просто рад. Я никогда не поддерживал его занятие, но, думаю, теперь у него есть стимул для того, чтобы постараться, — и без того натянутая улыбка отца превращается в ехидную усмешку. Чимина трясло изнутри. — К слову, если я в самом деле впечатлюсь выступлением сына, то обязательно отблагодарю вашу школу за раскрытие его таланта. Как думаете, мы могли бы стать партнёрами, господин Ким? — Я был бы безумно рад! — воодушевленно засиял балетмейстер. — Наша школа вложит всевозможные усилия, чтобы вам понравилось. Вы не будете разочарованы, уверяю вас! Сдержанно засмеявшись, отец зыркнул на сына, сжимавшегося под острым взором его горящих красных глаз. Чимин чувствовал, как улетучивалась прежняя лёгкость и как конечности тяжестью примагничивались к полу вместе с камнем, пробивающим внутренности. На его шее затягивалась новая удавка, и её конец находился в руках отца. Он вновь без жалости душил его, показывая настоящего хозяина, в чьих руках мучилась его свобода. Чимин в этот раз отхватил слишком много спасительного воздуха для того, чтобы снова остаться без него. Его, наверное, сейчас продали — так просто, за успех и популярность школы, за рейтинги и будущую прибыль. Талант был всего лишь отговоркой, партнёрство — настоящей целью. Отец жестоко затягивал на нём петлю и наслаждался судорогами. — Что ж, договорились. Буду ожидать представления, — мужчина посмотрел на поднимающегося балетмейстера. — Хорошо. Я поеду обратно в школу, — Сокджин улыбнулся и поклонился. — Спасибо, что приняли и выслушали меня. У вас очень уютный особняк. Ещё раз извините за вторжение, — он обернулся к младшему Паку. — Рад был видеть тебя, Чимин. С нетерпением буду ждать на репетициях, — снова поклонившись, мужчина ещё обмолвился несколькими фразами с отцом, потом устремился в коридор. Его проводила прислуга, и вскоре послышался звук захлопывающейся двери. Чимин открыл рот, как немая рыба, хватая воздух и поднимаясь с дивана. — Чимин. Юноша застыл. — Он приехал сюда, чтобы поговорить об огромном таланте моего сына, представляешь? Господин Ким очень страдал из-за твоего отсутствия, — мужчина хмыкнул. — Видишь как, я получил приглашение, чтобы тоже впечатлиться. Хотя я не уверен, что твои танцульки смогут поразить меня, но, надеюсь, ты всё же не пошёл бездарностью в свою мать. Она была способна только на жалкое завывание и тыканье на клавиши. Тебя же — её сына со схожими интересами — называют талантом. Это забавно. Так кто ты: бездарность или талант? — Я не знаю. Мужчина засмеялся: — Это будет интересно, — выдохнув, он поднялся с кресла. — Сейчас же можешь идти в свою комнату. Поклонившись, Чимин поспешил скрыться. Он не помнил, как поднялся по лестнице, как завалился в комнату и упал на пол. Юноша лежал на линолеуме, смотря на белоснежный потолок. Его продолжало трясти, внутренности скручивало узлом — страх не оставлял. Единственное любимое занятие, его облегчение и его иллюзорная свобода были порушены и тоже окутаны этим страхом. Ноги были тяжелы — он особенно остро ощущал тяжесть неподъемных кандалов. По щеке покатилась прозрачная влага, убегая по виску в обесцвеченные пряди, рассыпавшиеся по полу. Чимин не знал, сколько так пролежал, бесследно спрашивая у потолка с несуществующим создателем о том, почему его не прекращают мучить. Может, он провинился в прошлой жизни или был уже рождён обречённым на вечное страдание? Юноша не услышал ответа на поставленный вопрос, однако понял, что вероятность протянуть долго безумно мала. Как-то собрав себя с пола, Чимин подполз к окну и поднялся на ноги. За стеклом был монолог осени. Открыв окно, танцор вдохнул полной грудью, ощущая запах надвигающихся сумерек, холода и земли после дождя. На него тоскливо смотрела полная луна, лаская силуэт молочным освещением. В кармане штанов завибрировал телефон. Выудив его, юноша опустил глаза на экран, на котором горело пришедшее сообщение: Мин Юнги: «давай увидимся, сейчас»