Дети искусства

Улыбка не сходила с губ Чонгука. Он нёс в руках пакет, пряча замёрзший нос в пушистом шарфе, и двигался за художником, который тоже улыбался и шёл немного впереди, напевая под нос незамысловатую мелодию. Они, побывав в продуктовом магазине и закупившись вкусностями, направлялись к Тэхёну домой, дабы провести субботний вечер в компании друг друга за просмотром какого-нибудь фильма. Намечалась ночёвка, и Чонгук не мог нарадоваться выдавшейся возможности побыть наедине с художником. Ему было безумно интересно увидеть, как выглядел маленький мир Тэхёна, называемый домом, но вместе с тем его посещало волнение — юноша редко бывал в гостях, а приглашение являлось показателем доверия, которое непременно хотелось оправдать. Опустив глаза на асфальт, он чуть не врезался в художника, который внезапно остановился посреди дороги. Чонгук взглянул на улыбающегося парня: его лицо чуть покраснело от холода, придавая чертам большей нежности и заставляя непроизвольно засматриваться. — Я забыл про банановое молоко, — озадаченно сказал Тэхён, словно это являлось огромной проблемной. — Как я мог не купить его? — спросил он себя, оборачиваясь в сторону магазина, от которого они уже ушли на значительное расстояние. — Но ты взял клубничное, разве нет? — зыркнув большими блестящими глазами, Чонгук приподнял брови. — Да, но ты же говорил, что любишь банановое, — художник, видимо, и правда был обеспокоен, потому как доселе в разговорах Чон не раз упоминал, что очень любит этот вкус. — Хён, — юноша улыбнулся шире — он всё чаще замечал, что Тэхён действительно запоминал почти каждое сказанное им слово. — Это не принципиально. Рядом с тобой любой напиток станет любимым. — Поэтому ты взял персиковый сок? — услышав последнюю фразу, парень не мог не улыбнуться в ответ, взяв Чонгука за свободную руку, не занятую пакетом. — Да. Мне нравится тот сок, которым ты угощаешь меня в университете, — Чон сжал его ледяные пальцы. — Так что пойдём скорее, твои руки очень холодные, — заметил юноша и сунул большую, но аккуратную ладонь к себе в карман, тем самым пытаясь её согреть. — Нам ещё долго осталось? — он шмыгнул раскрасневшимся носом — шарф его практически не спасал. — Нет, минуты две — и мы на месте, — ответил Тэхён и двинулся дальше. Они пошли немного быстрее, понимая, что оба начинают замерзать. Уже в подъезде Чонгук отпустил руку Тэхёна, позволяя ему вытащить ключи из сумки. Юноша, топчась на одном месте, стал осматриваться. Многоэтажка, в которую они вошли, казалась новой, поэтому не исключалась вероятность того, что художник поселился в ней недавно, а ещё у него однозначно были деньги для оплаты квартиры в столь хорошем районе. Открыв дверь, парень вначале пропустил Чона, а следом вошёл сам. Чонгук поставил на пол пакет и принялся разуваться, не прекращая осматриваться. В коридоре загорелся свет. Тэхён закрыл дверь, гремя задвижкой и ключами, затем скинул пальто на круглый пуфик, находившийся рядом с большим зеркалом. Сняв верхнюю одежду, младший потёр ладони, отогреваясь и ожидая, пока художник закончит разуваться. — Проходи на кухню, — произнёс парень, снимая берет, без которого Чону практически не выдавалось его видеть. — Нам определенно нужен горячий чай. — А ты ещё собирался идти за банановым молоком, — напомнил ему Чонгук, поднимая пакет с пола и двигаясь к кухне. — Я обрёк бы нас на смерть от холода, — Тэхён следом зашёл на кухню, включая свет и нажимая на сенсорную кнопку кипячения на чайнике. — Меня можно считать спасителем, — юноша сел на барный стул, оглядывая интерьер просторной кухни, выполненный в светлых пастельных тонах. — Несомненно, — художник стал выкладывать продукты из пакета на стол. — Можешь пока что вымыть руки, — парень повернул голову в сторону раковины. Чонгук кивнул и двинулся к ней, включая воду и подставляя ладони. Из-за контраста с замёрзшей кожей тёплая вода казалась неимоверно горячей. — Ты голоден? У меня оставалась паста в холодильнике, если хочешь, могу разогреть, — Тэхён подошёл сзади, укладывая подбородок на плечо юноши и протягивая руки вперёд, желая тоже вымыть их после улицы. — Нет, я не голоден, спасибо, — Чон намылил его ладони жидким мылом и помог смыть пену, следом получая благодарный поцелуй в уголок губ. Закусив нижнюю губу, Тэхён протянул пушистое голубое полотенце, наблюдая за тем, как привычно рдеют щёки младшего. Отстранившись, он двинулся к столешнице, вытаскивая две пузатые чашки вместе с заваркой, и произнёс: — Тогда пьём чай и согреваемся, а после не забудь напомнить выдать тебе одежду, — Тэхён налил заварку, от которой сразу же послышался приятный запах мелиссы, и поставил чашки на барный столик, добавляя кипяток из чайника. Чонгук почесал затылок, шагая к художнику и становясь рядом. Атмосфера была чересчур смущающая, но она определённо ему нравилась. Юноша сел на стул и обхватил пальцами чашку, наблюдая за хозяином квартиры, который вытаскивал с полки печенье, кладя его на стол и следом распаковывая купленные сладости. Чону думалось, что Тэхён отлично вписывался в пастельные тона кухни. Среди них он был таким домашним, рождая безумно приятные, тёплые чувства, согревающие куда лучше горячего чая. В своих фантазиях юноша с восторгом представлял их совместную жизнь: уютного Тэхёна в большущей футболке и высоких носках, что ходил бы по дому с книжкой в руках, временами зевая и требуя внимания, и себя рядом с ним — такого сильного, независимого и уверенного, но при этом любящего и никогда не отказывающего художнику в ласках. Чонгук понимал, что это всего лишь мечты, однако, чем больше он находился рядом с Тэхёном, тем сильнее хотел прожить с ним всю жизнь. Он успел привязаться, как дворовый щенок к прохожему с добрыми руками, кормящими — спасающими от голода и с особой нежностью гладящими по загривку. И ведь правда — художник был первым, кто накормил его любовью и одарил ласковыми прикосновениями, когда Чонгук в них сильно нуждался. — Чего не пьёшь? Остынет же, — сказал парень, замечая, что Чон сидит, не притрагиваясь ни к чаю, ни к сладкому. Задумавшийся юноша кивнул и поднёс к губам чашку, делая большой глоток горячей жидкости. — Ай-ай, — единственное, что он смог произнести, открывая рот и размахивая перед ним ладонью в надежде остудить. — Сильно обжёгся? — взволнованный Тэхён подскочил с места и метнулся к Чонгуку, аккуратно кладя ладони на его раскрасневшееся лицо и принимаясь осматривать пострадавшего. — Язык щиплет, — проговорил Чон, смаргивая появившуюся на глазах влагу и по-прежнему держа рот открытым. — Это всё из-за меня, — расстроенно сказал художник, запуская длинные пальцы в чёрные волосы юноши и убирая их со лба. — Я в порядке, — криво улыбнувшись, стал уверять его Чонгук. — Правда, хён, всё хорошо, — попытался убедить он, когда заметил неверие во встревоженном взгляде парня. — Я задумался и из-за этого немного обжёгся. Ты тут не причём, — притянув Тэхёна ближе, юноша обхватил его талию руками. Художник положил руки ему на спину, прижимаясь и укладывая подбородок на макушку. — И о чём же ты таком задумался, что по дурости глотнул кипяток? — Ни о чём, — смутился Чон, вспоминая свои мысли о совместной жизни, и спрятал лицо в свитере старшего. — Не хочешь признаваться? — хихикнул художник и отпрянул от юноши, не давая ему больше скрыться от своего внимания. — Это что-то неприличное, Чон Чонгук? — Что? Не-ет, — Чонгук, порядком красный, боялся поднять глаза на Тэхёна, который стоял в шаге от него, опершись о барный столик и пристально наблюдая за его реакцией. — Твои горящие щёки говорят об обратном, — художник склонился над лицом Чона. — А ещё ты не смотришь мне в глаза. Юноша нервно сглотнул и поднял взор на Тэхёна. Парень находился в опасной близости — совсем немного и они могли бы соприкоснуться носами. Хоть Чонгук и не думал о пошлостях, на которые намекал художник, он всё равно краснел от прямого взгляда его глаз, которые стали игривыми и в мельчайших подробностях изучали лицо юноши. Художник любил раззадоривать младшего. Ему нравилось наблюдать за реакцией Чона, поскольку он всегда реагировал по-разному: поначалу привычно краснел и смущался, но потом в нём зачастую что-то менялось. Это мог быть внезапный пронзительный взгляд, нервная усмешка или уверенное, порывистое движение — каждый раз Тэхён замечал что-то новое, позволяющее рассмотреть Чонгука под другим ракурсом. — У тебя такой вид, будто я тебя сейчас съем, — засмеялся Тэ, отстраняясь и возвращаясь обратно на своё место. — А ты можешь? — поинтересовался Чон, слегка выгибая одну бровь — и это то новое, что на сей раз в нём заметил художник; юноша вновь коснулся пальцами кружки. — Могу, — сказал художник, улыбаясь. Чонгук сделал новый осторожный глоток, совсем не сомневаясь в его ответе. Они продолжили пить чай, но уже молча и предельно аккуратно, временами поглядывая друг на друга. После, расправившись с посудой, Тэхён, как и обещал, вытащил Чонгуку одежду, благо младший был ненамного крупнее его самого, поэтому сумел влезть в выданную домашнюю толстовку и шорты. Переодевшись, они выбрали и включили фильм, захватили попкорн, который художник успел нарыть в закромах верхней кухонной полки, и в обнимку завалилась на кровать. Из колонок телевизора доносились крики и разъярённые возгласы героев фильма, вёлся какой-то монотонный диалог, за развитием которого Чонгук практически не следил. На плече, положив руку на грудную клетку, посапывал Тэхён, уснувший спустя пятнадцать минут просмотра сего шедевра кинематографа. Чон был уверен, что сны у него гораздо интересней и красочней мелькающей на экране картинки, поэтому решил не будить, коротая время в своеобразной мыслительной отрешённости и попутно пожёвывая солёный попкорн. Зевая, он и сам чувствовал, что его клонит в сон. Когда глаза окончательно начали слипаться, Чонгук заметил пробежавшую строку титров. Юноша закряхтел, ощущая, как затекла рука из-за долгого нахождения в одном положении — на ней спал Тэхён. Чону совсем не хотелось тревожить его сон, но и терпеть онемение он больше не мог, поэтому попытался аккуратно вытащить её из-под спящего. Аккуратно не получилось — художник проснулся почти сразу же после того, как юноша зашевелился. Потерев красноватые после пробуждения глаза, Тэхён вытянулся на постели и спросил: — Я проспал весь фильм? — мыча и прикрывая веки, он завалился на Чонгука. — Как видишь, — покрутив онемевшей рукой и убедившись, что она пришла в норму, младший положил её на голову художника, ощущая мягкость русых волос под пальцами. — Извини, я разбудил тебя, — шепнул он, чувствуя, как парень тычется кончиком носа в шею. — И правильно сделал. Нефиг мне спать, когда ты рядом, — кончик носа заменился тёплым дыханием и последующей нежностью поцелуя. — Не могу ничего с собой поделать, иногда ночью очень плохо сплю, поэтому днём ужасно клонит в сон, — сев на кровати, он потянулся. — Плохая из меня вышла компания. — Хён, поверь мне, ты ничего интересного не пропустил, — наблюдая за ним, Чон приподнял уголки рта. — А ещё ты ужасно милый, когда спишь. Наклонившись, Тэхён улыбнулся и поцеловал его. Чонгук прикрыл глаза, полностью погружаясь в момент. Для Чона не было на свете ничего приятней, чем ощущение мягких губ старшего на своих. Всего лишь прикосновение — а его пробирало до мурашек. Губы художника трудно было с чем-либо сравнить. На вкус они были как самая сладкая карамель, в которой присутствовала горечь, что особенно ощущалась на кончике языка. В поцелуи Тэхён вкладывал всего себя, и именно из-за этого Чонгук так отчётливо чувствовал переполняющую нежность с примесью надрывной печали. Юноше хотелось забрать всю горечь, впитать в себя, освободить художника от угнетающих чувств, потому что Тэхён как никто другой заслуживал любви и большого, необходимого каждому счастья. Чон желал его наградить ими в качестве огромной благодарности за надежду, любовь и трепет, которые переполняли его, когда старший обнимал, брал за руку и смотрел — долго, внимательно, своими солнечными, невообразимо красивыми глазами. — Я тебе говорил, что ты мне ужасно нравишься, Чонгук? — приподнимаясь, художник уселся на него сверху. У младшего пересохло в горле — Тэхён казался неземным, словно пришедшим из космоса — спустившимся с огненных планет. Вьющиеся волосы закрывали лоб и падали на веки, пухлые розово-красные губы были чуть приоткрыты — слышалось его шумное дыхание. Прикосновение рук обдавало жаром. — Да, говорил, — не отводя взгляда, Чон потянулся к парню, невесомо кладя ладони на бёдра, скрытые за тканью штанов. — Мне хочется повторять это снова и снова, — он водил пальцем по грудной клетке Чонгука. — Хочется, чтобы твоё сердце принадлежало только мне так же, как моё — только тебе, — потянув за ворот футболки и заставляя юношу подняться с подушек, художник прижал его к своему телу, восседая сверху. — Оно твоё, хён, — сказал Чон, перемещаясь ладонями на поясницу. — Только твоё, — прижавшись теснее, Чонгук приложил ухо к груди Тэхёна, слыша, как там, под рёбрами, гулко бьётся сердце, точно доказывая свою принадлежность — только его и ничьё больше. — Ты не оставишь меня, Тэхён? — неизменно сидя и слушая монолог сердцебиения художника, он впервые осмелился задать этот вопрос. Очень важный, по-настоящему много значащий для него. — Не оставлю. Я хочу быть рядом, — приподнимая его лицо, парень снова погрузил Чона в мягкость персиковых губ. Ответ таял в поцелуе. «Никогда не покидай меня», — эти слова всё чётче и чётче прослеживались в прикосновениях. Тэхён запустил руки под толстовку, с дрожью в пальцах поглаживая торс, затем одним рывком освобождая юношу от неё. Россыпью поцелуев он двинулся по подбородку, шее и ключицам. После каждого его касания на коже Чонгука оставались звёзды — яркие отметины, слагающие о принадлежности небесному существу. Дойдя до пупка, парень остановился, стаскивая с себя футболку и кидая вместе с толстовкой на пол. Взору Чона открылись плавные линии стройного загорелого тела: плоский живот, торчащие полумесяцы рёбер, ареолы тёмно-бордовых сосков и впадины изящных ключиц. Пред юношей находилось совершенство — он никогда не видел никого, кто мог бы состязаться с Тэхёном в подобной гремучей смеси из невинности и коварно-соблазнительной привлекательности; прежде ему не приходилось желать так сильно. Протянув руки вперёд, подобно смертному, тянущемуся к божеству, Чонгук дотронулся до гладкой кожи живота, ощущая, как вместе с тем в груди распускаются бутоны, точно возмездие за одолевшее его вожделение. Вскоре штаны художника вместе с нижним бельём оказались на полу рядом с остальными вещами, являя Чону обнажённое тело в полной красе. Двинувшись вперёд, парень сел на колени Чонгука, притягивая его к себе за шею и целуя. — Возьми меня, Чонгук, — горячий шёпот пробежался по ушной раковине, прошибая до самых костей. Впиваясь пальцами в бока и будто режась об остроту тазовых косточек, юноша задышал чаще. Кровь кипела, а возбуждение было слишком явным. Тэхён вновь принялся выцеловывать шею, попутно принимаясь тянуть вниз резинку шорт. Руки художника заметно дрожали — он жаждал его не меньше. Стянув оставшуюся одежду, парень откинул Чонгука на подушки, позволяя его рукам исследовать тело, знакомиться с ним и пробовать на ощупь. Ладони юноши были большими и горячим, поэтому прикосновения чрезмерно ощущались на коже. Он водил ими по спине, двигаясь по позвоночнику, затем перемещая и останавливаясь на ягодицах. Тёмными, почти почерневшими искрящимися глазами Чонгук наблюдал за приоткрытым ртом Тэхёна, его дыханием, что становилось рваным и тяжёлым. — Ты очень красивый, хён, — сглотнув, произнёс юноша. Трогательная улыбка украсила лицо художника. Он убрал за ухо некоторые прядки и навис над Чоном, давая ему ближе рассмотреть распалённые губы, созвездия родинок и охристые реки в глазах, в которых трепетали блики, казавшиеся юноше схожими с ярким светом комет. Они сплелись языками, вжимаясь и потираясь друг о друга, не в силах больше терпеть. Тэхён, неизменно лёжа сверху на Чонгуке, потянулся к прикроватной тумбочке, кое-как выдвигая ящик и пошарив по дну, вытащил оттуда смазку. Чмокнув юношу, он приподнялся, становясь на колени, и, смазав пальцы, принялся себя растягивать. На шее задёргался кадык, парень закусил щёку с внутренней стороны и схватился пальцами за колено Чона. Послышался первый полустон-полухрип. Художник зажмурился, слегка опрокидывая голову назад. Наблюдающий Чонгук вновь сглотнул, сжимая вспотевшие ладони в кулаки. С новым стоном, сорвавшимся с уст Тэхёна, его пробрало, будто бы мощный электрический разряд ударил прямо в тело. Он напрягся, желая сдержать неконтролируемую дрожь, но выходило совсем плохо. Казалось, его мог спасти лишь Тэхён, несмотря на то что от одного его взгляда трясло куда сильнее прежнего. Словно увидев его мольбу, парень вытащил пальцы и двинулся обратно. Опираясь одной ладонью о грудную клетку младшего, художник завис над его тазом, второй рукой хватаясь за твёрдый член и направляя его в себя. Громко охнув, он сел на него почти до конца и посмотрел на Чонгука из-под полуприкрытых век. Юноша вцепился руками в медовую кожу ягодиц, впиваясь пальцами и грозясь оставить багровые полосы. Приподняв бёдра, он начал двигаться, заставляя Тэхёна выгнуться и заполнить стонами спальню. С шумом в ушах и пятнами перед глазами они отдавались друг другу на молочных простынях — дрожа, изнывая, крича — они награждали друг друга поцелуями и засосами, укусами и красными полосами, которые, как символы их страсти и негласного обещания любить, являлись лучшими украшениями. Выстанывая имена, они клялись не отпускать рук и быть рядом в любой непроглядный сумрак. Хранить тепло и те цветы, что, набухая, распускались в груди у обоих, ветвями сплетаясь намертво и не зная более иной жизни. Опрокинув Тэхёна на спину, Чонгук навис над ним, опираясь руками о подушку, на которой рассыпалась копна русых волос. Парень потянулся к Чону — на секунду юноше показалось, что в его глазах он увидел слёзы. Мигнув блеском, они исчезли так же быстро, как и появились, сменяясь мутной пеленой наслаждения. Чонгук ускорился, двигаясь быстрее, резче и неотрывно наблюдая за лицом художника, распалённым, охваченным сладостной мукой. Он открывал рот, закусывал губы и закатывал глаза, мечась под юношей, словно ошпаренный. Выступил пот, являя мерцание капель на висках и дёргающейся шее. Их голоса становились ниже, начинали хрипеть. Тэхён прогнулся в спине и прижался к юноше, обнимая. В накрывшей волне неги они трепетали, задыхались, после оба млели и забывались, сплетая пальцы и погружаясь в истому. Когда в комнате затихли стоны, Чонгук лежал на грудной клетке художника — красный, вспотевший и расслабленный. Дыхание, как и прежде, оставалось шумным. Прикрыв веки, он и сам не заметил, как провалился в сон. Когда юноша проснулся, Тэхёна рядом не было, но отдалённо был слышен шум воды. Не поднимаясь с кровати, он завалился на бок и, утыкаясь носом в подушку, не смог сдержать улыбку. Пахло облепихой, миндалём и немного ванилью, пахло уютом и домашним очагом — пахло Тэхёном. Чонгук был полностью пропитан им: он вдыхал запахи и понимал, что они въелись в кровь и что их уже никак не извлечь. Искоренить — если только убить его самого. Тэхён был внутри, Тэхён там рос, цвёл и пах, он смеялся, дарил поцелуи и свою яркую, ослепляющую улыбку. Нужно было распороть грудь и вырезать сердце — лишь с ним художник мог покинуть Чонгука, иначе это было невозможно. Сев на кровати, Чон дотянулся до валяющихся шорт, надевая их и убирая с глаз упавшие чёрные прядки. Он взглянул на себя через зеркало шкафа, наблюдая подтянутое полуголое тело, усыпанное многочисленными засосами, вихры вместо аккуратной причёски, горящие глаза и лучистую улыбку. Ему казалось, что он никогда не видел себя таким счастливым. Юноша, смотрящий на него с поверхности зеркала, выглядел сильным, красивым, ему было подвластно всё. Ощущалась уверенность, которая редко появлялась прежде, сила, которой Чонгук раньше в себе не знал, и любовь, понятие и чувство которой было далёким и почти забытым. Вместе с тем над телом и разумом властвовала эйфория. Двинувшись к отражению, юноша не прекращал разглядывать себя. Улыбка не хотела сходить с губ. Оторвавшись от зеркала, Чон принялся подробно разглядывать комнату, чего ранее у него толком сделать не получилось. В спальне тоже преобладали пастельные оттенки, основным из которых являлся фисташковый. Мебели были немного, но Чонгук заметил несколько больших комнатных растений, а ещё слева от шкафа располагался целый творческий уголок: стены были увешаны картинами и эскизами, в самом углу располагался стол с обилием альбомов, красок и карандашей. Юноша двинулся к столу, рассматривая стены и замечая, что основная часть написанных картин — портреты. Люди были совершенно разные, друг на друга непохожие, Тэхён мастерски изображал людские черты и передавал характер. Чон не без восхищения оглядел каждую работу, после обращая своё внимание на стол, где лежал незаконченный эскиз — его, Чонгука, портрет. Художник, видимо, успел зарисовать его, пока он спал. Коснувшись пальцами эскиза, юноша сел на стул, протягивая руку к папке, где располагались альбомы. Вытащив один и положив перед собой, Чонгук стал листать страницы, с интересом разглядывая ни то карандашные штрихи, ни то акварельные пятна. Проработка и детальность некоторых рисунков поражала. Почти к каждому листу скрепкой была прикреплена фотография, по которой очевидно рисовался портрет. Юноша переворачивал страницы и буквально вбирал в себя кусочек жизни каждого изображённого. Его настолько увлёк процесс, что, закончив рассматривать один альбом, он приступил к другому. Во втором уже встречалось обилие не только портретов, но и пейзажей. Перевернув новую страницу, Чонгук увидел прорисованное лицо, полностью перечёркнутое карандашным грифелем. Рассмотреть черты не получалось, разве что удавалось понять — изображаемым являлся парень. В верхнем углу присутствовало несколько прикреплённых фотографий. Юноша вытащил их, принимаясь разглядывать. На первой был запечатлён голубоволосый Тэхён, показывающий язык и обнимающий находящегося подле молодого человека, а он, весь покрытый татуировками, не исключая даже лица, целовал художника в щёку. Не составляло труда догадаться, что именно этот парень и был когда-то нарисован, а потом, в порыве гнева или сильной обиды, перечёркнут не только на альбомной бумаге, но, вероятно, и вычеркнут из сердца Тэхёна. Следующая фотография мало чем отличалась от предыдущей, ибо была из одной серии — молодые люди обнимались, тесно прижимаясь друг к другу. Поджав губы, Чонгук рассмотрел художника — он был кардинально другим, в нём не узнавался парень, которого ныне знал Чон. На фотографии он был эффектным, самоуверенным, отчасти надменным. Ярко-голубые волосы и проколотая нижняя губа никак не вязались с таким привычным воздушным и мягким образом Тэхёна. От последнего фото у Чонгука затряслась рука. Четыре фигуры, двумя из которых являлись художник и уже знакомый татуированный парень, на изображении сидели, скорее всего, в баре. Третьим из них был Чжухон. Вспоминая его угрозы, разбитый нос Тэхёна и последнюю встречу, обсуждение которой они избегали, Чонгук начинал предполагать причину подобного поведения Ли. Тем самым Роном, вероятнее всего, являлся татуированный парень, что на всех фотоснимках находился рядом с Тэхёном. У него вполне могли быть тёрки с Чжухоном, из-за которых он по сей день не мог оставить художника в покое. Чётвертой и заключающей фигурой, что сидела за всеми остальными, но при этом точно была частью компании, являлся… Хосок. Брат держал в руках сигарету и смотрел прямо на Чонгука. Его взгляд был привычно чёрен и пронзителен. Он пугал юношу, ужасно сильно пугал. Хоть Чон и не знал всего, что творилось между ними, ему становилось страшно. Тэхён не должен был там находиться, не должен был сидеть и так непонятно, незнакомо улыбаться. Из-за этой фотографии в глубине юноши вновь что-то ломалось, эйфория улетучилась, и он снова ощущал себя беспомощным глупым мальчиком. В нём поселилась слабость и неуверенность. Взгляд Хосока как будто лишал почвы под ногами. — О, ты уже проснулся, — в проёме комнаты появился Тэхён, заставляя юношу вздрогнуть, словно он — вор или извращенец, который рылся в чужих вещах в поисках наживы. — Я думал, что успею закончить эскиз, — видимо, не заметив его испуг, художник, вытирая мокрые после душа волосы, двинулся к нему. — Ты, наверное, его уже успел увидеть, а я хотел сделать сюрприз. Чонгук не отвечал, всё так же сжимая фотографию в дрожащей руке. Он думал, что если Тэхён сейчас увидит снимок, то ему непременно настанет конец. Как-никак юноша тронул личное, сокровенное, с чем зачастую не делятся и редко вообще кому-либо рассказывают. Прятать и прятаться уже не имело смысла. Чон просто не смотрел на Тэхёна и, поджав губы, сверлил взглядом альбом. — Чонгук-и, ты чего? — спросил художник, улавливая его напряжённость. Подойдя к столу, он положил ладонь тому на плечо и увидел фото. Последовала пауза. Тэхён убрал руку, стоя какое-то время рядом, а после, разворачиваясь, прислонился к столу. Чонгук не прекращал держать фотографию, сглатывая образовавшийся ком в горле. Он не знал, чего боялся больше: правды, что хранилась в фотоснимке, или дальнейших слов художника. Помолчав минуты две, парень задал другой вопрос: — Хочешь услышать историю этих фотографий? — Хочу, — шепнул юноша, словно из последних сил, мимолётно мажа тёмными омутами по лицу художника. Парень не улыбался, в мимике прослеживалась будто бы серьёзность. Тишина, что предшествовала его вопросу, несомненно являлась подготовкой к дальнейшему диалогу. — Эти снимки были сделаны примерно два года назад, — опираясь о деревянную поверхность стола, Тэхён начал свой рассказ. — Тогда мне было девятнадцать. Я недавно закончил школу и не планировал поступать дальше учиться. У меня были плохие отношения с матерью. Она всё время пропадала на работе, видеться нам приходилось только по выходным и то, когда она не была занята своей личной жизнью. Я был сильно обижен на неё, мне казалось, что она не хотела общаться и откупалась от меня деньгами. Анализируя прошлое сейчас, я понимаю, что очень хотел, чтобы мама заметила меня. Моё поведение буквально кричало: «Пожалуйста, вспомни! У тебя есть сын!». Я делал всё, что могло бы заставить её обратить на меня внимание, и первым делом проколол губу, — он указал на место, где раньше находилось кольцо. — А не увидев от неё реакции, перекрасился в голубой цвет. Думаю, ты уже успел заметить это на фото, — на мгновение на губах художника проявилась улыбка, точно показывающая, что в своих действиях он сам видит ребячество. — И даже несмотря на такие изменения, мама всё равно предпочитала меня игнорировать. Тогда я решил, что не буду появляться дома, раз моё присутствие всё равно не замечают. Я стал шляться по барам и клубам, заводить новых знакомых и периодически жить у них. Так я и познакомился с Роном — на вписке у какой-то девчонки, имя которой я сейчас и не вспомню. Со стола Тэхён взял фотографию, где они, обнимаясь, стояли вдвоём. Чон уловил то, как дрогнули его ресницы, стоило парню взглянуть на изображение. Шипы ревности тут же обвили шею, заставляя дышать через раз. Ему было неприятно от осознания того, что, возможно, чувства к Рону ещё живы. И пусть они забиты и затолканы в самый дальний угол, что-то ещё оставалось, и оно заставляло Тэхёна переживать. Чонгуку эгоистично хотелось лишить его этого переживания — разорвать фото, выкинуть альбом с тем перечёркнутым рисунком, вырвать с корнем все воспоминания и доказательства существования этого человека в его жизни. Однако он не мог совершить подобного и лишь наблюдал за тем, как Тэхён, глядя на снимок, покусывал губы, вспоминая времена, когда любил и был любим этим человеком. — Мы стали проводить много времени вместе, — продолжил парень, и Чонгук заметил, как он нервно содрал заусенец с большого пальца. — Потом Рон предложил мне встречаться, и я согласился, переехал к нему. После переезда мой образ жизни сильно ухудшился — вместе с ним я стал очень много пить. Никто из нас не работал, и мне приходилось постоянно просить деньги у матери. И где-то спустя месяц совместной жизни я узнал, что Рон употребляет… В один момент я стал закидываться вместе с ним, — Тэхён в те секунды не видел фото — его поблёкшие глаза смотрели насквозь. Дёрнув бровью, он положил снимок на место и вернулся в прежнее положение, после обнимая себя руками. — Это было ужасно, Чонгук. Дни я проживал отрывками. Не было чёткого понимая действий, порой я совсем не контролировал свои поступки. Пару раз меня забирали в полицию, откуда потом с трудом вытаскивала мама. Я никогда не забуду отвращение, с которым она на меня смотрела. Чонгук был сильно удивлён. Тэхён и наркотики — это то, что ему вместе невозможно было вообразить. Представление кардинально менялось, и художник уже не казался таким беззаботным, как прежде. — Я тогда и сам начинал понимать, что дальше уже некуда, но мне было сложно порвать — чтобы отказаться от наркотиков, нужно было отказаться и от Рона. Это было очень тяжело. На очередной вечеринке Рон познакомил меня с Чжухоном, который занимался наркоторговлей, а следом я узнал, что он начал колоться, — рот художника задрожал и он приложил ладонь к лицу, прячась за ней. — Мы много ругались, он обещал бросить и начать лечиться, но этого так и не случилось. Рон всё время виделся с Чжухоном, и через какое-то время в нашем окружении появился Хосок, — глаза Чонгука расширились, стоило ему услышать имя брата. — Он занимался вымогательством, избивал людей за деньги, и я слышал, что некоторые из них не выживали, — его голос окончательно дрогнул, а по щеке покатилась слеза. — Случилось так, что из-за своей зависимости Рон задолжал Чжухону огромную сумму. Они пришли к нам ночью и избили его почти до бездыханного состояния. Хосок сказал, что если он не вернёт деньги, то в следующий раз я найду его тело на дне канала, — не выдержав, Тэхён расплакался. Слёзы обильно стекали по подбородку, капая на домашнюю рубашку. — Спустя неделю, кое-как оклемавшись, Рон сбежал. Последний раз я видел его избитого в больнице. Больше мы не встречались… Я очень надеюсь, что он действительно жив. Его глаза раскраснелись и немного припухли. Парень не переставал тереть их ладонью. Чонгук после услышанного был не в силах произнести и звука. Он, ошарашенный, поднялся со стула и прижал художника к себе, пытаясь всё осмыслить. В голове то и дело маячил образ брата, его чёрные-чёрные глаза и окровавленные руки. — До сих пор Чжухон не оставляет меня в покое. Он думает, что я знаю, где находится Рон, но скрываю от него, — отстранившись, Тэхён вытер рукавом рубашки влагу с лица. — А я не знаю, но даже если бы и знал, то никогда бы не выдал его местоположение, — послышался надрывистый выдох. Чонгук, пытаясь прийти в себя, сжал его плечи и сказал: — Прости, что залез в альбом без твоего разрешения, — он не мог избавиться от растерянности и испуга. Чон проклинал то мгновение, когда ему взбрело в голову посмотреть рисунки художника. Лучше бы он не открывал альбом, оставался в неведении и никогда бы не увидел на фотографиях брата, не узнал бы о его связи с Тэхёном и причинённой ему боли. — Нет… — художник отрицательно замотал головой. — Я рад, что ты увидел фотографии. Я смог рассказать тебе о своём прошлом, а для меня это было непросто. Спасибо тебе, Чонгук, — а после он прижался и обнял юношу. Чонгук положил руку на спину, не находя слов, которые можно было бы сказать Тэхёну. В голове не было ничего, кроме Хосока и страха. — Я ненавижу людей, запечатлённых на том снимке, — успокаиваясь, вновь заговорил парень. — Всех поголовно: Рона, Чжухона, Хосока и особенно себя прошлого. Всей душой ненавижу, поэтому не допущу такого в своём настоящем. Я прикладываю много усилий для того, чтобы измениться. И я обещаю тебе, Чонгук, что стану только лучше. Ничто в мире не заставит меня вернуться обратно, — Тэхён обхватил щёки юноши, заставляя пересечься взглядами. — Небольшими шагами я стремлюсь выбраться из трясины и наконец познать счастье. Ты — мой главный шаг, помогающий вырваться из этого болота. Давай придём к счастью вместе, — он вытянул шею, оставляя на губах солёный поцелуй. — Да, хён, — не вдумываясь в ответ, произнёс Чонгук. — Спасибо тебе, Чонгук-а, — прижимаясь, повторил художник. — Я правда рад, что смог тебе всё рассказать. Теперь мне стало чуть легче. Обнимая художника, Чон не чувствовал его тела, потому как попросту не ощущал своего. Юноша был далёк от тепла объятий и осознания произнесённых фраз. Он мог думать лишь об одном — Тэхён будет с ним до тех пор, пока всё не узнает и не поймёт, что он — брат Хосока, и что из-за этого он — главная преграда, которая заставит его неминуемо возвращаться в прошлое.