Дети искусства

Быстрыми и резкими движениями Чимин завязывал шнурки белых кроссовок и нервно поглядывал на входную дверь своей комнаты. Руки немного потряхивало, юноша волновался — он впервые за долгие годы собирался выбраться за пределы дозволенного: за стены этой удушающей комнаты, за территорию особняка и за пределы отцовского контроля. Танцор согласился на предложение Юнги, который должен был ждать его около автобусной остановки, оттого он активно собирался, абсолютно игнорируя вероятные последствия. Ему хотелось забыться, убежать от затянувшейся на шее удавки и оказаться рядом с Мином, чтобы ощутить обычное людское тепло и редко посещающее спокойствие. Телефон вновь завибрировал. Юноша заправил шнурки внутрь кроссовок и потянулся к тумбочке. Новое сообщение от музыканта гласило о том, что Мин уже прибыл на место встречи. Чимин выпрямился в полный рост и взглянул в отражение зеркала, улавливая свой силуэт. Глаза лихорадочно блестели, выдавая не то переполняющее волнение, не то оглушающее предвкушение ледяного ветра, кусающего за щёки, и влажного ночного воздуха, в котором застывала свобода. Пульс начинал ускоряться. Он не знал, чем ему обернётся эта вылазка, однако оставаться в особняке танцор совершенно не хотел: уже не мог находиться в стенах своей комнаты, потому что казалось, что даже здесь за ним ведётся непрерывное наблюдение. Сунув телефон в рюкзак, Чимин подошёл к окну, открывая его настежь. Холод повалил в комнату, наполняя небольшое помещение свежестью; светловолосый сделал глубокий вдох и посмотрел вниз. Расстояние до земли было небольшим, и если аккуратно спускаться, то можно было выбраться без лишнего шума и повреждений. Впрочем, другого варианта у юноши не оставалось, поэтому в следующее мгновение он выбирался в сад через открытое окно, до конца надеясь остаться незамеченным. Луна все так же ярко освещала окутанную тьмой землю. Она, пожалуй, являлась единственной свидетельницей спонтанного побега. Спустившись, Чимин огляделся, а после побежал в сад, оставляя за собой тяготу непрерывных губящих мыслей. Его встречала ночь, шум опавшей листвы и долгожданное освобождение. Минув сад, танцор подбежал к забору, под которым находился спуск, точнее — яма, ведущая в лес. Он давно заприметил её, гуляя по саду, но никак не решался воспользоваться, осмелиться на отчаянный шаг. Сейчас же, когда его ждали по ту сторону, когда в нём загорелось нечто, ради чего он мог переступить эту грань, Чимин решительно пригнулся, проползая под забором и практически опускаясь всем телом на появившуюся после дождя грязь. Он старался как можно аккуратнее передвинуться на другую сторону, чтобы потом, глядя на его одежду, не возникало ненужных подозрений. Как только юноша поднялся на ноги, сразу же отряхнул руки и, не оглядываясь, побежал по лесу к дороге. В тот момент его охватило чувство, схожее с ликованием. Он бежал, слышал своё рваное дыхание и абсолютно не ощущал землю под ногами, что точно сами двигались вперёд, не зная другого пути. Чимин не останавливаясь нёсся в сторону остановки, к шуму машин и янтарному миганию дорожных фонарей. Выбежав на обочину, танцор остановился, восстанавливая дыхание и упираясь взглядом в фигуру Юнги. Парень стоял спиной и явно не замечал выбежавшего из-за деревьев юношу. Пухлые губы тронула непроизвольная улыбка. Светловолосый подошёл к музыканту, невесомо касаясь пальцами чужого плеча. Тот моментально обернулся, толкая Чимина в тёмно-синюю пучину своего взгляда и заставляя утонуть в неожиданно крепких объятиях.

***

В руках юноши дымился стакан с кофе, а на коленях лежал упакованный пончик с шоколадной глазурью. Чимин грел пальцы. Юнги сидел рядом на лавочке и курил, периодически делая небольшие глотки горячего напитка из его рук. Они сидели практически в центре города, парк был больше похож на аллею, до ушей доносился гул машин и разговоры прохожих. Город не спал — Чимин и Юнги не спали вместе с ним, в головах у обоих хранились непостижимые головоломки, оттого они долгое время молчали, устремляя вроде осмысленный, а вроде пустой взгляд на прохожих. Молчание было затянутым. Чимин, сам того не замечая, был обеспокоен, потому как обычно во время их встреч Мин не замолкал. Его явно что-то тревожило — юноша это считывал по озадаченному выражению лица и по четвёртой сигарете, зажатой меж пальцев музыканта. Непонятное беспокойство за Юнги выбило из Чимина всякие мысли об особняке, отце и побеге — то была будто совсем другая реальность, отдельный мир, который сейчас казался невообразимо далёким. Хотел бы он, чтобы всё в действительности было так: без постоянных кошмаров, вылезающих из-за каждого угла, без непрекращающегося страха от одного взгляда отца, без бессонницы и корнями разросшейся в нём боли. Обычная жизнь с обычной семьей, обычными друзьями и обычно-необычным будущим — наверное, именно это долгое время оставалось его несбыточной мечтой. Был бы он тогда счастлив? Юноша не знал. Он смотрел на Юнги, который, как ему казалось, жил этой обычной жизнью и должен был быть счастлив, только вот счастья в нём совсем не наблюдалось. Мин оторвался от дум первым, кидая окурок в урну и поворачиваясь к задумавшемуся юноше. — Почему не ешь? Я тебе его купил, — произнёс музыкант, указывая на по-прежнему нетронутый шоколадный пончик. — Не очень хочется, — признался Чимин, тоже поворачиваясь к музыканту. — Мы же вроде договорились, что ты будешь нормально питаться, — он потянулся за кофе. — Мы не договаривались, — юноша протянул напиток, едва вздрагивая при соприкосновении рук — на сей раз его собственные были горячими, а пальцы Юнги отдавали холодом. — Да и ты, знаешь ли, не прекращаешь курить. Эта — четвёртая за нашу встречу, — Чимин проследил за тем, как дёргается от глотков кадык на слегка голубоватой шее музыканта. — Ты наблюдателен, — хмыкнув, музыкант накинул капюшон. — Волнуешься за меня? — Просто раздражает запах сигарет, — чуть сморщив нос, танцор отвернулся. — А ты дымишь без передышки. — Ты мог бы сказать об этом сразу. Юнги протянул стакан с кофе и принялся убирать пачку сигарет с зажигалкой в карман. Чимин выдохнул пар и сжал в пальцах протянутый стакан. Юноше очень хотелось расспросить Мина, но он боялся быть навязчивым. Сжавшись, танцор неуверенно опустил взгляд, а после поднял и, всё же не удержавшись, спросил: — Тебя что-то беспокоит? — вопрос прозвучал негромко, даже в некоторой степени неуверенно. Парень тут же повернул голову, сталкиваясь с красивым профилем Чимина. На губах появилась лёгкая улыбка, и он произнёс: — А похоже, что случилось? — Да. Наверное, это впервые, когда Чимин действительно был заинтересован в эмоциональном состоянии другого человека. Его по-настоящему волновал ответ. Юноша не поворачивал головы, смотря на чёрный асфальт под ногами и чувствуя, как алеют щеки от прямого взгляда собеседника. — Твой нос опять красный, — вымолвил парень вместо интересующего ответа и поднялся со скамьи. — Давай пройдёмся, а то такими темпами ты точно превратишься в ледышку. Чимин не стал возражать, поднимаясь следом и шагая рядом с музыкантом. Между ними вновь повисло молчание. Мин выглядел задумчивым, юноша не решался его тревожить новым диалогом. Молча они шли дальше и, перейдя дорогу, двигались к длинному высокому мосту, с которого открывался хороший вид на неон ночного города. Дойдя до середины, Юнги остановился, пряча руки в карманы и смотря в сторону всевозможных огней, что преображали бездушные здания и однотонные улицы только ночью. — Красиво, правда? — в глазах музыканта отражались неоновые звёзды, он шагнул ближе к перилам, вдыхая побольше холодного воздуха. — Красиво, — подтвердил Чимин, замирая на месте и наслаждаясь открывшимся видом. — Город выглядит совсем иначе. Так много огней… — Много, — Юнги опёрся о перила. — Но не везде, — протянув руку, он указал на места, в которых не было ничего, кроме темноты. — Если приглядеться, то можно увидеть районы, где они отсутствуют. Чимин принялся приглядываться, постепенно начиная видеть всё больше и больше неосвещённых мест. Там не было ни огней, ни заметного освещения, возможно, стояли лишь редкие тусклые фонари, совсем незаметные с большого расстояния. — Не каждый может увидеть эти чёрные пятна на общей сияющей картинке. Они особенно заметны тем, кто находится и пытается выжить в подобных местах. Повернувшись, танцор посмотрел на Мина, видя, как чёрные тени заиграли на его заострившемся лице. Таковой была его спрятанная боль — Чимин сумел уловить её проблески. Он нахмурился, пытаясь переварить сказанное. — Ты тоже пытаешься выжить? — спросил юноша, не поворачиваясь обратно к ночному пейзажу. — Может быть, — Юнги всё так же всматривался в темень. — Я хочу убедить себя в обратном. Хочу жить, а не выживать. — Но тебе ведь, как и всем, что-то мешает. — Страх, — Мин встал спиной к перилам, теперь наблюдая за проезжающими машинами. Страх — юноше, как никому другому, было знакомо это парализующее чувство. Неприятное, жуткое, ограничивающее, заставляющее трястись на месте, оглядываться по сторонам, понимая, что жизнь проходит мимо. В любом человеке обитал страх, в той или иной степени он влиял на жизни, окружение, даже на мир в целом. Страх, если призадуматься, не такое плохое чувство, как казалось на первый взгляд. На протяжении тысячелетий оно помогало людям избежать многих опасностей. Однако, чтобы жить полноценно, не видя решётку, выстроенную этим иногда иллюзорным чувством, людям неминуемо приходилось бороться с ним и одерживать победу. Чимин знал об этом, хотел изменить свою жизнь, но, сомневаясь в собственных силах, боялся проиграть. Продолжая обдумывать речи, светловолосый неотрывно смотрел на лицо парня. Обветренные губы Мина шевельнулись, и он продолжил говорить: — Мой отец был талантливым музыкантом, он посвятил свою жизнь музыке. У него были признание, неплохие деньги, возможности. Он отдавал всего себя этому искусству: выезжал на концерты, конкурсы, пахал целыми днями без отдыха, сидел ночами за столом, вырисовывая ноты на бумаге. Его молодость была наполнена работой, разъездами и успехом, — Юнги выдохнул, фокусируя взор на одной точке. — Только это время ушло слишком быстро. В более зрелом возрасте появилось дохрена проблем. Ну, знаешь, обострилась конкуренция, появилась жена, которую, к слову, он не особо любил и женился лишь по настоянию матери — моей бабушки. Мой отец не был счастлив с той женщиной, которую я, по идее, должен называть мамой. После женитьбы он стал очень много пить. Как рассказывает бабушка, скандалы были постоянно и, как сейчас говорит отец, семья испортила ему всю карьеру. Чимин сжал стакан с остывшим кофе у себя в руке. Услышанное не удивляло, но трогало. — Я не помню свою мать, потому что сразу же после моего рождения она ушла из семьи. Отцу было трудно возиться со мной и заниматься делом всей жизни даже несмотря на то, что воспитывать меня помогала бабушка. Его прежний пыл постепенно угасал, на работу почти никуда брали — бутылка стала единственным спасением, — повернувшись, Юнги посмотрел на Чимина, который всё это время неотрывно глядел на него, внимательно вслушиваясь в слова. — До сих пор почти каждый долбаный день отец продолжает пить. Денег в нашей семье практически нет. Мы и есть те тёмные пятна без света. Районы, где пахнет гнилью и мусором, а каждый второй проходящий спивается в отчаянии. Оказалось, не одному танцору жилось тяжело, не один он страдал и всё время боролся. Глядя на Юнги и вспоминая его до нынешней встречи, юноша понимал, что восхищается. Восхищается, потому что Мин, несмотря на бедность, учился с ним в одном из самых дорогостоящих университетов столицы, успевая ещё и работать. Вопреки тьме, беспросветно окружающей его, парень продолжал находить просветы и действительно непрерывно бороться, в отличие от Чимина, который, закрыв глаза и самостоятельно погружаясь в темноту, предпочёл сдаться. — Это и является твоим страхом? — Да. Я боюсь закончить так же. Боюсь, что моя музыка станет призраком, растворится в запахе гнили и мусора. Я боюсь ступать на тропу своего отца, боюсь сломаться. Чимин прекрасно понимал, о чём говорил Юнги: не всем удавалось продвинуться в выбранном направлении, особенно, если оно касалось творчества или искусства. Наличие таланта или желание развиваться не всегда гарантировали хорошую работу и неплохой заработок. В нынешнем обществе многое решали внешность, связи и стечение обстоятельств. На кон ставилось всё: время, деньги, силы, здоровье, моральное состояние — но не было гарантии, что они смогут оправдаться. И всё же, даже взяв во внимание данный факт, Чимин не знал, что делал бы без балета. Было бы тяжело, скорее — невозможно, потому что балет — это он сам, его неотъемлемая и значимая часть, его отдушина и единственное дело, которому он отдавался целиком. Светловолосый видел, что для Юнги тем же являлась музыка, только парень изрядно сопротивлялся, не принимал ту часть, которая кричала и боролась, не желая следовать на поводке у страха и предубеждений. Может быть, иногда следовало рискнуть, прислушаться и дать волю своему сердцу, что помогало найти единственно верную дорогу. — Юнги, — юноша впервые произнёс его имя вслух. — Ты ведь не твой отец, ты хочешь и наверняка можешь быть талантливым музыкантом. Парень вспомнил их разговор в заброшенном магазине и не смог не улыбнуться. Чимин неотрывно дарил ему свой взгляд. Глаза юноши изменили оттенок — Юнги впервые видел в них отражение ночного неба. Ответная настоящая улыбка показалась на лице танцора, делая из него другого, незнакомого Мину человека. Он не был похож на прежнего подавленного, истощенного морально и физически Чимина. И хоть некоторые отголоски недосыпа и переживаний считывались в чертах, танцор всё равно казался парню иным. В его палитру будто добавили немного ярких красок, отчего неживые серые оттенки превратились в пастельные. Юнги был этому искренне рад. — Верно, — ответил музыкант. Ты охренеть как прав, Чимин. Они улыбались и становились друг для друга спасением — маленьким островком надежды и положительных мыслей. Было всё равно, что островок окружён бушующим непроглядно-синим океаном, готовым потопить в любую минуту — главное, что они вместе, остальное в те минуты не имело значения. — Кстати, я нынче безработный, — продолжая диалог, Юнги и Чимин шли дальше по мосту. — Утром госпожа Пак позвонила отцу и сказала, что её муж нашёл другого учителя для своей дочери. Не представляешь, какой скандал устроил мне отец. — Почему? — Он видит во мне своё продолжение. Хочет, чтобы я посвятил жизнь музыке. С пяти лет отец сажал меня за пианино, заставляя заучивать ноты и учиться играть. Помню, как у меня ничего не получалось и как меня из-за этого наказывали. Я тогда всей душой ненавидел и проклинал музыку, потому что она отвлекала меня от любимых машинок, — уголки его губ поползли вверх. — Большая любовь к ней пришла через время, когда я осознал, что нет ничего прекрасней звука. Только звук знает тебя настоящего, а ты в ответ преданно отдаёшь ему себя, свои эмоции. Иными словами, я благодарен отцу за то, что он бил меня, когда я устраивал истерику и не хотел заниматься. Юнги вытащил пачку сигарет и зажигалку из кармана, поджигая и затягиваясь. Танцор задумчиво посмотрел на мигающий красный огонёк. Заметив его взгляд, Мин протянул пачку, указывая на оставшиеся сигареты. Чимин поджал губы, после чего потянулся к пачке. Он никогда не пробовал курить — не хотел медленно и верно добивать свой организм. Стресс, недоедание, недосып и обилие физических нагрузок в своё время справлялись с данной задачей лучше всяких сигарет. Стоило Чимину затянуться, как он сразу же закашлял. От непривычки слезились глаза и саднило горло. Юноша сделал ещё одну затяжку, наблюдая за мутно-белым дымом, что выдыхал музыкант. Невольно засматриваясь, Чимин думал, что курящий Юнги — нечто завораживающее и эстетичное. — А говорил, что раздражает запах дыма. — Ты сам предложил. — Но ты и не отказался. Танцор хмыкнул. — Впервые куришь? — Ага. — Оно и видно. Сигарета закончилась быстро. Сойдя с моста и выкинув окурок в урну вместе с остывшим кофе, светловолосый последовал за Мином, который продолжал шагать по неспящим улочкам. — Юнги, — окликнув его, Чимин подошёл ближе. Юнги обернулся, замечая, как приятно звучит собственное имя, проговариваемое пухлыми губами. — Да? Смутившись, танцор улыбнулся, формулируя фразу в голове и продолжая: — Я скоро буду готовиться к выступлению. — Это круто. — Придёшь посмотреть? — юноша прикусил губу, ощущая жар на щеках. — На подготовку? — Нет, на выступление, — Чимин принялся грызть губу, нервничая и желая услышать положительный ответ. — Ну-у, если приглашаешь, — сощурившись и улыбнувшись, Юнги закинул руку ему на плечо. — Конечно, приду. Только скажи мне дату, чтобы я не проворонил. — Второе декабря, — чуть сжавшись под тяжестью руки, юноша произнёс адрес, ответно растягивая губы в улыбке. — Я приду. Ты поразительно красиво танцуешь, я тебе об этом говорил? Чимин покачал головой, улыбаясь и слушая новые изречения музыканта. Погуляв ещё около часа, они со смехом забежали в автобус и завалились на двухместное сидение. Юнги включил музыку на телефоне, вставляя один наушник в своё ухо, а второй любезно предоставляя соседу. Под звучание пианино танцора потянуло в сон. Вскоре он, уронив голову, сопел на плече Мина, который вовсе и не был против. Сегодняшний вечер для Юнги выдался тяжёлым. Вернувшись домой после встречи с Чимином в заброшенном магазине, парень застал на кухне пьяного отца и плачущую бабушку. Мужчина кричал на неё и проклинал своего неблагодарного сына за то, что тот даже с преподаванием какой-то соплячки справиться не смог. Ругань стояла несколько часов, у бабушки поднялось давление, отец разбил о стену несколько пустых бутылок, убирая которые Юнги порезал мизинец. Настроение было испорчено. Уложив кое-как бабушку спать, парень, вернувшись на кухню, застал рыдающего отца. Слёзы крупными каплями падали на замызганный стол, мужчина растирал их по осунувшемуся лицу, прося у сына прощения и проклиная своё жалкое существование. Мин не часто видел отца таким, а когда заставал, долгое время не мог прийти в себя. Отчаяние вгрызалось в него острыми клыками; в подавленное состояние он входил редко, однако выкарабкивался с трудом. Так и сегодня: парень думал, что ничего уже не поможет вернуться в буднично-активный настрой, пока к нему на встречу не пришёл Чимин, улыбаясь и протягивая руку помощи; он напоминал о том, что все трудности преодолимы. Танцор для него являлся маленьким солнышком, пусть и прятал настоящую натуру за отстранённым лунным обликом. Юнги замечал в Чимине ребёнка, жаждущего любви и понимания. На ум невзначай приходил Чонгук, он отдаленно напоминал Чимина: в его глазах-бусинках всегда горело желание общения и большой, крепкой любви, как в сказках. Чон тоже был тем ещё ребёнком. В последнее время Юнги практически с ним не общался. В университете они сталкивались редко, а переписка не пополнялась новыми сообщениями недели две. Мин решил, что стоило бы поинтересоваться делами друга, ибо тот зачастую стеснялся писать первым. Зайдя в диалоги, музыкант обнаружил непрочитанные сообщения от Чонён. Чонён: «Ты звонил мне?» Чонён: «Прости, пожалуйста, я не слышала» Чонён: «Дэхи забрали в больницу. Я была с ней» Чонён: «Ты, наверное, уже спишь» Чонён: «Позвони завтра, ладно?» Прочитав, Юнги поспешил набрать ответ: «что с ней?» Шёл третий час ночи. Музыкант зевнул, сверля взглядом экран и немного наклоняясь вперёд, тем заставляя Чимина во сне недовольно забурчать. Тихо хмыкнув, парень поправил его светлую макушку и почувствовал вибрацию телефона с приходом новой смс-ки. Чонён, видимо, так же, как и он, не спала. Чонён: «Врачи сказали, что панкреатит или что-то в этом роде» Чонён: «Почему не спишь? Тебе же завтра на пары» Мин пробежался глазами по тексту и напечатал: «плохо, пускай малышка поправляется» «не спится» Чонён: «Опять отец буянит? Ты в порядке?» Чонён: «Можем вместе к ней съездить завтра в больницу» «давай» «да, я в порядке» «тебе тоже завтра рано вставать, поэтому укладывайся спать» «сладких снов, маленькая хрюшка» Чонён: «Завтра отхватишь :))))» Чонён: «Спокойной ночи, оппа. Люблю тебя» «и я тебя, Чонён» На этом диалог завершился. Мин вновь зевнул и посмотрел на ворочавшегося Чимина. Он так сладко спал, что не хотелось будить, только их время подходило к концу. Ночь через несколько часов заменялась утром, в столицу приходил дневной свет, магия рассеивалась, возвращалась обыденная бездушность бетона и мрачность высоких многоэтажек. Новый день подкрался незаметно. В новом дне было всё иначе, а в старом оставался прах их эмоций, прикосновений и диалогов. — Просыпайся, Чимин, — положив руку на плечо юноши, Юнги слегка его потряс. — Пора домой.

***

Попрощавшись с Юнги, юноша выдвинулся обратно в особняк. Он потёр сонные глаза, оплатил проезд и залез в очередной автобус. Устроившись рядом с окном и вставив в уши наушники, Чимин прислонился головой к стеклу. Печаль витала меж пустых сидений. Возвращаться обратно совсем не хотелось, прошедшая ночь для него была незабываемой. Юноша не помнил, когда в последний раз ощущал настолько яркую палитру эмоций. После прогулки он самую малость был измотан, ноги ныли от долгой ходьбы, но это казалось чем-то приятным. Прикрыв веки, танцор прокручивал в голове диалоги, вспоминал фразы, улыбку музыканта и понимал, что хочет увидеть его снова. Рядом с Юнги проблемы уходили на задний план, он забывал себя, своё прошлое и нелёгкое настоящее, он наконец-то полноценно наслаждался моментом, позволяя на время рассеяться разросшейся паутине мыслей. Вспоминая речи Мина, светловолосый осознавал, как много было не сказано и как много они хранили в себе. Парень сумел открыться, поделиться страхами, переживаниями; глядя на него, возможно, и сам Чимин в будущем смог бы рассказать свою историю. Это было бы первое действие, которое бы показало настоящее лицо без фальшиво-повседневной маски. Юнги вызывал доверие, и юноша наверняка знал, что тот сможет принять и понять его изуродованную шрамами душу. Чимин снова потёр глаза, наблюдая через стекло за меняющейся картинкой, затем бросая взгляд на экран телефона, где чётко высвечивалось «4:01» и название играющего трека. Песня действовала на юношу подобно колыбельной. Он зевнул. Веки тяжелели, танцор видел из-под полуопущенных ресниц мельтешащие огоньки, которые бежали вслед за движением автобуса. Организм требовал сна, поэтому глаза неминуемо слипались, Чимин засыпал. Ему снился Юнги. Парень стоял напротив и улыбался, а вокруг сияло много-много огней. Юноша щурился, освещение било по глазам, ему виделось, словно сам Мин являлся источником света, такого тёплого, доброго, исцеляющего. Юноше хотелось протянуть руки, чтобы прикоснуться и поймать один огонёк, отхватив вместе с ним хоть немного счастья. Подавшись вперёд, он почти дотронулся до света, но за миг до прикосновения с лица музыканта пропала улыбка, а сама рука Чимина стала покрываться чёрными пятнами. Чернота, как смертельная болезнь, поползла по всему телу, и танцор, в попытке спастись, схватил парня. Только спасение превратилось в смерть для обоих. Огни моментально погасли, со стремительной скоростью по их телам разрослась темнота. Чимин заплакал, смотря на Юнги; его неживые, потерявшие цвет глаза жестоко обвиняли юношу в произошедшем. Раздался смех. Мин неестественно выгнул шею, искажая губы в оскале и вгоняя танцора в ужас — изо рта музыканта раздавался отцовский смех. Резко распахнув глаза, чуть не падая и хватаясь рукой за сиденье перед собой, Чимин надрывно задышал. Воздуха в легких было катастрофически мало. Тело пробивала мелкая дрожь, эхо смеха отдавалось в голове, словно распространяясь по всему салону автобуса. Перед глазами стояло лицо Юнги с мертвым взглядом и уродливым оскалом. Юноша зажмурился, нажимая на глаза пальцами и желая избавиться от жуткого образа. Холодок липкого страха пробежался по костлявому позвоночнику — ему чудилось, что за ним наблюдают. Чимин чувствовал на себе тяжёлый, будто отцовский взгляд. Мужчина словно тоже находился в автобусе, усмехался и уничтожал его лишь одним своим присутствием. Становилось страшно: вдруг отец и вправду знал обо всём? В панике танцор стал оглядывать салон, замечая ещё двух пассажиров, сидящих позади: старика на последнем сиденье, что сонно бродил красными глазами по газете, и татуированного парня в кожанке, который спал, сидя недалеко от самого юноши. Пробежавшись по ним взглядом и не заметив опасности, Чимин отвернулся, пытаясь восстановить неравномерное дыхание. Он прекрасно понимал, что беспокойство появилось из-за приснившегося кошмара, только успокоиться было крайне трудно. Чувство непонятной опасности сдавливало горло. Чимин сжал в руках рюкзак, слыша, как внутри шуршит упаковка от так и не съеденного пончика, который ему купил Юнги. Хотелось позвонить музыканту и успокоиться, услышав его хрипловатый голос, но танцор не желал его беспокоить, он мог уже спать (на деле, он боялся, что подвергнет Мина опасности, если отец вправду знает о его побеге). Автобус остановился на конечной остановке. Чимин поднялся с места и двинулся к дверям, понимая, что придётся пройти ещё несколько остановок пешком. Из-за их совместной прогулки юноша пропустил последний автобус, поэтому, когда ожидал другой, знал, что идти предстоит немало; только выбора у него не было. Выйдя на улицу, Чимин поёжился — воздух был очень холодным. Виднелся лес, а над ним висело глубокое антрацитовое небо, ожидающее первые лучи рассвета. Юноша пошёл по краю обочины, не прекращая трястись. Злой ветер, решивший стать спутником, ласкал ледяным дыханием, отчего юноша сжимался и двигался быстрее, пытаясь согреться. За спиной послышался шелест листвы от тяжести чужого шага, Чимин повернул голову в сторону — кто-то шёл сзади. Боковым зрением он увидел высокий мужской силуэт, который не сбавлял темпа. Внутренняя тревога нарастала, ветер завыл сильнее и вновь обдал танцора холодом, вздымая и кружа опавшие листья с дорожной пылью. Небо, казалось, стало ещё мрачнее, сгущаясь и готовясь рухнуть тяжестью на землю. Шаги не прекращались. Чимин отчетливо слышал, как подошва тяжёлых ботинок стучала об асфальт, направляясь по следам, словно шедший за ним — хищник, выслеживающий добычу. В страхе юноша понимал, что добыча — это он, за ним идёт охота, его выслеживают, идут точно по пятам, а потом… А что потом? Танцор сглотнул. Если это человек отца, то его отведут в особняк, где, вероятно, последует избиение и домашний арест, а может даже сдача в психиатрическую больницу. Отец давно обещал упечь его в стены данного заведения, оставалось всего-навсего найти причину. Только, если отец не имел отношения к слежке, кто продолжал идти за ним, не сбавляя шага? Маньяк, а, может, насильник? При любом раскладе у Чимина не оставалось шанса на спасение. Юноша остановился, прикрывая глаза и впиваясь ногтями в кожу ладоней. Сделав глубокий вдох, Чимин продолжил стоять — он мог сильно нафантазировать, принимая обычного прохожего за человека, нанятого отцом, или убийцу. Единственный шанс проверить — пропустить его вперёд. Логика проста, а причин для паранойи наверняка быть не могло. Чимину снова казалось, ему всегда всё казалось, он любил усугублять ситуацию. Вогнав сильнее ногти в ладони, светловолосый прислушался. Чужие шаги больше не слышались. Танцор отчасти расслабился, ему могло опять что-то померещиться, как тогда в танцевальном зале. Он страдал галлюцинациями, но они проявлялись зачастую в стрессовых ситуациях. Насколько юноша помнил, у его умершей матери тоже были галлюцинации, отец заставлял её пить таблетки, после которых она становилась не больше, чем очередным красивым предметом интерьера огромного особняка, поэтому говорить, что он мог видеть и слышать того, чего не существовало, танцор боялся. Если отец об этом узнает, на его жизни окончательно поставят крест. Юноша не мог допустить подобного исхода, поэтому пытался справляться с кошмарами наяву сам, не прося помощи. Открыв глаза, Чимин в облегчении разжал руки, больше не слыша стука ботинок об асфальт. Ему не иначе, как померещилось, такое иногда случалось. Делая первый шаг, юноша остолбенел — шуршание листвы и шум чужого движения вновь послышались за спиной, притом в уже более быстром темпе. Повернув голову, танцор успел заметить чужую фигуру слишком близко и, не желая испытывать больше судьбу, принялся бежать. Он бежал по обочине, глотая ледяной ветер и отчетливо громко слыша грохот чужих ботинок. Свернув в лес, минуя тощие пугающие деревья, напоминающие сгорбившихся существ, танцор молился о том, чтобы воздух в лёгких не заканчивался быстро. Чимин убегал со всех ног, игнорируя усталость и явный дискомфорт в теле. Ему было страшно, до ужаса боязно за свою жизнь, и будь это убийца, человек отца или его собственные галлюцинации — избегая правды, он бежал без оглядки. Через несколько минут юноша увидел знакомый забор и повернул в сторону, где предположительно была яма, благодаря которой он ранее выбрался. Впопыхах оглядев местность, Чимин понял, что не ошибся, и сразу же переполз на территорию сада, задыхаясь, будто загнанный зверь. Впервые юноша был настолько рад вернуться в особняк. Он тяжело дышал, упираясь руками в колени и пытаясь восстановить дыхание. Лёгкие невозможно сильно горели, а ноги не прекращали предательски дрожать. Светловолосый прошёл немного вперёд и рухнул на землю, усаживаясь под яблоней и обнимая себя руками. Танцор думал, что сходит с ума, потому что, сидя спиной к забору, он по-прежнему ощущал чужое присутствие.

***

Сигаретный дым поднимался к редким кронам голых деревьев и исчезал в холодном порыве ветра. Под ботинками слышался треск ломающихся веток, а также опавшей гниющей листвы. Ветер выл и усмехался, вздымая тёмную чёлку со лба Хосока, пока тот делал новую затяжку, держа фильтр длинными, покрытыми татуировками пальцами. Он двигался по лесу, на его лице играл оскал — парня весьма позабавил светловолосый юноша. Ночью по огромной случайности Чону довелось столкнуться с ним в городе. Хосок не упустил шанса присмотреться и подобраться поближе. На удивление, Чимин оказался слишком жалким для сына столь крупного хищника, что вызывало неимоверное любопытство. Он совсем не был похож на своего отца. Юноша ещё не видел Чона, но уже трясся и убегал в страхе со всех ног; с ним оказалось куда интереснее играть, чем изначально предполагал парень. Он точно не прогадал и выбрал подходящую жертву. Один только вид перепуганного юноши заставлял монстра, сидящего внутри Хосока, ликовать. Зверь насыщался чужим страхом, предвкушая дальнейший пир и занимательное зрелище. Чон уж очень постарается, чтобы оно было красочным и воистину запоминающимся. Выйдя на обочину, парень взглянул на небо, которое окрашивалось девственным бордово-красным рассветом нового дня. Месть ждала его, протягивая окровавленные ладони навстречу, и он хватался за них, скалясь безумной улыбкой. Чимину оставалось лишь тщательно прятаться, чтобы не попасть прямиком в пасть и не быть заживо съеденным.